Текст книги "Секретари. Региональные сети в СССР от Сталина до Брежнева"

В последние годы сталинской эпохи многие региональные секретари опирались на небольшие лояльные сети и использовали в своих интересах различные нарушения формальных и неформальных норм. После смерти Сталина в новых политических условиях эта система разрушалась. Руководители регионов были поставлены перед выбором. С одной стороны, они могли последовать примеру А. П. Пчелякова из Кирова, готового идти на конфликты и скандалы в сети под защитой репутации успешного секретаря, выполнявшего амбициозные планы наращивания сельскохозяйственного производства. Однако такая стратегия была сопряжена с рисками. Высокий уровень кадровой текучки и практика взысканий не только привлекали внимание Москвы, но могли также и деморализовать региональные сети. Для выполнения напряженных планов секретарям было необходимо сотрудничать с районными руководителями, порой не без сговора с ними.

По многим причинам уклонение от конфликта было в интересах не только первых секретарей, но других членов сетей. В конце концов даже победа над низовым автократом могла оказаться пирровой. Присланный со стороны новый секретарь мог оказаться не лучше, а это втягивало регион в трясину нескончаемого противостояния. Общие интересы побуждали региональных игроков идти на взаимные уступки. От секретарей в таких условиях требовалось придерживаться примирительной позиции в своих отношениях с активом, поэтому вместо конфронтации и угроз они демонстрировали внимание и уважение к подчиненным, призывая на помощь стабилизирующие правила должностного и личного старшинства. В отличие от прежних низовых автократов, насаждавших лояльность посредством шантажа и нарушения норм, секретари нового типа предпочитали путь компромиссов и предсказуемости, связанный с соблюдением норм и правил.

Глава 7
Низовой национализм

Такие понятия, как «этнический», «национальный» и «национализм», включают в себя широкий спектр идентичностей и разновидностей коллективных действий, между которыми порой затруднительно провести четкие границы[488]488
  Из обширной литературы на эту тему см., в частности: Gellner E. Nations and Nationalism. Oxford: Blackwell, 2006; Андерсон Б. Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма. М.: Кучково поле, 2001; Smith A. E. The Ethnic Origins of Nations. Oxford: Basil Blackwell, 1986. Полезное резюме, на которое мы опираемся в данной главе, содержится в: Suny R. G. The Revenge of the Past. P. 12–14.


[Закрыть]. Национальность представляет собой современную, светскую разновидность массовой идентичности, обычно насаждаемую образованной публикой и политиками и обеспечивающую определенную сплоченность, которая позволяет мобилизовать ее членов на достижение общих политических целей. Наиболее важное различие между этнической принадлежностью и национальностью заключается в том, что последняя функционирует в рамках современного националистического дискурса – учения, согласно которому человечество разделено на нации, причем лояльность к своей нации подавляет все прочие лояльности. Теоретики национализма не сходятся относительно того, в какой момент национальное строительство или проведение национальной политики перерастает в полноценный национализм. Как считают одни, движение можно называть националистическим, если оно формулирует политические требования, которые рано или поздно с большой вероятностью выльются в призывы к созданию независимого государства[489]489
  Наиболее последовательно этот подход развивается в: Breuilly J. Nationalism and the State. Manchester, 1985.


[Закрыть]. По мнению других, национализм – это процесс. Согласно этой точке зрения, формирование национального самосознания – не меньший национализм, чем призывы к созданию суверенного государства, поскольку формирование независимого государства является национальной целью лишь в той степени, в какой она укрепляет государствообразующую нацию. Однако идея нации сама по себе должна непрерывно пополняться и получать этнокультурное содержание[490]490
  См., в частности: Hroch M. Social Preconditions of National Revival in Europe: A Comparative Analysis of the Social Composition of Patriotic Groups among the Smaller European Nations. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.


[Закрыть].

Первые годы послесталинской эпохи были отмечены рядом кампаний за усиление политической или культурной автономии различных национальных групп – кампаний, которым не хватало только требований о создании полноценного суверенного государства[491]491
  Подобного рода политические требования включали призывы вывести Абхазию из состава Грузии и включить в РСФСР, а также звучавшие в Грузии призывы вернуть этнических грузин в Политбюро и изменить состав республиканского руководства. См.: Kemoklidze N. Georgian-Abkhaz Relations in the post-Stalin Era // Georgia after Stalin: Nationalism and Soviet Power / Ed. by T. K. Blauvelt, J. Smith. Abingdon: Routledge, 2016. P. 129–145; Avalishvili L. The March 1956 Events in Georgia: Based on Oral History Interviews and Archival Documents // Georgia after Stalin. P. 32–52. См. также: Kaiser C. P. Georgian and Soviet: Entitled Nationhood and the Specter of Stalin in the Caucasus. Ithaca; London: Cornell University Press, 2022.


