Читать книгу "AC/DC. В аду мне нравится больше. Биография группы от Мика Уолла"

Все это звучало в точности так, как и было на самом деле. Очень быстро написанный и записанный, атмосферный, наполненный потом и кровью, а также забавой и азартом, подпитанными холодным пивом, дорогим виски и, по крайней мере, миллионом сигарет, он местами получился даже забавным. И если американский Atlantic ожидал от группы чего-то более мягкого и приторного, подобно тому, что обычно звучало по радио в семидесятые, он был бы сильно разочарован: такие треки, как Dog Eat Dog, как будто созданы как протест Нью-Йорку и местному звукозаписывающему лейблу. «Все альбомы, которые я создал вместе с ними, были записаны примерно за двухнедельный период, – говорит Эванс. – Песни обычно писались прямо в студии. Мы никогда не записывали демо-версии. Но несмотря на все, этот альбом стал для меня переломным. Конечно, до этого ребята записали немало хороших вещей, но Let There Be Rock был альбомом, в котором группа действительно нашла оптимальную для себя продолжительность треков и то самое фирменное звучание AC/DC. Также именно в этом альбоме есть две мои любимые песни, Hell Ain’t A Bad Place To Be и Let There Be Rock. Развязность и некоторое хвастовство, которые есть в Hell Ain’t… до сих пор не оставляют меня равнодущным. Для меня этот трек – Brown Sugar AC/DC. Я имею в виду, что если вы пурист и любите, когда все гитары идеально настроены и студийная запись “стерильна”, эта песня вас убьет. Здесь гитары словно не в духе. Но все это странное ощущение от песни – это именно то, что хотели сказать AC/DC».

Полностью альбом звучит так, как будто он на грани того, чтобы стать полным хаосом. Этот альбом был записан как живая пластинка, и туда вошли все песни с достаточно сильной энергетикой, как, к примеру, шумная Overdose с ее прерывистым интро и лирикой, наводящей на мысль о символической связи, установленной в разуме Бона между любовью, наркотиками и Сильвер. Или, к примеру, еще один гимн Бона Bad Boy Boogie, он разворачивается от ноты к ноте, словно подвороты джинсов на коленях.

Вернувшись в Сидней и играя на ударных в группе The Angels, которая теперь подписала собственное соглашение с Alberts, Базз Бидструп пришел в их студию, наблюдая со стороны за тем, как играют музыканты: «Все, что они делали, было сделано с чувством. Да, это не было совершенством, это было нечто иное. Они играли рифф до того момента, как Джордж сказал: “Я думаю, эта песня у нас есть”. Это могло произойти за пять или десять минут. Я помню, что у них не было драм-машин, не было метронома, да ничего не было. Они просто забивали своим звуком Фила Рада. А если Ангус записывал соло, он включал в ход все усилители. Все это делало Джорджа и Гарри хорошими продюсерами. Они действительно могли дать группе нужный настрой, заразить ее энтузиазмом и азартом от общего дела». Позже Ангус вспоминал «дым, который буквально вываливался из гребанного усилителя» в конце песни Let There Be Rock. «Джордж же в этот момент бешено орал мне: “Не останавливайся!”». Усилитель продержался до конца песни, и все. «Он просто растаял», – хихикал Ангус. Да, это был просто один из альбомов, который был полностью готов.

Настоящим героем этого трека, по мнению Марка Эванса, был Фил Радд: «Мы сделали два дубля, и я помню, что уже в конце первого я подумал: “Филу нужно дать отдохнуть пару часов, он совсем выжат”. Но Фил сказал: “Давайте попробуем снова”. Я думал, этот парень сейчас взорвется, но он выстоял, и, как я помню, музыканты все-таки сделали второй дубль».

Группе тяжело давались поиски нового материала. Некоторые новые треки, такие как Bad Boy Boogie, изначально существовали в миниатюре. «Было название того, что это может быть, и рифф, который мы строили вокруг него, возможно, с небольшим саундчеком, – рассказывает Эванс. – Другие песни, такие как Whole Lotta Rosie, вообще поначалу не выглядели как вещи, которые могут “выстрелить”».

