Текст книги "Секретари. Региональные сети в СССР от Сталина до Брежнева"

Как показывают приведенные выше факты, письмо Глушкова, в котором он настаивал на особой ценности партийных работников и их праве на соответствующее материальное поощрение, не было личным мнением одного функционера. Представители советской номенклатуры не только словами, но и действиями выказывали претензии на материальные преимущества, нередко распространяя их далеко за рамки формальных предписаний о размерах зарплат и пайках для работников аппарата. В тех случаях, когда речь шла о жилье, автомобилях или других подобных благах, связанное с привилегиями и высоким социальным статусом потребление фактически выставлялось напоказ, делая зримыми границы, отделявшие номенклатуру от обычного населения. Такое положение подрывало эгалитарные идеологические постулаты советской власти, поэтому злоупотребления (но не формально установленные привилегии) периодически фиксировались и преследовались или по крайней мере осуждались. Вместе с тем документы не позволяют считать такие действия центральных властей активными и масштабными. В конце концов, все номенклатурные работники, и в центре, и на местах, плыли в одной лодке и осознавали себя частью советского народа, но только особой. Партия все более заметно функционировала как «карьерная машина», «увязывавшая экономические стимулы с политической стабильностью режима»[331]331
  Belova E., Lazarev V. Funding Loyalty. P. 73, 78.


[Закрыть].

Злоупотребления советских функционеров, включая местных руководителей, вовсе не ограничивались сферой распределения и присвоения потребительских ресурсов. Многочисленные отклонения от формальных директив и процедур, нарушения законов, как вынужденные, так и злостные, были постоянным спутником их деятельности как администраторов. Вместе с тем, как показывают документы, такие нарушения далеко не всегда осуждались в самой номенклатурной среде. Члены номенклатурного сообщества были достаточно терпимы к собственным «слабостям» и нередко покрывали проступки и преступления друг друга, помогали своим коллегам так или иначе избежать ответственности. Относительная защита от наказаний была характерной чертой номенклатуры как особого социального слоя. Как было показано во второй главе, в определенной степени это было результатом снисходительной политики центра.

Существовало несколько причин укоренения номенклатурного иммунитета. Ключевую роль играло вполне понятное и очевидное стремление работников аппарата (как и обычных граждан) избежать репрессий, быть уверенными в собственной безопасности и безопасности своих семей. Память о масштабных арестах и расстрелах 1930‐х годов была свежа. Сделав стремительные карьеры на волне уничтожения своих предшественников, новое номенклатурное поколение не хотело повторения их судьбы. Хорошо зная реальности системы, партийно-государственные функционеры зачастую не проводили границы между крупными и мелкими нарушениями законов, поскольку на практике преследования обычных должностных злоупотреблений с легкостью перерастали в масштабные политические дела, поглощавшие и правых, и виноватых. Советская система государственной централизованной экономики была выстроена таким образом, что постоянно воспроизводила противоречия и нестыковки, которые было трудно или даже невозможно преодолеть, действуя в рамках жестких законов. Администраторы разных уровней постоянно сталкивались с дилеммой: получить результат, пренебрегая законами, или же придерживаться законов, отказываясь от результата. Распространенность подобных «нарушений во благо» была дополнительным аргументом в пользу номенклатурного иммунитета.

Свою роль, несомненно, играла также и общая самооценка номенклатуры, рассматривавшей незаконное присвоение материальных ресурсов как правомерное вознаграждение за заслуги, а должностные злоупотребления как неотъемлемую часть властных полномочий. Таким образом, непредсказуемость репрессивных кампаний и жестокость советских законов вели к объяснимому результату – правовому нигилизму и массовому игнорированию правил и законов. В то время как рядовые граждане стремились обходить государственные предписания в повседневной жизни, номенклатура, имевшая для этого определенные возможности, шла дальше и фактически боролась за ограничение действия законов в своей среде. Послевоенная репрессивная политика давала для этого немало оснований.