[Закрыть]. Поначалу, сразу после 1953 года, эти акции были привязаны к проводившейся центром политике энергичной коренизации, направленной на укрепление этнотерриториальных элит и культур. Впрочем, к 1958 году Москва решила, что некоторые из этих кампаний переступили важную черту, и провела ряд серьезных чисток в республиках. С точки зрения центра, лакмусовой бумажкой в случае национализма являлась ситуация, когда этнотерриториальная элита противопоставляла свои интересы интересам не только других этнотерриториальных групп, но и Советского Союза в целом.

Одной из причин такой чуткости режима к угрозе этнической мобилизации служила вытекающая из нее потенциально острая проблема авторитарного контроля. Этническая мобилизация подразумевала обращение к титульной этнической группе как таковой поверх голов членов партии. В некоторых случаях это влекло за собой стремительное распространение коллективных действий, исходящих из национальных целей. Самый известный пример такого рода наблюдался в 1956 году в Грузии, где прошли массовые демонстрации с участием десятков тысяч протестующих, представлявшие серьезную угрозу для общественного порядка, вследствие чего их пришлось подавлять военной силой, направляемой из центра.

У грузинских демонстрантов не было ни явных лидеров, ни сформулированной политической программы. Напротив, в случае двух самых ярких проявлений национализма в 1950‐х годах, в Латвии и Азербайджане, главный импульс к переменам исходил из рядов республиканской партийной элиты. В обоих случаях республиканские руководители выдвигали политические цели, которые совершенно однозначно противоречили пожеланиям центра. Это вызывает вопрос: с какой стати опытные партийные вожди данных республик пошли на нарушение одного из ключевых правил советской системы и бросили вызов Москве? Мы полагаем, что их выбор лучше всего объясняется с точки зрения концепций, изложенных в данной книге. В одном случае, в Азербайджане, республиканское руководство обратилось к националистическому дискурсу как к способу решения проблемы авторитарного разделения власти, позволяющему сплотить членов правящей коалиции вокруг национальных принципов. В другом случае, в Латвии, республиканские вожди взяли на вооружение националистическую повестку дня с тем, чтобы смягчить проблему авторитарного контроля путем привлечения на свою сторону в массе своей враждебное и отчужденное титульное этническое сообщество.

Признаком перемен в национальной политике после смерти Сталина можно считать утверждение Президиумом ЦК КПСС в конце мая – начале июня 1953 года ряда постановлений о западных областях Украины, о Литве, Латвии и Белоруссии. Все четыре постановления были составлены в ответ на предложения Л. П. Берии, подчеркивавшего необходимость противодействия националистическому подполью на этих территориях. Берия призывал к альтернативному подходу, в меньшей мере основанному на репрессиях и включавшему более последовательное взаимодействие с населением[492]492
  Лаврентий Берия. 1953. С. 46–52, 61–62, 400–401; Зубкова Е. Ю. Власть и развитие этноконфликтной ситуации в СССР. 1953–1985 годы // Отечественная история. 2004. № 4. С. 4–5.


[Закрыть].

Упомянутые постановления Президиума ЦК строились вокруг двух принципов. Во-первых, в Москве появилось осознание того, что «борьбу с националистическим подпольем нельзя вести только путем массовых репрессий и чекистско-войсковых операций», так как «бестолковое применение репрессий лишь вызывает недовольство населения». Несмотря на кровавые столкновения и волны коллективизации и депортаций, в ходе которых было арестовано, убито или депортировано более полумиллиона человек в Западной Украине и 270 тысяч человек в Литве (около 10 % населения этой республики), националистические настроения и там и там оставались сильными[493]493
  Лаврентий Берия. 1953. С. 47, 51.


[Закрыть]. Вместо репрессивных методов последних сталинских лет новые власти склонялись к более конструктивным методам работы с местным населением.