С ее стоккато, странным интро и хитрым вокалом, Whole Lotta Rosie стала для группы своеобразной песней-автографом, она характеризовала AC/DC примерно как Whole Lotta Love Led Zeppeline, от которой они, собственно, и взяли название трека.

Все это напоминало еще один переделанный номер, на этот раз – перепевку песни Dirty Eyes с выступления, которое состоялось четыре месяца назад. Эванс говорит: «Того, что было нужно, не произошло. Но в тот недельный период в Сиднее это вдруг превратилось в то, чем является и по сей день».

Настоящая Рози была девушкой с гор Тасмании: «Массивная девушка. Больше, чем многие из нас вместе взятые. На самом деле, я думаю, что она съела кого-то из гастрольной команды», – смеется он. Как рассказывает Ангус Янг, Бону всегда нравились крупные женщины: «Он имел обыкновение развлекаться с двумя девушками похожей комплекции, он называл их Jumbo Jets». Однако ночь с Рози была чем-то иным, говорит Эванс: «Как я помню, в мельбурнском отеле, в котором мы останавливались, был бордель, и Рози управляла им. Однажды ко мне прибежал Пэт Пикет и сказал: “Вы должны прийти и посмотреть на это! Он ее трахает!”» По словам Бона, Рози была просто «слишком большой, чтобы сказать нет». Когда Эванс последовал за Пикетом в комнату, он увидел, как говорит сам, «массивную женщину-кита, из-под которой торчала маленькая татуированная рука». «Пэт сказал: “Смотри, он где-то там!” Однако Рози действительно была очень хорошим человеком. Я не могу сказать, настоящее ли это имя, но мы знали ее как Рози, женщину с рыжими волосами».

В оригинальную австралийскую, британскую и европейскую версии альбома также была добавлена еще одна песня Бона Crabsody in Blue, однако американская звукозаписывающая компания отвергла эту запись со словами: «Это какой-то странный блюз, наполовину Ride On, наполовину – The Jack». Это была песня о сексуальных похождениях Бона с того момента, как он стал знаменитым.

Тридцать пять лет спустя юмор этой песни может показаться напряженным, анахроничным. Но если смотреть в контексте того периода, когда трек был написан – расцвета прогрессивного рока с его напыщенной лирикой и другими отличительными знаками того времени – Crabsody in Blue выглядит скорее позитивно анархичной. Однако все это оказалось слишком непонятным для американцев, и, как оказалось, еще и для японской звукозаписывающей компании, заменившей этот трек на Problem Child из Dirty Deeds, альбома, который американцы также только что отвергли.

Как обычно, минусовки были завершены уже в первую неделю записи. Бон, которому принесли кассеты с замиксованными треками без вокала, к которым он затем придумал слова, записал все свои вокальные партии на второй неделе, тогда же Ангус начал накладывать туда свои разнообразные гитарные соло. «Бон буквально заперся ото всех вместе со своими записными книжками, сочиняя лирику и подгоняя ее под минусовки, – вспоминает Эванс, добавляя с ухмылкой. – За исключением того случая, когда он ушел и не возвращался в течение двух дней…»

Конечно, эти дни Бон провел с Сильвер, которая тоже вернулась в Австралию, чтобы отпраздновать Рождество с друзьями в Аделаиде, а затем, в январе, она приехала к Бону в Сидней. Отношения Бона с Сильвер были в тот момент хороши как никогда, и Бон, конечно же, пил еще больше, чем обычно, ведь общее увлечение алкоголем только скрепляло эту пару. «Мы арендовали небольшой мотоцикл, чтобы легко перемещаться по округе, – вспоминает она. – Было несколько ночей, когда я пыталась уйти, но он снова ко мне возвращался».

В глазах окружающих Бон был более влюбленным, чем когда-либо. И больше чем когда-либо он нуждался в убежище, где мог укрыться от давления, которое на него оказывало существование в AC/DC. «Братья Янг любили Бона, это даже не обсуждается, – говорит Браунинг. – Но Бон нуждался в собственной волне, в увлечениях, свойственных любому хиппи, таких как косяки, таблетки или что-то подобное».