Несмотря на некоторое сокращение числа массовых арестов и расстрелов по политическим делам по сравнению с годами Большого террора, интенсивность репрессий оставалась высокой за счет усиления криминализации нарушений в экономической сфере. Например, многие сотни тысяч человек были приговорены к значительным срокам заключения по указам о хищениях государственной и личной собственности, принятым в июне 1947 года. Минимальный срок отбывания наказания за хищение государственной собственности был увеличен одномоментно с шести месяцев до семи лет. Приговоры выносились за кражу самого незначительного количества продовольствия или других ресурсов. К моменту смерти Сталина более 40 % всех заключенных были осуждены по июньским указам 1947 года о хищениях[332]332
  Соломон П. Советская юстиция при Сталине. М.: РОССПЭН, 2008. С. 390–431; Gorlizki Y. Theft under Stalin: A Property Rights Analysis // Economic History Review. 2016. Vol. 69. № 1. P. 301–303; Cadiot J. La société des voleurs. Propriété et socialisme sous Staline. Paris: Editions de l’Ecole des Hautes Etudes en Sciences Sociales, 2021; История сталинского Гулага. Конец 1920‐х – первая половина 1950‐х годов. Собрание документов в 7 томах. Т. 4 / Ред. А. Б. Безбородов. М.: РОССПЭН, 2004. С. 131.


[Закрыть]. В определенной степени с ростом осуждений за экономические преступления были связаны масштабные исключения из партии. Всего с 1946‐го по 1951 год из ее рядов были изгнаны около 740 тысяч человек – примерно каждый восьмой[333]333
  Cohn E. The High Title of a Communist. P. 38.


[Закрыть]. Для многих это был тяжелый удар, означавший утрату социального статуса (нередко и средств существования) и потенциальную угрозу ареста.

На этом фоне в послевоенные годы наметились две противоположные линии действий региональных партийных руководителей. Как было показано во второй главе, сами местные секретари могли использовать исключение из партии как способ воздействия на подчиненных, особенно на низовом уровне. Одновременно все более заметными становились практики круговой поруки и защиты членов сетей от судебных преследований. Как пишет Жюльет Кадио, «защита своих кадров представляла собой неявный местный ответ на репрессивные антикриминальные меры конца 1940‐х годов». Посредством вмешательства в работу судов «члены партии и номенклатура стремились уберечься от жестоких государственных репрессий… и обеспечить партийным кадрам подобие стабильности и спокойствия в крайне репрессивном контексте»[334]334
  Cadiot J. Equal Before the Law? Р. 260, 266.


[Закрыть].

Директивной базой для таких действий были правила, установленные после завершения Большого террора с целью некоторой стабилизации разрушенного репрессиями аппарата и уменьшения влияния госбезопасности. Так, постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 1 декабря 1938 года о порядке согласования арестов предусматривало, что аресты членов и кандидатов ВКП(б) допускались только по согласованию с первыми секретарями (а в случае их отсутствия – вторыми секретарями) районных, городских, краевых, областных комитетов или ЦК компартий союзных республик[335]335
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1004. Л. 6, 51; Лубянка: Сталин и главное управление госбезопасности НКВД, 1937–1938 / Сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плотников. М.: МФД, 2004. С. 624–625.


[Закрыть]. Эта норма действовала до декабря 1962 года, после чего она была отменена Хрущевым на волне его борьбы с аппаратом. Кроме того, существовало неформальное правило, периодически подкрепляемое различными решениями центра, согласно которому члены партии должны были исключаться из партии до их предания суду[336]336
  Cadiot J. Equal Before the Law? Р. 249, 254–255, 255, 258.


[Закрыть].

Фактически процедура привлечения к уголовной ответственности, ареста и осуждения члена партии никогда не была четко прописана. Причиной этого являлась многозначность данной политико-правой коллизии. На практике совершенно невозможно было совместить требование исключения из партии до предания суду и право гражданина на признание его виновности только в результате судебного разбирательства и подтверждения судебного решения всеми апелляционными инстанциями. Было неясно, на какой стадии требовалось согласие партийного комитета – непосредственно в случае ареста или в момент возбуждения уголовного дела, которое, как правило, вело к аресту и т. д. Местные руководители получали возможность использовать эту неопределенность в своих интересах, не допуская уголовных преследований членов партии[337]337
  Ibid.; Кадио Дж. Правовые практики. С. 343–347; Cohn E. Policing the Party; Hooper C. A Darker «Big Deal»; Федоров А. Н. Взаимодействие партийных органов и прокуратуры.