Во-вторых, под лозунгом возвращения к ленинизму правительство вновь обратилось к политике коренизации. В ее рамках национальные меньшинства получали определенные атрибуты государственности: административно-территориальные образования, поощрение национального языка и культуры, формирование этнотерриториальных элит. На протяжении всей сталинской эпохи режим декларативно сохранял верность этим принципам, но в последние ее годы наблюдался ряд отступлений от них. Одним из них являлись ползучая политика русификации и все более частое обращение к обвинениям в «буржуазном национализме» с целью сдерживания национальной интеллигенции[494]494
  Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль; Бранденбергер Д. Л. Сталинский руссоцентризм. Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956 гг.). М.: РОССПЭН, 2017; Советская национальная политика: идеология и практики. С. 213, 216, 234–236, 309. Одним из показателей этого аспекта позднесталинской политики служит то, что в октябре 1952 года на XIX съезде партии 23 оратора осудили «буржуазный национализм», но никто не выступил против двойного зла «великорусского шовинизма» (Simon G. Nationalism and Policy Toward the Nationalities in the Soviet Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society. Boulder, 1991. P. 230).


[Закрыть]. Кроме того, в ряде республик и областей власти не придерживались квот для титульных этнических кадров. Так, в постановлении Президиума ЦК 1953 года по Литве осуждалось наличие «на руководящих постах… людей, не знающих литовского языка, не знакомых с обычаями, культурой и бытом литовского населения». Постановление призывало не упускать из виду «одну из главных задач советской власти в национальных республиках – воспитание и выращивание национальных кадров руководителей»[495]495
  Лаврентий Берия. 1953. С. 50. Аналогичным образом в западнобелорусских областях малая доля «коренных белорусов – уроженцев этих областей» на руководящих должностях объявлялась в постановлении Президиума «грубым извращением советской национальной политики» (Там же. С. 62).


[Закрыть].

Уже неоднократно применяемым средством для решения таких проблем было проведение целенаправленной политики позитивной кадровой дискриминации, представлявшей собой один из столпов коренизации. В Литве Президиум ЦК отказался от прежней практики назначения не литовцев на должности вторых секретарей в райкомах и горкомах партии, а также заместителей руководителей государственных структур[496]496
  Там же. С. 51–52.


[Закрыть]. Правда, этот подход сталкивался со структурной проблемой. В советской системе в партию вступало слишком мало представителей титульных национальных групп, а членство в партии было непременным условием для выдвижения. Для повышения привлекательности партии и власти в целом необходимо было искать специфические лозунги и практики, причем тесно связанные с национальными приоритетами.

В постановлении ЦК по Западной Украине обращалось внимание на широкое использование русского языка, прежде всего для обучения в вузах. Это отталкивало местную интеллигенцию и создавало основания для обвинений в русификации[497]497
  Там же. С. 47.


[Закрыть]. В соответствии с принципом коренизации местные языки по-прежнему использовались как языки обучения (особенно в начальной школе), в печати и в сфере культуры[498]498
  Блитстейн П. Э. Национальное строительство или русификация? Обязательное изучение русского языка в советских нерусских школах, 1938–1953 // Государство наций. С. 310–335.


[Закрыть]. Однако постепенно русский язык стал преобладающим в органах власти, в партии, на крупных промышленных предприятиях и в вузах. Эта политика вызывала недовольство, и, когда после смерти Сталина начались различные послабления, оно прорвалось наружу. В постановлении Президиума по Литве отмечалось, что «отсутствие делопроизводства на литовском языке еще более отдаляет власть от народных масс и способствует отчуждению от нее литовской интеллигенции». Постановление требовало «отменить ведение делопроизводства… на нелитовском языке» и «проводить на литовском языке» заседания «бюро и пленумов» всех уровней[499]499
  Лаврентий Берия. 1953. С. 50, 52.


[Закрыть].

Хотя инициатором этих мер был Берия, во главе комиссий, выработавших соответствующие постановления, стояли партийные руководители из центра и республик, позиции которых нисколько не пострадали впоследствии из‐за его ареста[500]500
  В число этих руководителей входили сам Хрущев и украинский первый секретарь А. И. Кириченко (комиссия по Западной Украине), А. И. Микоян и литовский первый секретарь А. Ю. Снечкус (комиссия по Литве). Зубкова Е. Прибалтика и Кремль. С. 320–323, 336; Loader M. Khrushchev’s Thaw in Soviet Latvia; Loader M. Beria and Khrushchev.