Несмотря на то что Малькольм время от времени тоже курил разные вещи, говорит Браунинг, братья Янг ненавидели находиться рядом с подобными людьми. «Алкоголь же – совсем другое дело, – отметил он. – Тем не менее они могли бы побить камнями любого наркомана, который попался бы на их пути. Они ненавидели это, и Бону было бы очень некомфортно в такой среде. Поэтому когда он хотел сделать что-то подобное, он уходил. Они принимали такой расклад, без проблем. Просто Бон жил совсем в ином мире, чем тот, где были Малькольм и Ангус».

Несмотря на то что Бон и Сильвер снова расстались, группа планировала вернуться в Лондон сразу после того, как работа над альбомом будет завершена. Сильвер тоже мечтала вернуться к своей одинокой жизни в Лондоне, неважно, с Боном или нет – это были отношения, которые будут существовать до тех пор, пока он этого хочет. «В дороге он иногда чувствовал себя изолированным. Таким уж был Бон, – рассказывает Эванс. – Я думаю, это, вероятно, было тем, что обычно называют депрессией. У каждого из нас бывают моменты, когда мы думаем: “Да что же я здесь делаю, черт возьми?”, вы понимаете? Но Бон, кажется, испытывал что-то подобное уже лет десять. Даже тогда, когда все мы чувствовали, что успех приходит к нам, он продолжал оставаться подавленным». Бон всегда ненадолго уходил от группы и находился в немного другой обстановке, даже с Сильвер, и он, казалось, нуждался в таком уединении больше, чем кто-либо еще.

Четвертый и, вероятно, лучший альбом AC/DC Let There Be Rock был выпущен в Австралии в марте 1977 и едва попал в Топ-20. Отзывы критиков о нем были одинаково мрачными. Заголовок в сиднейском The Sun гласил: «Что за скука!» Ян Джеффри рассказывает: «Это ранило их больше, чем то, что Америка не принимала их музыку. Их очень расстроил тот факт, что их собственная страна, кажется, позволила им провалиться».

Все это было настолько серьезно, что в итоге AC/DC отправятся в тур по Австралии только спустя несколько лет. Вместо этого они вылетели обратно в Лондон, но даже там, казалось, плыли против течения. Панк-рок теперь окончательно вступил в силу, об этом свидетельствовали дебютные альбомы The Damned, The Stranglers, The Jam и The Clash – и это только если говорить о самых смелых и выдающихся артистах. Все выглядело так, словно AC/DC вдруг смели в одну кучу с другими «динозаврами» рока, такими как Led Zeppelin и the Rolling Stones. Судьба группы, казалось, была определена.

Многие с презрением относились к особенностям игры этих двух групп. Ангус насмешливо говорил: «По крайней мере, Rolling Stones были компетентны в музыке и в своем так называемом бунтарстве». А Малькольм отмечал: «Настоящими панками были [оригинальные блюзовые] парни, которые должны были с самого начала сражаться, чтобы быть принятыми [белой аудиторией]». Он добавлял, что Бон был более диким, чем когда-либо был Джонни Роттен.

Презрение группы ко всей этой ситуации, которую они видели как нечто искусственное, еще больше подкреплялось инцидентами, подобными следующему: однажды Малькольм просто ушел со съемочной площадки после того, как австралийский телевизионный интервьюер попытался заставить его «сказать что-то возмутительное». Когда продюсер шоу пытался догнать его, умоляя вернуться и повторить эту сцену еще раз, потому что ее хотят снять более качественно, неприязнь Малькольма превратилась в настоящее отвращение. «Мы были жестче, чем кто бы то ни было из этих панков, – говорил он журналисту Сильви Симмонсу в 2004 году. – Мы привыкли сидеть здесь, смеясь над теми, кто, вероятно, был способен откусить нам голову, думая, что мы можем просто в любой момент выбить из них это дерьмо».