[Закрыть].

Конечно, это не касалось всех обвиняемых в преступлениях коммунистов. Рядовых членов партии с большей легкостью отправляли в лагеря, не обращая внимания на их партийный статус. Так, в Великолукской, Мурманской и Воронежской областях до двух третей местных коммунистов, подвергшихся уголовным преследованиям, были преданы суду без ведома местных парторганизаций[338]338
  Cohn E. Policing the Party. P. 1913, 1922; Idem. The High Title of a Communist. P. 131–132, 134, и 120–121, 123.


[Закрыть]. Вместе с тем руководители регионов были склонны вмешиваться в такие дела в тех случаях, когда обвинения предъявлялись представителям номенклатуры. Вероятность партийной интервенции в уголовный процесс находилась в явной зависимости от степени старшинства обвиняемого и его положения в региональной иерархии.

Распространенным методом партийной защиты было требование согласования уголовных преследований членов партии уже на этапе возбуждения уголовных дел. Хотя такие претензии не соответствовали букве постановления о согласовании арестов, они вполне отвечали его духу, что облегчало использование данной меры[339]339
  ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 32. Д. 11. Л. 100–103, 233–244, 291–295, 311–321.


[Закрыть]. Фактически во многих регионах, говоря словами одного из руководителей союзной прокуратуры, решение вопроса о привлечении членов партии к уголовной ответственности оказалось «изъято из компетенции судебно-прокурорских органов»[340]340
  Там же. Л. 240.


[Закрыть]. Многочисленные документы дают представление о неформальном партийном вторжении в уголовный процесс.

Самым простым видом подобного вмешательства были прямые запреты на привлечение к уголовной ответственности того или иного члена партии. Прежде всего они действовали в отношении руководящих работников или функционеров, злоупотребления которых не были, по мнению партийных властей, слишком серьезными и/или допускались в «интересах дела». Так, первый секретарь Ульяновского обкома И. Н. Терентьев в 1947 году запретил преследовать одного из председателей райисполкома, обвиненного в хищениях и незаконном снабжении руководящих работников района. Несмотря на сигналы областного прокурора в центр и длительную переписку по данному вопросу с Прокуратурой РСФСР, Терентьев остался непреклонен[341]341
  Там же. Л. 34.


[Закрыть]. Таким же образом в связи с отсутствием согласия обкома на предание подозреваемого суду было прекращено дело председателя Ульяновского облисполкома. Не имея прав на вождение машины, он сел за руль и сбил двух женщин, которые получили при этом травмы[342]342
  Там же. Л. 35.


[Закрыть]. В архивах можно найти большое количество и других аналогичных примеров. Обобщая такие факты, главный прокурор железнодорожного транспорта в феврале 1949 года сообщал генпрокурору СССР: «Участились случаи, когда отдельные работники местных партийных органов выступают в защиту лиц, совершивших преступления, возражая против их предания суду, а иногда даже требуя отзыва дел из судебных органов, либо прекращения дел судами»[343]343
  ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 32. Д. 11. Л. 233.


[Закрыть].

Если речь шла о серьезных преступлениях и прямое запрещение на привлечение к суду в этом случае было опасно, применялись другие методы защиты. Партийные руководители могли, например, требовать вынесения мягких приговоров. В той же Ульяновской области в 1946 году под давлением обкома к трем годам заключения с применением амнистии был приговорен директор Краснореченского спиртзавода, хотя рядовые фигуранты этого дела получили более суровое наказание в виде расстрела или разных сроков заключения. По протесту областного прокурора приговор был отменен Верховным Судом РСФСР за мягкостью. При вторичном рассмотрении дела секретарь обкома по кадрам вызвал председательствующего по делу члена областного суда вместе с председателем областного суда и предложил вновь вынести директору наказание, не связанное с лишением свободы. В ответ на возражения он заявил, что это мнение бюро и пригрозил судье исключением из партии. При этом он добавил, что областной прокуратуре дано указание не вносить на этот раз протест. В результате директор был осужден к двум годам лишения свободы с применением амнистии[344]344
  Там же. Л. 36.


