Текст книги "Секретари. Региональные сети в СССР от Сталина до Брежнева"

Весной 1959 года Центральный Комитет отрядил две высокопоставленные комиссии в Латвию и Азербайджан. Учитывая, что видимая причина визита – проверка случаев нарушения партийных норм при подборе кадров – была сформулирована в весьма нейтральных терминах, это не были рядовые делегации. Во-первых, они были необычайно большими, имея в своем составе многих представителей аппарата ЦК и Комитета партийного контроля. Кроме того, их работа проходила в большом секрете. Несмотря на то что членов комиссии разместили в зданиях республиканских ЦК, они ни с кем не контактировали, строго соблюдая график бесед с авторами сигналов, отправленных в Москву. Их общение с местными руководителями проходило с глазу на глаз. Через две недели обе комиссии отбыли, оставив местное партийное руководство в неведении. Для азербайджанских и латвийских партийных руководителей все это не предвещало ничего хорошего. Всего тремя месяцами ранее за визитом аналогичной комиссии в Узбекистан последовало снятие первого секретаря республики С. К. Камалова. Азербайджанское руководство было настолько встревожено, что превентивно провело пленум. Члены латвийского руководства пытались задействовать свои неформальные контакты в Москве, вскоре обнаружив лишь, что все они заблокированы[525]525
  Loader M. Beria and Khrushchev. P. 233–236, 315; Idem. Purging in the Khrushchev era: «Red cardinals» and Nationalism in the Soviet Republics // Moscow and the Non-Russian Republics; Гасанлы Дж. П. Хрущевская «оттепель» и национальный вопрос в Азербайджане (1954–1959). М.: Флинта, 2009. Гл. 8.


[Закрыть].

Азербайджанским и латвийским вождям было о чем беспокоиться. 8 июня глава отдела партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам В. Е. Семичастный направил руководству партии докладную записку, в которой говорилось, что латвийские функционеры «извращают ленинскую национальную политику»[526]526
  Региональная политика Н. С. Хрущева. С. 232.


[Закрыть]. В документе утверждалось, что в Латвии проводились необоснованные кадровые замены нелатышей латышами. Также указывалось, что некоторые республиканские руководители «слишком увлекаются национальным вопросом, искусственно раздувают его»[527]527
  Там же. С. 224–225, 230–231.


[Закрыть]. Московские контролеры утверждали, что в республике подвергается дискриминации нелатышская интеллигенция и студенчество, а в одной из школ учащимся предписывалось носить специальные ленточки – как выразился директор школы: «Этим вы будете отличаться от русских»[528]528
  Там же. С. 227–229.


[Закрыть].

Кандидат в члены Президиума ЦК КПСС Н. А. Мухитдинов был отправлен в Ригу с задачей провести обсуждение данной записки на заседании республиканского бюро и пленума ЦК[529]529
  Loader M. Beria and Khrushchev. P. 260, 263–264; Региональная политика Н. С. Хрущева. С. 231.


[Закрыть]. Одновременно была предпринята атака на национальную политику руководства Азербайджана. 1 июля 1959 года на заседании Президиума ЦК КПСС состоялось обсуждение результатов проверок, проведенных в Латвии и Азербайджане. Такое объединение вопросов, касавшихся двух республик, позволяло рассмотреть проблему национальной политики в более широкой перспективе. В присутствии руководителей обеих республик Президиум заслушал выступления Мухитдинова по Латвии и заместителя заведующего отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам И. В. Шикина по Азербайджану[530]530
  Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 355–387.


[Закрыть]. К тому моменту участь руководителей, подвергшихся критике, была предрешена. Вскоре большая группа латвийских функционеров потеряла свои должности. Первый секретарь ЦК Я. Э. Калберзин передвинут на формальный почетный пост председателя Президиума Верховного Совета республики, вместо него назначен секретарь ЦК КП Латвии А. Я. Пельше. В Азербайджане первый секретарь ЦК компартии республики И. Д. Мустафаев был заменен председателем Совета Министров республики В. Ю. Ахундовым.

Позиция самого Хрущева выглядела в этой ситуации весьма противоречиво. С 1953 года выступая за коренизацию, он по-прежнему продвигал ряд ее элементов, но опасался открыто поднимать сложные вопросы национальной политики. Хрущев предупреждал, что радикальное вмешательство со стороны центра, скорее всего, вызовет ответную реакцию: «Не надо нам искусственно преподносить врагам подарок, чтобы они говорили о каком-то кризисе в национальной политике. Это было бы неправильно, этим мы только бы создали сами для себя искусственный кризис»[531]531
  Там же. С. 382, а также 377, 380.