Вернувшись на гастроли в Британию в марте, когда журнал NME пытался заставить группу слиться с толпой вместо того, чтобы противостоять ей, Бон старался «стряхнуть пыль» с остальных: «Эти дети могут работать на долбаной фабрике всю неделю или вообще жить на пособие по безработице. На выходных они просто хотят куда-то выйти и хорошо провести время, хотят выпивать и безумствовать. Мы даем им возможность сделать это».

Легендарный американский критик и прото-панк апостол Лестер Бэнгс, находясь в Великобритании по заданию Rolling Stone, объявил, что AC/DC «так верны своим эволюционным предшественникам» рока, что их песни не просто бред вроде «держи меня за руку», а самое «вызывающее откровенное предложение и проницательная фантазия».

Как Бон говорил журналисту Melody Maker Гарри Доэтри, который сопровождал их на нескольких концертах, музыканты были очень разочарованы: «Песни отражают то, что мы есть – выпивка, женщины, секс, рок-н-ролл. То, из чего состоит наша жизнь». Единственной истиной для группы, как предполагал Бон, была дорога. Начиная их самый масштабный британский тур с шоу в Эдинбургском университете, на который были распроданы все билеты, Бон написал Dog Eat Dog в знак протеста против того, что служба безопасности слишком плохо боролась со своими неконтролируемыми фанатами. Был выпущен сингл, совпадающий с Dirty Deeds Done Dirt Cheap, дополненный более старыми треками Big Balls и The Jack, которые Atlantic умело продвигал под лозунгом: «Всем радиостанциям запрещено играть эту запись». Это не было правдой, однако только «старый добрый Пили» на Radio One решил игнорировать «запрет».

Возвращение группы в Лондон совпало с общим чувством «давайте попробуем и выйдем на новый уровень!», говорит Браунинг: «Не то чтобы группа специально делала записи “на продажу”, скорее, это просто был уровень бизнеса. Наконец-то я достиг того, что мне удалось заставить [отдел Atlantic], который отвечал за деньги на маркетинг, выделить достаточно хороший бюджет для этого альбома [LTBR]. К тому времени мы стали более агрессивными».

Сейчас, когда они уже покинули Австралию, идея в основном состояла в том, чтобы «двигаться дальше и прогрессировать», говорит Браунинг: «Их звук тоже развивался, но с каждой записью развитие давалось им все сложнее. Они медленно превращались в группу, которая имеет какое бы то ни было отношение к Америке. Они становились более крупными, более похожими на Led Zeppeline, я полагаю». По словам Малькольма Доума, эта вновь приобретенная вера, рожденная после фатального провала с американским Atlantic, сейчас была видна во всей музыке группы: «У них всегда было такое чувство, что они должны сделать что-то грандиозное. Они действительно были в этом уверены. Но к тому моменту они уже сделали невероятный прорыв в Оз. Это был не первый раз для них, но сейчас это произошло, даже несмотря на отсутствие какой бы то ни было поддержки от СМИ, одержимых панк-группами».

Восемнадцатый британский тур завершился в Лондоне в театре Rainbow в пятницу, 11 марта. Этой ночью промоутер Фредди Баннистер пригласил Дэвида Кребса, тогда совладельца одной из самых могущественных компаний по рок-менеджменту в Америке Contemporary Communications Corporation, известной просто как Лебер–Кребс по именам Стива Лебера и Дэвида Кребса, основавших ее в 1972 году. В составе ССС Кребс работал с такими американскими хард-рок-гигантами, как Aerosmith и Тед Ньюджент. Они также позиционировали себя как люди, которые находятся в центре новой волны благодаря контрактам с New York Dolls (после The Heartbreakers) и The Tubes.

Кребс не был дураком и точно знал, что именно он видел в тот день на сцене Rainbow: группу со всеми задатками суперзвезд, которая пока абсолютно неизвестна в Америке. Он познакомился с Майклом Браунингом в ту же ночь. «Мы обсуждали, что AC/DC могут придумать для его шоу в США, – говорит Майкл. – Включая тур Aerosmith и его техасский фестиваль. И то и другое в итоге удалось».