[Закрыть]. В Верховном Суде Узбекистана дважды рассматривалось дело руководителей республиканского треста каракулеводческих совхозов. Под давлением руководящих работников ЦК Компартии Узбекистана суд выносил оправдательные приговоры. Оба раза их отменял Верховный Суд СССР. Тогда в республике просто положили дело под сукно. При этом главный обвиняемый был выдвинут на пост заместителя министра сельского хозяйства Узбекистана[345]345
  РГАСПИ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 57. Л. 9.


[Закрыть].

Если все-таки работника не удавалось защитить от осуждения, его могли быстро освободить из заключения. Скандальный случай произошел в Красноярском крае в 1947–1948 годах. Директора одного из золотодобывающих предприятий Сергеева, распоряжавшегося значительными дефицитными ресурсами, обвинили в хищениях. Руководство Красноярского крайкома пыталось спасти его от суда. Однако в сентябре 1947 года Сергеев был все же приговорен к минимально возможным семи годам лишения свободы, хотя ему угрожал расстрел. Не имея возможности смягчить судебное решение, руководители крайкома решили бороться другими способами. По требованию второго секретаря крайкома С. М. Бутузова Сергеев, которого крайком не исключил из партии даже после осуждения, был освобожден из-под стражи под поручительство трех коммунистов и скрылся. Видимо, красноярские руководители рассчитывали, что Сергеева не будут искать. Однако представитель Министерства государственного контроля в крае написал рапорт в Москву, что привело к проверке дела Прокуратурой СССР. Приговор в отношении Сергеева был признан неоправданно мягким. В мае 1948 года генеральный прокурор СССР сообщил об этом случае секретарю ЦК А. А. Жданову. Причем, как следовало из этого письма, Сергеев к тому моменту так и не был найден[346]346
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 131. Д. 44. Л. 14–15, 18–20, 37.


[Закрыть]. Документы о дальнейшей судьбе беглеца обнаружить не удалось. Однако Бутузов, на которого была возложена ответственность за этот скандал, продолжал делать успешную карьеру в партийном аппарате, став через два года первым секретарем Красноярского обкома.

О широком распространении злоупотреблений в номенклатурной среде на местах, а также о круговой поруке чиновников свидетельствовали многочисленные нарушения в ходе денежной реформы, объявленной 14 декабря 1947 года. Реформа имела ярко выраженный конфискационный характер. Она предусматривала изъятие старых денежных купюр и лишь частичное их возмещение новыми. Обмен денег, находившихся на руках у населения, производился из расчета десять старых рублей за один новый. Вклады, имевшиеся на день реформы в сберкассах, пересчитывались по более выгодным курсам. Понятно, что в таких условиях все кто мог (а руководящие работники обладали такими возможностями) пытались внести деньги в сберкассу задним числом. Истинный масштаб таких операций неизвестен. Однако, как свидетельствуют документы, они имели отношение к значительной части региональных руководителей разных уровней.

В ряде случаев списки нарушителей закона возглавляли высокопоставленные руководители. В Карело-Финской ССР деньги в кассу задним числом внес первый секретарь ЦК компартии республики[347]347
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 131. Д. 44. Л. 204–205.


[Закрыть], в Молдавской ССР – председатель Совета Министров[348]348
  Там же. Ф. 573. Оп. 1. Д. 32. Л. 4–6, 171–178.


[Закрыть], в Калужской области и Удмуртской АССР – первые секретари обкома, в Воронежской области – председатель облисполкома[349]349
  Там же. Ф. 17. Оп. 122. Д. 308. Л. 180.


[Закрыть], в Черниговской области – первый и второй секретари обкомов, председатель облисполкома и три его заместителя[350]350
  Советская жизнь. 1945–1953 / Ред. Е. Ю. Зубкова. М.: РОССПЭН, 2003. С. 580–581.