[Закрыть]. По этой причине Хрущев советовал в ходе дальнейшего обсуждения ситуации в Азербайджане «не брать национального вопроса (не акцентировать)»[532]532
  Выступление на заседании Президиума ЦК 2 июля 1959 г. (Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 387).


[Закрыть].

Невзирая на такие настроения, заседание Президиума ЦК 1 июля 1959 года ознаменовало важный поворот. Хрущев обозначил суть проблемы. В ответ на слова латыша К. Озолиня о том, что «национального вопроса в Латвии не существует», он подал реплику: «Это неправильное заявление, [национальный вопрос] есть»[533]533
  Там же. С. 378.


[Закрыть]. Хрущев, выступавший за коренизацию, теперь все больше обращал внимание на ее опасности. Как он выразился, путь национального обособления – «некоммунистический подход. Это разрушит союз и придется замкнуться в границах национальной республики»[534]534
  Там же. С. 380.


[Закрыть]. Более того, эта проблема существовала не только в Латвии и Азербайджане. «Это всем полезно [уяснить] – и украинцам, и таджикам… Каждая нация, каждая партийная организация должны бороться… со своим национализмом»[535]535
  Там же. С. 386, а также 357, 380.


[Закрыть].

Атака на Азербайджан и Латвию в июле 1959 года была существенна в том плане, что указывала не на единичные случаи и частные отклонения, а на более общие проблемы национального развития в многонациональной стране. Тревогу вызывали свидетельства о дискриминации жителей республик, принадлежавших к нетитульным национальностям. В Москву приходило множество жалоб с рассказами об унижениях, которым подвергались в обеих республиках русские. Как утверждалось в этих письмах, представители нетитульных национальностей сталкивались с нежеланием обслуживать их в магазинах, требованиями не говорить по-русски на публике, отказами в прописке и в поступлении в республиканские вузы. Как правило, авторы писем подразумевали, что все это делается в рамках согласованной кампании по выдавливанию меньшинств[536]536
  Loader M. Beria and Khrushchev. P. 224–226, 231–232, 238, 312; Региональная политика Н. С. Хрущева. С. 225, 227–229; Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 366–368.


[Закрыть].

Появились сигналы о том, что Латвия и Азербайджан противопоставляли свои экономические интересы интересам других республик. В Латвии делались попытки переориентировать инвестиционные и производственные планы с тяжелой на легкую промышленность и производство потребительских товаров, тем самым устраняя основания для массовой трудовой миграции и ввоза сырья из других союзных республик[537]537
  Loader M. Beria and Khrushchev. P. 189, 191–193, 196–199; Региональная политика Н. С. Хрущева. С. 226.


[Закрыть]. Председатель Совета Министров Азербайджана выступал против строительства газопровода Кара-Даг – Тбилиси, заявляя, что «газ – наш, азербайджанский, и мы не можем давать его грузинам». Республика следовала тезису «на первом месте – Азербайджан» в том, что касалось поставок нефтепродуктов, железной руды и электричества в соседние республики[538]538
  Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. С. 363–364. Этой тенденции к экономической автаркии было посвящено выступление Хрущева на июльском пленуме ЦК 1959 года, который предшествовал июльскому заседанию Президиума. Хрущев в своем выступлении критиковал Казахстан и Украину за то, что они выполняют планы по внутриреспубликанским поставкам мяса при существенном недовыполнении планов общесоюзных поставок (Simon G. Nationalism and Policy Toward the Nationalities in the Soviet Union. P. 256).


[Закрыть].

Однако наиболее чувствительной была особая позиция двух республик в вопросе языковой политики. 9 мая 1955 года Совет Министров СССР освободил учащихся школ в союзных республиках (за исключением РСФСР), не принадлежавших к титульной нации и получавших образование в школах не на местном языке, от обязательного изучения национального языка этих республик. Понимая, что хорошее знание русского языка необходимо для поступления в вузы и служит предпосылкой для хороших карьерных достижений, некоторые родители-азербайджанцы стали отправлять своих детей в русские школы. Азербайджанскому языку таких детей нередко обучали после основных занятий. Они либо приходили в полупустые классы уставшими, либо вообще пропускали эти уроки. Бюро ЦК Компартии Азербайджана, рассмотрев этот вопрос, объявило 14 августа 1956 года занятия по азербайджанскому языку обязательными для всех детей, включая представителей нетитульных национальностей, обучавшихся в русских, армянских и грузинских школах[539]539
  Гасанлы Д. П. Хрущевская «оттепель». Гл. 3.