Когда Кребс сказал, что может присоединиться к американской команде менеджеров группы, Майкл воспринял эту идею тепло, однако у него была одна загвоздка. Он рассказывает: «Я был очень рад, что у меня хорошие отношения с Дэвидом. Мы вдруг встретились примерно через год, чтобы обсудить совместную работу. Там был и Питер Менш, и потом он за моей спиной сообщил группе подробности нашего разговора, которые, как мне казалось, им не следовало знать. Это подорвало мое доверие к нему. Если бы Дэвид не привлек Менша, сделка, скорее всего, состоялась бы». Менш не комментировал эту ситуацию, но какой бы ни была причина, по которой сделка отменилась, это был не последний раз, когда Браунинг встретился с Питером Меншем.

В тот же день, когда состоялось шоу в Rainbow, в Австралии вышел альбом Let There Be Rock с их последним синглом Dog Eat Dog. Они чувствовали, что австралийская публика и СМИ относятся к ним с апатией, поэтому очень неохотно снимали короткое шоу с этой песней в студиях BBC в Хартфордшире для юбилейного 100-го выпуска Countdown с Лео Сайером, затем в № 1 в Оз с When I Need You. Все это было для них отвратительным. Вместо своих обычных выступлений с голым торсом Бон вынужден был одеваться так, как будто жутко простудился в изменчивую лондонскую погоду и поэтому носит меховую куртку. Ангус же отказался от любимой школьной формы в пользу сине-белой футболки с капюшоном. Это был долгий день съемок, когда напитки текли рекой, но после того, как алкоголь закончился, все поспешили уйти.

В апреле они полетели на открытие тура Black Sabbath из 12 выступлений. Казалось, это должно было быть особым шагом в их карьерной лестнице – новое оборудование куплено, дополнительные сотрудники гастрольной команды, которые помогли бы им справляться с возросшей нагрузкой, – наняты. Однако несмотря на то, что все вроде бы так хорошо начиналось, в итоге ситуация превратилась в еще одну катастрофу. На первом шоу в Париже «все снаряжение взорвалось», жаловался Ангус. Он был очень расстроен: «Мы успели отыграть примерно 20 минут, а потом сцена буквально разрушилась». С этого момента отношения между двумя группами стали напряженными. Однако Бон все равно оставался частым посетителем раздевалки Sabbath, где они зависали вместе с Оззи, который разделял его вкусы по поводу обуви, которую тот носил на сцене, а потом музыканты еще и нередко пили вместе. Тур закончился раньше времени, когда AC/DC были уволены после некоего конфликта между Малькольмом Янгом и Гизером Батлером.

История, которую все окружающие рассказывали еще много лет, заключалась в том, что Гизер по глупости поднял нож на Малькольма в баре отеля, где они останавливались в Швеции, и что Малькольм отреагировал на это так, как можно было ожидать. Несчастный басист Sabbath! По правде говоря, это была расческа-гребешок с игрушечным ножом, но в любом случае на следующий день AC/DC летели домой.

Вернувшись в Лондон в мае, Марк Эванс был следующим, кто почувствовал на себе холодный ветер перемен, когда Майкл Браунинг позвал его на собрание группы, где Эвансу сказали, что в его услугах больше не нуждаются. Эванс говорит, что это был «вопрос обязательств», добавляя, что «никто не был так предан группе, как братья Янги». «Я уделял слишком много внимания социальной, а не музыкальной стороне вопроса, наверное, в этом и была проблема», – отмечает он. Такое поведение вряд ли могло нравиться братьям. И правда, Ангус не считал Эванса басистом. Малькольм соглашался с этим, поэтому Эванс затыкался и делал все, что ему говорили, и в итоге все тяжелые басовые партии в альбоме играл Джордж.