[Закрыть], в Свердловской и Молотовской области – начальники областных управлений МГБ и МВД, председатель Свердловского горисполкома[351]351
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 308. Л. 181; Лейбович О. В городе М. С. 99–108; Общество и власть. Российская провинция. 1917–1985. Свердловская область. Документы и материалы. Т. 2. 1941–1985 / Сост. Е. Ю. Баранов и др. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2006. С. 276–282.


[Закрыть]. Значительным было количество обвинений, предъявленных районным работникам, включая руководителей прокурорских органов, управлений МВД и МГБ, которые сами должны были следить за исполнением законов[352]352
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 88. Д. 900. Л. 177; Советская жизнь. С. 578.


[Закрыть].

Вместе с тем вскрытые нарушения составляли лишь вершину айсберга. Уже в начале 1948 года Управление ЦК ВКП(б) по проверке партийных органов отмечало, что «некоторые партийные органы на местах затягивают рассмотрение дел, связанных с нарушением закона о денежной реформе, а в отдельных случаях даже берут под свою защиту „больших“ партийных и советских работников, перекладывая всю тяжесть вины на второстепенных лиц»[353]353
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 308. Л. 183.


[Закрыть]; «многие обкомы партии весьма либерально относятся к руководителям партийных и советских органов, вставших на путь обмана государства и скомпрометировавших себя при проведении денежной реформы. В то время как многие работники финансовых органов за допущенные ими злоупотребления привлекаются к уголовной ответственности, значительная часть руководящих работников партийных и советских органов остается по существу безнаказанной»[354]354
  Советская жизнь. С. 579; О различных аспектах кампании наказаний за нарушения правил проведения денежной реформы на материалах Ленинграда см.: Болдовский К. А. Денежная реформа 1947 г.


[Закрыть].

Впрочем, пример такого либерализма подавали центральные власти. Так, в Калужской области 6–7 февраля 1948 года было устроено показательное заседание выездной сессии Верховного Суда РСФСР, на котором заведующий областным управлением финансов был приговорен к 20 годам лишения свободы, заведующий областной и городской сберкассой – к 15 годам, а бухгалтер сберкассы – к 10 годам[355]355
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 308. Л. 183.


[Закрыть]. Однако первый секретарь Калужского обкома И. Г. Попов, вовлеченный в те же махинации, был только снят с работы и исключен из партии. Более того, вскоре он был прощен и занимал различные руководящие должности. При этом важно отметить, что судьба Попова не была типичной. Скорее всего, достаточно строгое наказание в отношении него было принято по совокупности причин – за плохую работу и злоупотребления в целом[356]356
  Подробнее о Попове см. главу 2.


[Закрыть]. Многие другие руководители отделались лишь небольшим испугом. Массовые нарушения закона о денежной реформе не стали причиной широкой кампании, связанной с кадровыми чистками, хотя и предоставляли для проведения такой акции все необходимые поводы.

В целом значительный размах нарушений закона в период проведения денежной реформы, а также последующий саботаж борьбы с этими нарушениями были важными свидетельствами сплоченности регионального номенклатурного сообщества и его готовности отстаивать свои интересы. Своеобразным символом этой сплоченности могли служить действия руководства Кременчугского горкома партии. С разрешения первого секретаря горкома на следующий день после объявления реформы в аппарате был проведен коллективный сбор денег у сотрудников. Собранные средства сдали в банк на текущий счет одной из городских промышленных организаций как выручку от продажи товаров. Это позволило сотрудникам горкома получить свои деньги в полном объеме[357]357
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 308. Л. 182.


[Закрыть].

Присутствие среди обвиняемых в нарушениях закона о денежной реформе заметного количества работников МГБ, МВД, прокуратуры и других структур, призванных наблюдать за соблюдением законов, объясняет относительную легкость осуществления злоупотреблений как в данном конкретном случае, так и в целом. Имеющиеся документы позволяют говорить о нарастании в послевоенный период так называемых «местных влияний»[358]358
  Этот термин применялся официально со ссылкой на цитату, принадлежавшую Ленину: «Местное влияние является одним из величайших, если не величайшим противником установления законности и культуры». См., например, одну из записок, подготовленную прокуратурой: ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 32. Д. 11. Л. 243–244.