[Закрыть]. Это прямо противоречило решению Совета Министров СССР.

Для обоснования этого решения неделю спустя, 21 августа, Верховный Совет Азербайджана внес поправку в конституцию республики, объявив азербайджанский «государственным языком»[540]540
  Тем самым сложившаяся в Азербайджане практика приводилась в соответствие с ситуацией в соседних закавказских республиках, Грузии и Армении, где грузинский и армянский языки были объявлены государственными в республиканских конституциях в 1936 году.


[Закрыть]. Это стало отправной точкой для ряда инициатив, предпринятых в последующие месяцы и направленных на широкое обязательное использование азербайджанского языка, в том числе в официальных документах и в партийно-государственном делопроизводстве[541]541
  Гасанлы Д. П. Хрущевская «оттепель». С. 192–195, 203–216.


[Закрыть]. События в Азербайджане якобы послужили образцом для аналогичных действий в Латвии. Власти этой республики пошли еще дальше, введя в конце 1956 года требование, чтобы должностные лица в течение двух лет обучились разговорному латышскому языку. Знание языка проверялось экзаменом, не выдержавшие его подвергались увольнению[542]542
  Loader M. Beria and Khrushchev. P. 123–127, 311–312.


[Закрыть].

Некоторое время эти разногласия не вызывали резкой реакции со стороны центра. Однако ситуация изменилась, когда в конце 1958 года по инициативе Хрущева была объявлена реформа в сфере образования. Ее основной идеей была профессиональная подготовка школьников в производственной сфере[543]543
  См.: Острова утопии: Педагогическое и социальное проектирование послевоенной школы (1940–1980‐е). Коллективная монография / Ред. и сост. И. Кукулин, М. Майофис, П. Сафронов. М.: Новое литературное обозрение, 2015.


[Закрыть]. Чтобы получить время для такого обучения, было предложено сократить языковую подготовку, прежде всего за счет дополнительных языков, число которых в национальных республиках достигало трех (русский, национальный и иностранный). Хрущев выступил с предложением, чтобы в союзных республиках основной и только один дополнительный язык обучения выбирали родители школьников. Национальным языкам в таких условиях было трудно рассчитывать на массовое внимание. Эта инициатива бросала вызов латвийской и азербайджанской реформам двух предыдущих лет. Верховный Совет Латвии 17 марта 1959 года отверг это предложение. Спустя шесть дней, вдохновляясь латвийским прецедентом, так же поступили и азербайджанцы[544]544
  Loader M. Beria and Khrushchev. P. 170–172, 175, 177, 180, 182; Smith J. Red Nations. P. 209–211.


[Закрыть]. Из всех республик только Латвия и Азербайджан заняли такую позицию и открыто пошли наперекор Москве. Это неповиновение, наряду с фактами этнической дискриминации и экономического местничества, привело к чистке руководства обеих республик.

Почему Москва решила приструнить азербайджанских и латвийских лидеров, в общих чертах ясно. Однако остается не менее значимый вопрос: почему руководство обеих республик проводило политику, откровенно идущую вразрез с политикой центра? В отличие от грузинских событий 1956 года во главе аналогичных процессов в Латвии и Азербайджане стояли не студенты или интеллигенция, а партийные вожди, делавшие карьеру за счет беспрекословного подчинения приказам сверху.

Причины их поведения были разными. Некоторые из них имели глубокие исторические корни. До 1918 года азербайджанский народ не имел своей государственности. Население будущей Азербайджанской союзной республики в подавляющем большинстве было сельским и отличалось, как мы бы выразились сегодня, низким уровнем национального самосознания[545]545
  См. об этом: Tolz V. Russia’s Own Orient. The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. Oxford, 2011. P. 151–154.


[Закрыть]. Этноним «азербайджанцы», которому отдавали предпочтение национальные лидеры, вошел в обиход лишь в конце 1930‐х годов[546]546
  Altstadt A. L. The Politics of Culture in Soviet Azerbaijan. P. 9, 13, 83. Интересно отметить, что первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана И. М. Мустафаев, о котором идет речь в этой главе, в своей анкете, заполненной в юности в 1936 году, в графе национальность указал: «тюрок» (Гасанлы Дж. П. Хрущевская «оттепель». С. 19).