[Закрыть]. Более того, перед устранением Берии данные постановления и записки обсуждались на различных партийных заседаниях в республиках. После ряда маневров, направленных на то, чтобы отвязать эту линию от имени Берии, власти взялись за ее проведение. Как и в 1920‐х годах, новая политика исходила из того, что различные сферы национального развития, прежде всего кадровые выдвижения, образование и применение языка, тесно связаны друг с другом. В некоторых регионах, особенно в Средней Азии, главным препятствием для коренизации служил общий низкий уровень образования, ограничивавший приток политически подготовленных и грамотных кадров[501]501
  Советская национальная политика: идеология и практики. С. 499, 535, 539, 546, 548, 554


[Закрыть]. На новых западных территориях более серьезной проблемой являлась недостаточная поддержка советского режима.

С тем чтобы компенсировать уступки в национальной политике, Москва пошла на важную институциональную инновацию: назначение второго секретаря партийных комитетов из славян. За должностью второго секретаря скрывался не человек, а сложная система правил и практик, пришедшая на смену более примитивным и прямым формам управления, таким как уполномоченные и республиканские бюро ЦК, преобладавшие в конце 1940‐х годов.[502]502
  Grybkauskas S. Imperializing the Soviet Federation? The Institution of the Second Secretary in the Soviet Republics // Ab Imperio. 2014. № 3. P. 284–285.


[Закрыть]

Хотя в послевоенный период в прибалтийских республиках время от времени появлялись отдельные вторые секретари из славян, возникновение самого института вторых секретарей можно с высокой точностью датировать декабрем 1955 года, когда вторым секретарем в Азербайджан был назначен Д. Н. Яковлев, бывший заведующий сектором отдела партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам[503]503
  Систематическое назначение вторых секретарей, не являющихся местными уроженцами, было отмечено в литературе давно. См.: Bilinsky Y. The Ruler and the Ruled // Problems of Communism. 1967. Vol. 16. № 5. P. 16–26; и Miller J. H. Cadres Policy in Nationality Areas. Идея о том, что подобные назначения представляли собой одну из сторон более сложного института, была выдвинута в: Grybkauskas S. Imperializing the Soviet Federation? Четыре ключевые особенности данного института сводились к тому, чтобы, во-первых, второй секретарь был славянином – как правило, русским, хотя порой им был украинец или белорус; во-вторых, чтобы он не только был славянином, но и вырос за пределами данной республики (в 1940‐х годах некоторые вторые секретари были славянами из числа местных жителей, и это порождало опасение, что они могут принимать местные интересы слишком близко к сердцу); в-третьих, чтобы первый секретарь был представителем титульной национальности (представление о том, что первые секретари должны быть уроженцами титульной республики, стало общим правилом только после Великой Отечественной войны); и, в-четвертых, чтобы второй секретарь-славянин был выходцем из отдела партийных органов ЦК. И хотя начало этой практике было положено в 1955 году в Азербайджане, в некоторых республиках институт второго секретаря утвердился значительно позже – например, в Эстонии это произошло в 1971 году, в Таджикистане в 1975‐м, а в Армении в 1979‐м (Grybkauskas S. Imperializing the Soviet Federation? P. 270, 274, 282–283).


[Закрыть]. С того момента стало нормой, чтобы второй секретарь был выходцем из ЦК, и в частности из отдела партийных органов, где в каждый конкретный момент до восьми-девяти заведующих секторами или инспекторов готовили к будущей службе на должности второго секретаря в одной из двенадцати неславянских союзных республик[504]504
  Из 83 вторых секретарей, назначенных в 1955–1991 годах, 58 соответствовали общему институциональному определению Саулюса Грибкаускаса (Grybkauskas S. Imperializing the Soviet Federation? P. 272–273).


[Закрыть]. По прибытии в республику они получали награды, соответствующие их статусу, такие как орден Ленина, звание кандидата в члены ЦК и членство в Верховном Совете СССР. Институт второго секретаря никогда не был открыто сформулирован или закреплен в каком-либо политическом заявлении или постановлении. Тем не менее соответствующие назначения следовали четкой институциональной логике: за вторыми секретарями закреплялась роль посредников, которые могли помочь местной номенклатуре «правильно понять» требования Москвы, имея такую возможность в силу того, что прежде они работали в аппарате ЦК, рядом с центром принятия решений[505]505
  Grybkauskas S. Imperializing the Soviet Federation? P. 275, 285–288.