[Закрыть] на деятельность судебно-прокурорских органов.

У прокурора или судьи, который подвергался давлению со стороны сетей, были два возможных варианта действий. Первый – вписаться в сеть и действовать по ее правилам. Это позволяло пользоваться преимуществами сетевой поддержки и круговой поруки, но угрожало крупными неприятностями в случае скандального развития событий и вмешательства центра. Второй путь – противодействие «местным влияниям» при помощи апелляции к вышестоящим структурам. Это неизбежно порождало конфликты с местными властями, которые могли вызвать отзыв прокурора или судьи из данного региона или даже снятие его с должности. Однако тактика противодействия имела свои плюсы и, прежде всего, давала определенные гарантии от обвинений в недолжном исполнении обязанностей. В конце концов, как отмечает П. Соломон, «местным прокурорам не оставалось ничего иного, как самим искать золотую середину, свою собственную формулу поведения, которая бы удовлетворила обоих хозяев, несмотря на то, что их требования иногда противоречили друг другу»[359]359
  Соломон П. Советская юстиция при Сталине. С. 285.


[Закрыть]. Похоже, однако, что эта золотая середина все больше сдвигалась в пользу сотрудничества с местными властями. А во многих случаях ее поиски даже не начинались.

У руководителей региональных партийных комитетов было много средств для воздействия на судебно-прокурорских работников. Не стоит забывать, что судьи и прокуроры, сотрудники органов госбезопасности (как и многие другие функционеры центральных ведомств на местах) подчинялись секретарям по партийной линии, входили в обкомовскую номенклатуру[360]360
  Так, например, в Пензенской области в 1947 году в номенклатуру обкома входили 54 должности в областном управлении МВД, включая такие ключевые позиции, как начальники и заместители начальника областного и начальники городских и районных отделов (ГАПО. Ф. 148. Оп. 1. Д. 1703. Л. 80).


[Закрыть]. В случае любых разногласий им напоминали о руководящей роли партии («Прокуроры думают, что они стоят над партией», – заявлял, например, секретарь Бобруйского обкома[361]361
  ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 32. Д. 11. Л. 236.


[Закрыть]) и угрожали исключением из ее рядов. Прокурорско-судебные работники зависели от местных властей в вопросах материального обеспечения (квартиры, снабжение и т. д.). Без особого труда их могли направить «по партийной линии» в длительные командировки в районы и колхозы в качестве уполномоченных по сельхоззаготовкам[362]362
  См., например, жалобы по этому поводу прокурора Узбекистана (РГАСПИ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 57. Л. 160).


[Закрыть]. Наконец, как и другие чиновники, они должны были думать о переменчивости судьбы – о возможных неприятностях по службе, об ударах периодических политических кампаний, о своих родственниках, здоровье и т. д. Хорошие отношения с местными властями были определенной гарантий социальной защищенности. Стоит, наконец, напомнить, что далеко не все служители закона сами были безупречными и честными людьми. Включение скомпрометированных чем-либо правоохранителей в систему круговой поруки вообще не представляло никаких трудностей.

В совокупности «местные влияния» порождали устойчивый феномен, о котором генеральный прокурор СССР в докладной записке в ЦК ВКП(б) в 1949 году писал следующее: «На самом деле, существует два уголовных кодекса, один для коммунистов и другой для остальных. Есть много примеров, когда за одно и тоже преступление члены партии остаются на свободе, а беспартийные попадают в тюрьму»[363]363
  ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 4668. Л. 126. См. подробнее: Gorlizki Y. Political Reform and Local Party Interventions under Khrushchev // Reforming Justice in Russia, 1864–1996 / Ed. by P. H. Solomon. N. Y.; London: M. E. Sharpe, 1997. Р. 259–260.


[Закрыть]. Для формирования региональных сетей разделение юридических практик открывало новые возможности. Угрозы исключения и репрессий как фактор подчинения сетей уравновешивались судебным иммунитетом, защищавшим от этих угроз, если они исходили извне. Такое двойное воздействие было эффективным способом сплочения номенклатурного сообщества и укрепления влияния секретарей.