[Закрыть]. В свою очередь, латыши к моменту революции говорили на отдельном языке со своей собственной литературной традицией, а население Латвии отличалось высоким уровнем грамотности и урбанизации. Что еще важнее, Латвия в межвоенный период была независимым государством[547]547
  См. полезное сравнение Латвии и Азербайджана на момент революции: Suny R. G. The Revenge of the Past. P. 38–43, 55–58.


[Закрыть]. Можно сказать, что в определенном смысле Азербайджан шел по пути наполнения территориальной государственности этнокультурным содержанием, а Латвия представляла собой этнию[548]548
  Smith A. D. Ethno-symbolism and Nationalism: A Cultural Approach. N. Y.: Routledge, 2009.


[Закрыть], находившуюся в поисках государства.

Ряд других факторов был общим для азербайджанского и латвийского феноменов. Во-первых, в обеих республиках руководство учитывало страхи перед экзистенциальной угрозой, нависшей над коренной нацией. В Латвии существовали опасения, что этнические латыши будут сметены последовательными волнами переселенцев. В результате демографической катастрофы, пережитой Латвией во время войны, и последующего массового прибытия в республику переселенцев доля латышей в общей численности населения сократилась с 83 % в 1945 году до 62 % в 1953 году. Ощущение того, что коренное население растворяется среди пришельцев, было особенно заметно в Риге, столице республики, где доля латышского населения сократилась с 63 % в 1935 году до 44,5 % в 1959 году, в то время как доля славян выросла с 8,6 до 45,4 %[549]549
  Loader M. Beria and Khrushchev. P. 7, 135, 191, 321.


[Закрыть]. Второй по величине латвийский город, Даугавпилс, где латыши составляли 13 % населения, как выразился исследователь, представлял собой «кошмарный образец» «сильно индустриализованного города, в котором этнические латыши превратились в настолько малочисленное меньшинство, что их язык и культура практически вышли из употребления»[550]550
  Prigge W. D. Bearslayers. P. 93.


[Закрыть].

В Азербайджане ощущение национальной угрозы имело иные источники. Первый их них был территориальный. В то время как границы большинства советских республик окончательно сложились в 1930‐х годах, в составе Азербайджана имелось два анклава, о положении которых периодически вспыхивали споры: Нагорно-Карабахская автономная область с преобладающим армянским населением и Нахичеванская автономия (Нахичеванская АССР). Второй источник угрозы был связан со сложностями преподавания азербайджанского языка в школах. Будучи обязательным предметом только для учащихся-азербайджанцев, он нередко игнорировался и фактически был второстепенным[551]551
  Гасанлы Д. П. Хрущевская «оттепель». С. 146–151.


[Закрыть].

Еще одним фактором, определявшим поведение руководителей в обеих республиках, была связь конкретных требований в отношении, например, языковых практик, возможности получить прописку или этнического состава номенклатуры с более широкими дискуссиями по вопросам образования, пропаганды и национальной идентичности. Либерализация, последовавшая за хрущевской оттепелью, открыла возможности для экспериментов с национальными стилями, для создания культурного канона в поэзии, драматургии, живописи, музыке и прочих видах искусства, который мог включать творчество писателей, композиторов и художников, ранее подвергавшихся репрессиям. Внезапное ослабление ограничений на культурное производство и осознание того эффекта, который оно оказывало на массовое сознание, было одной из причин ожесточенности, с которой протекали конфликты вокруг массовой культуры в Латвии[552]552
  Об аналогичных процессах в Литве см.: Сирутавичус В. Десталинизация и национальный вопрос: Литва в 1953–1957 гг. // После Сталина. Реформы 1950‐х годов в контексте советской и постсоветской истории. Материалы VIII международной научной конференции «История сталинизма». М.: Политическая энциклопедия, 2016. С. 269–276.


[Закрыть]. Как заявил в октябре 1957 года секретарь ЦК Компартии Латвии по идеологии А. Я. Пельше, «ежегодно в нашей республике два миллиона человек посещают театр, почти три миллиона приходят в кино, миллионы людей читают советскую литературу. Где миллионы, там и политика. Вот почему партийная организация не может оставаться в стороне от художественной политики»[553]553
  Loader M. Beria and Khrushchev. P. 113.