[Закрыть].

Создание этого института имело определенные важные последствия. Как указывалось выше, большинство местных руководителей позднесталинской эпохи занимались консолидацией своих сетей посредством внеочередных повышений, политического исключения и использования компромата. В основе каждой из перечисленных практик лежал контроль партийного лидера над ключевыми отделами, особенно отделом партийных органов, и его контакты с госбезопасностью. Поскольку во многих национальных республиках данные отделы все чаще находились в ведении не первого секретаря, а второго секретаря-славянина, использование указанных методов воздействия на сети затруднялось. Некоторые республиканские секретари, столкнувшись с этим препятствием, обратились к другим способам консолидации сетей. В этом отношении этническая мобилизация выглядела многообещающим средством.

4 марта 1956 года, за день до третьей годовщины смерти Сталина, примерно в 3 часа дня к памятнику Сталину в Тбилиси начали прибывать люди. К вечеру там собралось уже около тысячи человек, читавших вслух стихи, поднимавших тосты, распевавших песни и выставивших почетный караул у монумента усопшему вождю. На следующий вечер, в день годовщины, число собравшихся составило уже десять тысяч в Тбилиси, а также две тысячи в Сухуми, две с половиной тысячи в Кутаиси и тысячу в Батуми. В последующие дни их количество возрастало, достигнув в Тбилиси 25–30 тысяч 7 марта и 35–40 тысяч 9 марта. На демонстрацию в Гори, согласно некоторым сведениям, 9 марта вышло до 70 тысяч человек. Демонстранты по большей части вели себя мирно, но создавали все более серьезную проблему для власти. 8 марта в Крцаниси пятитысячная толпа явилась к резиденции генерала Чжу Дэ, командующего китайской Народно-освободительной армией, который в тот момент находился с визитом в Тбилиси. Согласно сообщениям, из толпы в охрану бросали бутылки, камни, доски и другие предметы, нанеся увечья некоторому числу солдат и офицеров. Из других мест в тот день приходили донесения об избиении солдат и офицеров и захвате машин. На следующий день, 9 марта, двухтысячная толпа окружила штаб Закавказского военного округа, а еще одна колонна в десять тысяч человек направилась к зданиям ЦК и Совмина. В некоторых районах царила анархия. Генерал-майор С. А. Банных, командующий пограничными войсками Закавказского военного округа, докладывал, что Тбилиси «охвачен хаосом. Повсюду беспорядки. Полная анархия. Весь транспорт – легковые машины и грузовики, такси, автобусы, троллейбусы – в руках толпы». Хотя организаторы протестов обещали, что люди разойдутся после выступления первого секретаря республики В. П. Мжаванадзе, они не смогли воспрепятствовать тому, чтобы ядро из наиболее решительно настроенных демонстрантов численностью в несколько тысяч человек направилось вечером к министерству связи. После первых стычек военные, охранявшие здание, открыли огонь, убив 21 человека и намного больше ранив. В два часа утра 10 марта демонстрантов наконец удалось рассеять, и беспорядки прекратились. На следующий день на главных улицах в центре Тбилиси были расставлены военные посты, имевшие приказ не допускать скоплений народа[506]506
  Avalishvili L. The March 1956 Events in Georgia. P. 33, 41–46, 48; Georgia after Stalin. P. 153, 160–161, 164–167; Козлов В. А. Массовые беспорядки в СССР. С. 234–262.


[Закрыть].

Большинство проблем авторитарного контроля, разбиравшихся выше, были связаны с электоральными бунтами партийного актива. События в Грузии в марте 1956 года бросали вызов совершенно иного рода. В данном случае угроза исходила не от рядовых партийцев, а от широких масс населения. С точки зрения руководства страны, эти демонстрации свидетельствовали о фиаско грузинских властей. Как бы сильно местные функционеры ни нажимали на традиционные рычаги партийной машины с целью восстановления порядка, это ничего не давало. Полученные 6 марта сотрудниками аппарата ЦК Компартии Грузии от бюро ЦК требования «разъяснить исторические решения XX съезда партии» почти никак не сказывались на ситуации и, казалось, лишь еще сильнее возмутили людей. Столь же бесплодными оказались собрания всех партийных организаций Тбилиси, прошедшие 8 марта, и состоявшаяся на следующий день радиопередача, обращенная к членам партии и комсомола[507]507
  Georgia after Stalin. P. 164, 166–167.