Ситуация была очень похожа на то, что ранее произошло с Дейвом Эвансом, а еще раньше – с Колином Берджессом. Ровно в тот момент, когда Малькольм понял, что Марк бесплатно разъезжает с ними по миру, но при этом не вносит заметного вклада в дела группы, дни Эванса были сочтены. Сам Эванс соглашается, что «выпивка и болтовня» не помогли ему остаться в группе. Он смеется: «Этого бы не произошло до концерта, но после него я понял, что выйду из раздевалки через пять-десять минут – и все. Если бы все было хорошо, я бы сказал им: “Ребята, классный концерт, увидимся!”» Он чувствовал, что поворотный момент наступил после финального шоу в Rainbow. «На сцене тогда были некоторые проблемы со звуком. Все началось хорошо, но это было не обычное сумасшествие. Когда я вернулся в раздевалку, в VIP-баре неподалеку меня ждали множество научных сотрудников (поклонниц). Я просто взял свою одежду, вышел из раздевалки и сказал что-то вроде: “Увидимся в баре, ребята!” Никто ничего не ответил. Сейчас я думаю, что действительно должен был остаться там на более долгое время. Если вы не хотите быть козлом отпущения, не выходите из комнаты первым после дерьмового концерта. Но мне тогда был 21 год, и я так глубоко не задумывался».

Ян Джеффри говорит: «Это могло произойти по любой причине. Малькольм мог снять его с рельс в любой момент. Ему нравилось не только выпить, но и покурить, а если человек совмещал обе эти привычки… Я видел гнев внутри группы, не говоря уже о людях снаружи. Если он думал, что с ним ничего не случится, или говорил кому-то, что даже не знал о подобных планах группы… нууу». Ухудшало ситуацию и то, что Марк очень тосковал по дому. «Он хотел уйти, потому что там уже тогда была нездоровая атмосфера. А Марк был таким человеком, который будет пить, если все остальные это делают. Пару раз музыканты серьезно ссорились. Я не хочу сказать, что это были целые кулачные бои, но ударить друг друга они могли. В конце концов, когда они решили остаться в Лондоне, наступило идеальное время сказать ему, что он уходит».

Прослушивания на роль нового басиста начались незадолго до того, как самолет Эванса приземлился в Мельбурне. В числе первых кандидатов был Гленн Мэтлок, недавно уволенный из Sex Pistols, как шутили музыканты, «за любовь к The Beatles», и случайный собутыльник Малькольма и Яна в Варрингтоне.

Но этого бы «никогда не произошло», говорит Джеффри. Гленн уже был знаменит, причем в Британии он был более известен, чем кто-либо из братьев Янг. Также Мэтлок считал себя автором песен, и некоторая доля его проблем в Pistols – фрустрация из-за того, что он не получил признания за написание лучших песен группы. Но Малькольм и Ангус были не теми людьми, которые бы допустили такого большого вмешательства в их музыку. И если Гленну было сложно работать даже с Джонни Роттеном, то что говорить о Малькольме.

Также было предположение, что группа может «украсть» 18-лет-него Пола Грея из Eddie и the Hot Rods. Но, опять же, the Rods, известные как панки, которые уже не вернутся к «року из пабов», уже достигли популярности – по крайней мере, в Британии, – сравнимой с AC/DC. Для братьев было невыгодным привлекать к работе парня, чьи музыкальные способности – не лучше, чем у Эванса, а желания общаться вместо работы – даже больше.

Это было время, когда группа без особого энтузиазма сидела в своей маленькой потрепанной репетиционной комнате, прослушивая серию безнадежных музыкантов, которые не вот чтобы хорошо играли, но почему-то постоянно по ошибке принимали AC/DC за панк-группу Джона Пила. Или, что еще хуже, им встречались безнадежные басисты, воспитанные на музыке Стенли Кларка, которые считали, что бас – ведущий инструмент. Малькольм же хотел «просто парня, на которого можно положиться, который будет делать то, что ему говорят, и сможет успевать за ним и Филом», как говорит Ян Джеффри.