[Закрыть].

Споры по поводу языковой политики, территориальных границ и иммиграции, наряду с обращением к моментально узнаваемым образам и символам, обеспечивали политикам прямой контакт с населением, не имевший прецедентов в закрытом мире советской политики. Как впоследствии вспоминал латвийский министр культуры В. Калпиньш, «эпоха возрождения латышской нации» в 1955–1959 годах была «временем, когда имелась возможность для активного участия народных сил»[554]554
  Ibid. P. 110.


[Закрыть]. Республиканские лидеры должны были учитывать эти массовые настроения и особую популярность тех функционеров, которые выдвигали национальные идеи, например первого секретаря Рижского горкома партии Э. К. Берклавса или председателя Президиума Верховного Совета Азербайджана М. А. Ибрагимова, получавших на публичных мероприятиях особенно громкие и продолжительные аплодисменты[555]555
  Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 378; Гасанлы Д. П. Хрущевская «оттепель». С. 432, 440.


[Закрыть].

В общем, согласно терминологии, используемой в данной книге, в Латвии имела место проблема авторитарного контроля. Одним из ее проявлений было нежелание латышей вступать в республиканскую партийную организацию, а следовательно, сужение базы для формирования аппарата и общей социальной поддержки. Малочисленность латышей, успешно делающих карьеру, еще более подрывала репутацию режима и еще сильнее снижала привлекательность вступления в партию. На 1 января 1953 года этническими латышами были только 29,2 % членов Компартии Латвии. С учетом того, что в их число входили этнические латыши, родившиеся или выросшие в России и переселившиеся в Латвию под конец войны (причем некоторые из них даже толком не знали латышского), ситуация еще более осложнялась. Как отмечал на июньском пленуме 1953 года Берклавс, в то время первый секретарь Рижского горкома, лишь 800 из 20 тысяч агитаторов в Риге пользовались в своей работе латышским языком[556]556
  Loader M. Beria and Khrushchev. P. 47, 105.


[Закрыть].

Такая ситуация во многом объясняла действия латвийских коммунистов, которые выступали за языковые приоритеты, ограничения прописки и выдвижение местных кадров, сокращение иммиграции и т. д. Благодаря этому латышское руководство могло записать на свой счет ряд успехов. Заметно выросла доля латышей в республиканском ЦК партии – с 42 % в июне 1953‐го до 69,5 % в январе 1956‐го и 75 % в январе 1958 года[557]557
  Ibid. P. 93–94.


[Закрыть]. Иммиграция сократилась с 26,8 тысячи человек в 1956‐м до 7,4 тысячи в 1957 году[558]558
  Ibid. P. 146, 334.


[Закрыть]. Однако даже это не помогало. Готовность вступить в партию – один из важных индикаторов принятия режима – все еще была низкой. С января 1957‐го по январь 1959 года, в разгар пролатышского курса, партийные билеты получили всего 4 тысячи латышей, благодаря чему их доля в партии выросла незначительно: с 35,1 до 37,4 %. Напротив, в Литве и Эстонии доля представителей титульных национальностей среди членов партии составляла 55,7 и 47,5 % соответственно. В качестве типичного примера этой проблемы называлась ситуация на латышском заводе «Автоэлектроприбор». Латыши не посещали официальных мероприятий и не проявляли заметного интереса к партийным делам. В 1959 году на 20 человек, принятых на заводе в партию, приходилось всего 1–2 латыша. Как отмечали партийные функционеры, такая апатия объяснялась тем, что все партийные мероприятия проводились на русском языке, хотя латыши составляли большинство рабочих завода[559]559
  Ibid. P. 220, 323.


[Закрыть].

Что касается Азербайджана, там проникновение партии в азербайджанское общество не являлось проблемой. За тридцать лет партия вполне укоренилась в республике. Как заявил на заседании Президиума Верховного Совета Азербайджана его председатель Ибрагимов, «теперь не 20‐й год. Теперь у нас есть [азербайджанские] кадры, чтобы всех не азербайджанцев заменить»[560]560
  Цит. по: Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 364.