Рассмотренные в этой главе тенденции и явления завершают характеристику региональных сетей и их руководителей в послевоенный период. Формирование корпуса первых секретарей из числа немолодых мужчин (женщин среди них не было вообще), большинство из которых перешагнули сорокашестилетний рубеж, имели значительный стаж руководящей партийной работы, в том числе в качестве секретарей, и активно получали высоко ценимое образование, пусть и не всегда качественное, было свидетельством стабилизации номенклатуры и относительно прочного положения региональных руководителей. Их формальные позиции в партийной иерархии все больше соответствовали их возрасту, партийному стажу и уровню политического образования.

Эта система старшинства опиралась также на различные прерогативы – например, на иерархию нормирования материальных благ в зависимости от должности. Сравнительные исследования однопартийных систем свидетельствуют о том, что одной из причин их относительной устойчивости и долговечности является институционализация системы дифференцированных окладов и доходов, благодаря которой функционеры низших уровней получают долгосрочный стимул к тому, чтобы оставаться в аппарате и делать в нем карьеру[364]364
  Svolik M. W. The Politics of Authoritarian Rule. См. особ.: chap. 6.


[Закрыть]. Как свидетельствуют приведенные выше материалы, советские региональные администраторы также вполне осознавали эти преимущества.

Вместе с тем характер сталинской политической системы в целом, травматический опыт террора 1930‐х годов и периодические всплески репрессивных кампаний в последующий период повышали значимость номенклатурного иммунитета, защиты от преследований, какими бы обвинениями (политическими, должностными или бытовыми) они ни сопровождались. Обеспечить такой иммунитет могли прежде всего региональные руководители, опираясь на институт партийного согласования арестов и возбуждения уголовных дел. В той мере, в какой эти возможности использовались в первую очередь для защиты членов региональной верхушки, а не рядовых партийцев, они наравне с материальными привилегиями вносили свой вклад в усиление расслоения советского общества в целом и консолидацию сетей на региональном уровне.

Как показывают практики материального нормирования и номенклатурного иммунитета, основой полномочий местных руководителей были не только (и не столько) формальные права и привилегии, полученные из центра. Институты, созданные центральной властью с определенной ею целью, присваивались и использовались региональными сетями уже в их собственных целях. Так, достаточно простую и упорядоченную систему формальных вознаграждений разъедали непрозрачные практики неформального перераспределения. Право партийных секретарей контролировать аресты членов партии с целью предотвращения хаотичных репрессий, разрушавших необходимую аппаратную стабильность, превратилось на местах в источник покровительства и протекции. Оба эти процесса относятся к разновидности институциональных изменений, известной как конверсия – использование существующих правил для решения новых задач, выполнения новых функций и достижения новых целей[365]365
  См.: Thelen K. How Institutions Evolve: Insights from Comparative Historical Analysis // Comparative Historical Analysis in the Social Sciences / Ed. by J. Mahoney, D. Rueschemeyer. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 228–230; Pierson P. Politics in Time. P. 138; Explaining Institutional Change. P. 17–18. Другие формы институциональных изменений включают замену (отмену существующих правил и принятие новых правил), наложение (принятие новых правил в дополнение к существующим) и смещение (drift) (изменение результатов применения правил вследствие изменений общего контекста).


[Закрыть].

Такая адаптация формальных предписаний и инструкций, впрочем, могла работать не только на пользу секретарей, но и против них. Возможности конверсии использовали чиновники различных уровней, приобретая определенную автономию. Как показывали многочисленные примеры, секретари нередко закрывали глаза на злоупотребления своих подчиненных. Во-первых, потому, что сами допускали такие же нарушения. Во-вторых, поскольку опасались скандалов и потенциально опасного внимания к ним со стороны центра. Как и другие аналогичные институты, материальные привилегии и судебный иммунитет способствовали стабилизации региональных сетей на основе секретарского старшинства и компромиссов. С таким административно-политическим багажом секретари и их окружение вступили в новый период турбулентности, наступивший после смерти Сталина.