Также был момент, когда Малькольм усиленно охотился за бывшим басистом Manfred Mann’s Earth Band Колином Пэттенденом. Когда музыканты играли в Randwick Racecourse в Сиднее несколько лет назад, братья были очень впечатлены тем, что Пэттенден, несмотря на порванную струну, продолжил, не пропустив ни такта. В тот момент испуганный техник подошел к нему сзади, устанавливая новую струну прямо в середине песни. Майкл Браунинг был в ужасе. Да, он понимал, что Пэттенден вполне себе «хороший музыкант», но он казался ему слишком бодрым и, возможно, мог бы затмить остальных участников группы.

В итоге решение пришло в лице англичанина – помощника басиста по имени Клифф Уильямс. Рожденный в Ромфорде, на окраине Лондона, 14 декабря 1949 года, он провел подростковые годы, сформировавшие его как музыканта, в Ливерпуле, куда его семья переехала, когда мальчику было 11. «Это было потрясающе… все это время в Merseybeat… Каждый и даже собака старались быть в группе, чтобы нравиться девчонкам». Уильямс начал играть почти как профессионал, когда ему было 13, пробираясь в пабы и притворяясь, что он старше. Он ушел из школы и работал в металл-магазине примерно год, «искренне ненавидя все это». Затем, летом 1967-го, его пригласили в Лондон на три недели. Там он играл в клубах «с разными дерьмовыми группами», например с Джейсоном Эдди и его Rock And Roll Show. Затем его мини-тур подошел к концу, но после него он больше никогда не возвращался домой. Он жил в очень жестких условиях, спал в картонных коробках под Лондонским мостом. Затем он нашел работу мерчандайзера в супермаркете, в оставшееся время играя на басу с Delroy Williams Soul Show.

Вдруг он осознал, что играет сессии с кем-то более влиятельным, например, с Алексисом Корнером, джазменом на уровень выше неизвестных молодых музыкантов, с которыми Клифф выступал до этого. Однако большую часть времени Уильямс просто болтался, ожидая, что произойдет что-то важное. А затем он вдруг взбодрился и присоединился к рекламе в Melody Maker, с 18-летним гитаристом Лори Вайсфилдом – позже Вишбон Эш. Вместе они сформировали недолго просуществовавшую группу Sugar. Когда эта затея не удалась, парни вместе с их приятелями, певцом Миком Стаббсом и барабанщиком Миком Куком, создали группу Home. Позже Уильямс рассказывал: «У нас было несколько альбомов за пределами Англии, также мы делали еще всякие небольшие штуки, но никогда не заходили слишком далеко». На самом же деле, их дебютный альбом, названный Pause For A Hoarse Horse, выпущенный в августе 1971 года, привел их к выступлениям на разогреве у крупных артистов, таких как Led Zeppelin и The Faces.

Второй альбом, названный просто Home, журнал Melody Maker описывал как один из заслуживающих внимания альбомов 1972 года, однако продажи, вопреки хвалебным описаниям, не были высокими. Третий альбом – осознанный концептуальный The Alchemist (в основе которого лежал рассказ «Рассвет магии»), вышедший в 1973 году и названный изданием Disc «гениальной работой», который, однако, тоже не смог занять достойное место в британских чартах. В этот момент Стаббс сдался, и группа развалилась. Однако Клифф и Лори не собирались так просто опускать руки. В этом же году они съездили в тур по Америке на разогреве у шоу Эла Стюарта.

«Мы просто хотели попасть в Америку и почувствовать все это на себе! Тем не менее после этого все развалилось, и Лори ушел ради группы Wishbone Ash». Уильямс начал работать с новым коллективом под названием Bandit, но эти музыканты особо ничего не делали, поэтому группа тоже развалилась после выпущенного в 1977 году альбома.