[Закрыть]. Однако источником многих политических проблем служила сама правящая группа. В отличие от Латвии, где еще с 1940‐х годов в бюро ЦК республиканской партии входил ряд известных политиков, азербайджанское бюро состояло из относительно неизвестных людей. Послесталинское центральное руководство решило проблему с М. Д. Багировым, проведя массовую чистку и назначив на главные руководящие должности функционеров, стоявших в номенклатурной иерархии на несколько ступеней ниже их предшественников. За этот маневр пришлось расплачиваться тем, что новые лидеры, включая И. Д. Мустафаева, первого секретаря, и С. Г. Рагимова, нового председателя Совета Министров, имели сравнительно низкое влияние. С целью укрепления своих позиций они привлекали на свою сторону представителей азербайджанской интеллигенции, в том числе национального поэта С. Вургуна и писателя М. Ибрагимова. Как отмечал на заседании бюро ЦК Компартии Азербайджана в декабре 1954 года один из его членов, не найти партийного работника, «который будет выше Самеда Вургуна или Мирзы Ибрагимова»[561]561
  Гасанлы Д. П. Хрущевская «оттепель». С. 43.


[Закрыть]. Вургун не успел почти никак отличиться в новом качестве (скончался в 1956 году), а Ибрагимов, назначенный председателем Президиума Верховного Совета Азербайджанской ССР, при распределении обязанностей в новом руководстве республики получил в свое ведение вопросы культуры и сыграл ключевую роль в деле национального возрождения, прежде всего в языковой политике[562]562
  Там же. С. 21–23, 173–175. Ибрагимов, уроженец южного Азербайджана, в 1945 году был назначен руководителем группы политработников, координировавших сепаратистское движение в Иране. После неудачи попыток отторжения этих территорий Ибрагимов в 1948 году написал свой знаменитый роман «Наступит день», за который получил Сталинскую премию.


[Закрыть].

Вторая сложность, с которой сталкивалось азербайджанское руководство, проистекала из низкого уровня взаимного доверия в бюро. Еще со сталинского времени его членов окружала атмосфера подозрительности. Например, на Мустафаева и Рагимова в разное время поступали компрометирующие материалы[563]563
  Там же. С. 19–21.


[Закрыть]. Мустафаев испытывал обоснованное недоверие к главе местного управления КГБ А. М. Гуськову, присланному из Москвы и самостоятельно отправлявшему в центр критические сигналы[564]564
  Там же. С. 65–69; Гуськов А. М. Под грифом правды. Исповедь военного контрразведчика. Люди. Факты. Спецоперации. М.: Русь, 2004.


[Закрыть]. В свою очередь, другие руководители не доверяли Мустафаеву. Секретарь ЦК Компартии Азербайджана М. Искендеров позже так говорил о подозрительности Мустафаева: «Мы теперь боимся идти в аппарат ЦК КПСС. Когда мы с Рагимовым были в Москве на совещании работников промышленности, то он сказал: „Давай вместе зайдем в ЦК к Шикину (сотрудник аппарата ЦК КПСС. – Примеч. авт.). Если я пойду один, то Мустафаев подумает, будто я жаловался на него“»[565]565
  Гасанлы Д. П. Хрущевская «оттепель». С. 70.


[Закрыть].

Отношения в азербайджанском руководстве ухудшились до такой степени, что Москва решила вмешаться в конфликт. В республику была направлена комиссия ЦК КПСС, собравшая жалобы на грубость первого секретаря[566]566
  РГАНИ. Ф. 5. Оп. 31. Д. 25. Л. 40–42.


[Закрыть]. По докладу комиссии в ЦК КПСС дали указание Мустафаеву обсудить вопрос о положении в руководстве республики на заседании бюро, что и было сделано в августе 1955 года[567]567
  Там же. Л. 35.


[Закрыть]. В октябре на основании этих материалов было принято постановление Секретариата ЦК КПСС «О серьезных недостатках в работе Бюро ЦК КП Азербайджана», разосланное в назидание обкомам, крайкомам и ЦК компартий союзных республик. Критике во всех этих документах подвергались как Мустафаев, так и другие члены руководства республики. Продолжая эту линию, руководство страны произвело в республике существенные кадровые изменения. Так, на должность второго секретаря ЦК был назначен Д. Н. Яковлев, заведующий сектором отдела партийных органов ЦК по союзным республикам. Как уже говорилось ранее, этим назначением был начат процесс формирования института вторых секретарей в республиках как особых уполномоченных центра. В последующем – судя по всему, в качестве компенсации за назначение Яковлева – были заменены председатель правительства республики С. Г. Рагимов и председатель республиканского КГБ А. М. Гуськов[568]568
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 89. Д. 7. Л. 69, 70, 106; Гасанлы Д. П. Хрущевская «оттепель». С. 70–74.