[Закрыть]. При всем этом некоторые из наиболее активных участников митингов сами принадлежали к партийной элите, как, например, учащиеся республиканской высшей партийной школы[508]508
  Ibid. P. 182–183.


[Закрыть].

Почему демонстрации так быстро достигли такого размаха? И почему партийное руководство почти не пыталось их остановить? Главная причина заключалась в том, что традиционная сфера партийной мобилизации не затрагивала тех вопросов, которыми сейчас воодушевлялась толпа. Речь шла не о задачах экономического строительства и не об осуществлении текущей правительственной политики, а о событиях, воспринимавшихся крупной этнической группой сквозь призму национальных интересов и сантиментов. Питательную среду для мартовских демонстраций создавали три требования, каждое из которых имело ярко выраженный национальный аспект.

Во-первых, в течение более двадцати лет небольшая Грузинская республика, на долю которой в 1950 году приходилось всего 0,9 % всесоюзного промышленного производства, гордилась своими связями в московских коридорах власти, которыми она была обязана ряду вождей, включая Г. К. Орджоникидзе, А. С. Енукидзе, Берию и самого Сталина. Вместо этого по воле Хрущева во главе Грузии был поставлен В. П. Мжаванадзе[509]509
  В прошлом член военного совета Харьковского и Киевского военных округов Мжаванадзе в 1945 году вошел в ближнее окружение Хрущева, когда тот еще занимал пост первого секретаря ЦК Компартии Украины.


[Закрыть], грузин, ранее не работавший в республике и не занимавший важных должностей. Перемены в Москве и назначение Мжаванадзе воспринимались как утрата республикой престижа и авторитета[510]510
  Хлевнюк О. В. Патронаж Москвы и грузинский национализм накануне событий 1956 г. // Вопросы истории. 2013. № 12. С. 24–35; Blauvelt T. K. Status Shift and Ethnic Mobilisation in the March 1956 Events in Georgia // Europe-Asia Studies. 2009. Vol. 61. № 4. P. 651–668.


[Закрыть].

Во-вторых, республика страдала от межэтнических трений. Эта проблема была отчасти связана с ситуацией в двух грузинских автономиях – Абхазии и Южной Осетии, где были отменены некоторые прежние ограничительные правила, касавшиеся языка и преподавания в школах. Более того, первые секретари югоосетинского, абхазского и аджарского обкомов, а также ряд прочих старших должностных лиц были заменены на местных уроженцев. Наблюдались трения между грузинами и русскими. В Москве получали донесения о том, что приезжающие в республику русские рабочие сталкиваются с угрозами и подвергаются избиениям, продавцы игнорируют покупателей-негрузин, а между русскими военнослужащими и местными жителями возникают потасовки и т. д.[511]511
  Хлевнюк О. В. Патронаж Москвы; Kaiser C. P. «A Kind of Silent Protest»? Deciphering Georgia’s 1956 // Georgia after Stalin. P. 106.


[Закрыть]

Однако самую важную роль в грузинских событиях сыграл третий фактор, объясняющий, почему они состоялись именно тогда, а не раньше или позже. Вскоре после XX съезда партии (февраль 1956 года) многие грузины почувствовали себя оскорбленными отсутствием упоминаний о Сталине в информационных сообщениях о работе съезда и нападками на покойного вождя со стороны армянина А. И. Микояна. Масла в огонь подливали и слухи о секретном докладе Хрущева, в котором он осудил Сталина и его произвол[512]512
  Avalishvili L. The March 1956 Events in Georgia. P. 36; Georgia after Stalin. P. 163–164, 191.


[Закрыть].

Демонстрации 1956 года по многим признакам можно рассматривать как национальное событие. Первая, вторая и третья годовщины смерти Сталина сопровождались пением традиционных грузинских песен, а также речами и чтением стихотворений, воспевающих исторических грузинских царей[513]513
  Kaiser C. P. «A Kind of Silent Protest»? P. 92, 110; Georgia after Stalin. P. 153.


[Закрыть]. Демонстрации происходили не только в Тбилиси, но и по всей Грузии. Массовые волнения быстро перекинулись на Гори, Кутаиси, Сухуми и Батуми, способствуя кристаллизации чувства надлокальной массовой идентичности[514]514
  Kaiser C. P. «A Kind of Silent Protest»? P. 109.