Примерно в то же время Клиффу позвонил приятель Джейми Лизерленд, который тогда играл в известных джаз-рок-бендах, и позвал Уильямса на прослушивание AC/DC. В тот момент Клифф находился в неуверенности: может быть, он уже сделал все, что мог. Он был неплохим музыкантом, но он знал, что судьба уже давала ему шансы, а он ими не воспользовался. В тот момент ему было 27, и он был довольно стар, чтобы снова начинать все с нуля, с какими-то малознакомыми ребятами из колоний, как об AC/DC в тот момент думали большинство участников лондонской сцены. Однако Лизерленд сумел воодушевить приятеля, и Клифф, у которого все равно не было особо никаких других занятий, приехал на прослушивание в середине мая 1977. Тогда Браунинг был очень обеспокоен тем, что группа выберет «свеженького» Уильямса вместо талантливого, но слишком дерзкого Колина Пэттендена, с которым он провел несколько дней перед прослушиванием Клиффа и которого «натаскивал» лично.

Уильямс никогда не слышал музыку AC/DC, никогда не видел, как они играли, кроме одного смутно запомнившегося ему телевизионного фрагмента (возможно, прошлым летом ему его показывал Марк Болан). Когда Клифф покинул репетиционную комнату в Виктории в первый день, Браунинг с облегчением сказал: «О, чуваки, он сделал именно то, что мы искали!» Тем не менее его не взяли сразу – потом были еще прослушивания и даже тестовое исполнение песен AC/DC, таких как Live Wire. Опять же Малькольм и Ангус по итогам этих испытаний сообщили Браунингу о своих выводах, и снова Клифф оказался тем, что они искали.

В то время они работали еще над парой сценических «джемов», причем это был скорее не материал AC/DC, а просто очередной проект под управлением Малькольма. Ян Джеффри вздыхает: «Когда Клифф присоединился к группе, Малькольм сказал ему: “Ты стоишь здесь, и я стою здесь. Когда тебе нужно спеть, ты ходишь вперед и назад и не смотришь по сторонам. И это, черт возьми, все, что от тебя требуется”. Знаете, они вместе подходили к микрофону, они стояли там вместе, а иногда Малькольм просто оборачивался и уходил назад. Однако Клиффу никогда не было позволено так делать. Малькольм установил такое правило: “Ты никогда не поворачиваешься спиной к зрителю, уяснил?”» Клифф действительно уяснил, и Майкла Браунинга попросили сделать официальное предложение о работе новому басисту, позвонив ему вечером пятницы, 27 мая.

Так у AC/DC появился басист, который мог делать ровно то, чего они от него хотели: хорошо играть, сносно петь и делать то, что ему, черт возьми, говорят. Тогда Малькольм праздновал свою победу, а Ангус просто зажег еще одну сигарету. А какая реакция была у Бона? Неизвестно. Он ничего не говорил по этому поводу. Кроме того, он, вероятно, уже закидывался чем-то на Глостер-Роуд вместе с Сильвер…

Первым, что сделал Клифф Уильямс, присоединившись к AC/DC, было получение рабочей визы, которая могла позволить ему путешествовать с группой в Австралию, где они выступали в июне 1977 года, готовясь к началу их первого американского тура, который должен был состояться в июле. Когда австралийское посольство в Лондоне отказалось давать Клиффу визу, AC/DC это не остановило. Они все равно взяли Уильямса с собой.

К 1977 году весь дом, построенный AC/DC, каким бы он ни был, выглядел рухнувшим. Несмотря на то что международный релиз Let There Be Rock был далек от впечатляющего коммерческого успеха, он мог бы изменить их положение. Но его ждал относительный провал в Австралии, где было продано менее 25 тысяч копий, и диск едва попал в топ-20, и это был худший результат среди «домашних» продаж пластинок группы.

С другой стороны, этот альбом был первым, который попал в британские чарты, пусть и под скромным номером 17.

Он был выпущен в Британии в обновленной версии еще раз. Оригинальная австралийская и американская обложка была оформлена довольно просто: черно-белое изображение левой руки, держащей гитарный гриф. На самом деле, эта рука принадлежала не Ангусу или Малькольму, а гитаристу Крису Тернеру, который тогда выступал в составе австралийского бенда Bufaf lo. Английская версия была лишь немного интереснее: на обложке был изображен цветной снимок группы в полном составе, в профиль, со стороны сцены. И, хотя это вряд ли того стоило, вскоре этот снимок заменил оригинальный во всех версиях альбома.