[Закрыть]. Однако конфликты в руководстве республики продолжились и после этого.

Разъедающее недоверие могло вместе с тем служить причиной поиска консолидирующей линии. В Азербайджане в середине 1950‐х годов ею вполне могла оказаться языковая проблема – усиление роли и влияния азербайджанского языка, как фактическое, так и формальное. В Азербайджане, в отличие от Латвии, за националистической повесткой дня стояла проблема сохранения руководящей сети – авторитарного разделения власти, – и именно эта проблема побудила руководство республики пойти на серьезный риск, противопоставив себя политике центра.

После смерти Сталина новое советское руководство выступило за новую, возрожденную форму коренизации. Хрущев в своих выступлениях редко затрагивал национальный вопрос. Поддержка коренизации соединялась в его реформистских проектах с общим курсом на экономическую децентрализацию. На этом фоне он до определенного момента игнорировал жалобы, касающиеся националистических настроений. Лишь получив свидетельства того, что республиканские руководители преднамеренно идут против политики центра – и в том, что касалось законов, и на практике, – Хрущев наконец начал действовать.

1958 и 1959 годы были отмечены сменой направления национальной политики. В Латвии и Азербайджане были отменены законы о языке и осуждены различные ограничения, касавшиеся прописки иммигрантов, приема в вузы и т. д.[569]569
  В литературе обращается внимание и на более ранние признаки переоценки. Так, в августе 1958 года в ведущем партийном теоретическом журнале «Коммунист» была опубликована статья за подписью бывшего первого секретаря ЦК Компартии Таджикистана, а в то время директора Института востоковедения РАН Б. Г. Гафурова. В ней осуждались националистические тенденции в ряде союзных республик и говорилось о будущем «слиянии» наций – эта тема была вновь поднята на XXI съезде в феврале 1959 года. В декабре 1958 года первый секретарь Туркменистана С. Б. Бабаев, всего лишь годом ранее с гордостью докладывавший о заметном возрастании доли этнических туркмен в республиканском партийном аппарате, был снят с должности, в том числе за неразборчивое покровительство национальным кадрам. Эти сигналы нередко связывались с недовольством Хрущева нарастанием местных влияний в экономике после создания совнархозов (Hodnett G. The Debate over Soviet Federalism // Soviet Studies. 1967. Vol. 18. № 4. P. 458–459; Simon G. Nationalism and Policy Toward the Nationalities in the Soviet Union. P. 246, 251–252).


[Закрыть] В дополнение к кадровым перестановкам, прошедшим в декабре 1958 года в Туркменистане и в марте 1959 года в Узбекистане, в течение двух следующих лет были произведены замены партийных руководителей в Киргизии, Молдавии и Таджикистане, а также сняты два сторонника мягкой линии в национальной политике – секретари ЦК А. И. Кириченко и Н. А. Мухитдинов[570]570
  Simon G. Nationalism and Policy Toward the Nationalities in the Soviet Union. P. 251–254.


[Закрыть]. В программе партии, принятой в октябре 1961 года, подтверждалась следующая идеологическая ориентация: «Развернутое коммунистическое строительство означает новый этап в развитии национальных отношений в СССР, характеризующийся дальнейшим сближением наций и достижением их полного единства». Впрочем, Хрущев осознавал необходимость действовать осторожно. Тема национализма в значительной степени приглушалась, а чистки республиканских элит повсюду, за исключением Латвии, оказались достаточно умеренными. Более того, в большинстве республик вновь было разрешено проведение осторожной пронациональной политики после того, как наиболее сильный первоначальный эффект конфликтов уходил в прошлое.

С точки зрения республиканских руководителей, использование элементов националистической политики открывало определенные возможности для мобилизации масс. Однако в тех двух рассмотренных в этой главе случаях, где националистические настроения дали о себе знать особенно сильно, причины для обращения к ним были весьма различными. В Латвии коммунисты осознавали чрезвычайную узость социальной базы, на которую опирался режим. Если бы им удалось убедить центр в необходимости повысить привлекательность власти, занявшись вопросами языка и культуры, они бы могли привлечь больше латышей на свою сторону и успешнее решать проблему авторитарного контроля. В Азербайджане источником националистической политики, помимо ориентации на соответствующие настроения населения, служила нестабильность в руководящей сети, необходимость решения проблемы авторитарного разделения власти.