[Закрыть]. Требования отдать должное памяти Сталина (речь шла о том, чтобы снова присвоить его имя ряду учреждений, упоминать его в публичных выступлениях, снимать и ставить посвященные ему фильмы и пьесы) рассматривались сквозь призму национального[515]515
  Avalishvili L. The March 1956 Events in Georgia. P. 40–41; Georgia after Stalin. P. 154–156.


[Закрыть]. В глазах многих его соотечественников Сталин был в первую очередь грузином. С учетом его международной известности многие грузины видели в имени Сталина, его образе и исторической роли моментально узнаваемый символ грузинской нации вообще. Поэтому и нападки на Сталина немедленно были восприняты как национальное оскорбление[516]516
  Blauvelt T. K., Smith J. Introduction // Georgia after Stalin. P. 5.


[Закрыть]. Показательным отражением такого отношения к Сталину стали выступления в его защиту грузин, потерявших родных и близких во время сталинских чисток. «Это был массовый протест грузин, и они защищали Сталина как грузина», – свидетельствовал очевидец[517]517
  Avalishvili L. The March 1956 Events in Georgia. P. 35.


[Закрыть].

Некоторые исследователи проводят различие между этими национальными акциями и проявлениями политического национализма. Действительно, мартовские события не были ни антисоветскими, ни направленными на достижение независимости Грузии и ее выход из состава СССР[518]518
  Kaiser C. P. «A Kind of Silent Protest»? P. 109–110. Эта точка зрения сильно отличается от представлений о событиях марта 1956 года, сложившихся у предыдущего поколения исследователей, в основном под влиянием грузинских эмигрантов. См. об этом: Blauvelt T. K., Smith J. Introduction. P. 4.


[Закрыть]. Наиболее радикальные требования, предъявленные демонстрантами властям, были удивительно консервативными в институциональном плане и представляли собой протест против конкретной политической линии[519]519
  Это несоответствие проявилось, например, в выступлениях, требовавших отдать под суд Хрущева, Микояна и Булганина и провести выборы нового союзного правительства. Avalishvili L. The March 1956 Events in Georgia. P. 42–43.


[Закрыть]. В то же время требования быстро нарастали. То, что началось 5–9 марта как выступления в защиту Сталина и его имени, 9–10 марта переросло в нападки на руководство страны и призывы о его замене[520]520
  Kldiashvili G. Nationalism after the March 1956 Events and the Origins of the National-Independence Movement in Georgia // Georgia after Stalin. P. 81.


[Закрыть].

Во время грузинских событий 1956 года мобилизация произошла так стремительно, что ответом на нее могло быть только применение силы. В рамках советской централизованной системы решение о применении репрессий было принято центральными властями в Москве, и они же осуществляли их координацию[521]521
  Козлов В. А. Массовые беспорядки в СССР; Avalishvili L. The March 1956 Events in Georgia. P. 46.


[Закрыть]. Тем не менее наказания для арестованных и для республиканского партийного руководства оказались поразительно мягкими[522]522
  Как указывает Джереми Смит, в данном случае наказания были намного менее суровыми, чем в 1962 году в Новочеркасске. Smith J. Conclusion: Georgian Nationalism after 1956 // Georgia after Stalin. P. 147. См. также: Avalishvili L. The March 1956 Events in Georgia. P. 48.


[Закрыть]. Одна из причин этого заключалась в том, что демонстрации шли неорганизованно – ими, судя по всему, никто не руководил[523]523
  Avalishvili L. The March 1956 Events in Georgia. P. 37, 42, 44.


[Закрыть]. Хотя некоторые члены партии участвовали в демонстрациях по собственному почину, республиканское партийное руководство не было причастно к организации этих акций и прилагало все усилия, чтобы взять их под контроль. Кроме того, центр был вынужден оставить в неприкосновенности грузинскую номенклатуру, поскольку в его распоряжении «не имелось альтернативной грузинской элиты, которой она могла бы доверять»[524]524
  Kemoklidze N. Georgian-Abkhaz Relations in the post-Stalin Era. P. 132.


[Закрыть]. Это утверждение подчеркивает существование фундаментальной проблемы агентства, с которой советские вожди столкнулись как в Грузии, так и в других республиках.