Текст книги "Чревовещания души. Восемь пьес для театролюбивых интеллектуалов"

Явление второе

Появляется высокий рыжебородый мужчина в окружении двух мускулистых, полуобнаженных охранников, он идет к качелям, он надевает державный плащ и корону, он теперь верховный правитель Один. Он садится на качели, и властным жестом приказывает унести тело со сцены. Телохранители выполняют приказ, в это время на сцену выходит Бальдр.

На заднем экране виды богато украшенного дворца.

БАЛЬДР: (преклоняя колено) О, великий Один, мне стали сниться зловещие сны, мне кажется, они предвещают мою близкую смерть.

ОДИН: Присядь, рядом, мой любимый сын, и поделись со мною своими страхами. Что сниться тебе, когда Соль, объезжающая небо на колеснице, запряженной двумя конями, покидает небосвод, освобождая его своему брату – месяцу Мани?

БАЛЬДР: Отец, стоит мне сомкнуть очи, как мне видится, странный сон.

На заднем экране виды старого мрачного города.

Мимическая группа изображает рассказываемый Бальдром сон.

Мне снится, что я иду по мрачной, темной улочке, какого-то небольшого поселка. Уже поздний вечер, а может даже ночь. Всюду снуют голодные крысы и скалят свои острые зубки. Они просто путаются у меня под ногами.

Вчера, когда я шел по улице, из-под обветшавшей крыши вырвалась свора одичавших летучих мышей, они пролетели, прошуршали в темноте в нескольких сантиметрах от моей головы.

В глухой подворотне завыл облезлый пес.

«Странно, не в одном из окон не горит свет! – подумалось мне, – не может быть, что во всей этой округе, нет ни единой живой души, они, что ли, все вымерли?»

Вдруг в одном из домиков с безобразным скрипом открылась, висящая на одной петле, разбитая параличом времени, древняя, ворчливая дверь. Из вонючего сумрака дома вышла какая-та беззубая дряхлая старушенция, с большой бородавкой над левым глазом и красным гранатовым ожерельем на морщинистой как у черепахи шее. Говорила старуха, ухая, как сова.

– Ух, как я устала. Ух, как мне все надоело. Ух, ух, угу…

Вынув из-за шерстяного, вязаного платка букетик мелких белых завядших цветочков омелы, старуха протянула их мне и снова проскрипела свои дремучим и протяжным голосом:

– Наконец-то ты возвратился ко мне, Бальдр, сынок…

– Я вам не сын! – возмутился я. – Мой отец – Один. Если ты сделаешь мне что-нибудь дурное, он покарает тебя…

Но старуха не слушала мои слова.

– Ты завсегда был моим сынком, попросту изредка я пущала тя погулять в небеса, малость пожить, покудова я не заточила тебя обратно в нашу студеную пещеру Хеля.

– Злая ведьма, – вскричал я, – ты тронулась рассудком.

– Не бойся меня, сынок, я – твоя грешная мать, покаранная Богом за свою гордыню и фанаберию. Пойдем со мной, сынок, – старуха страшно захохотала, – нам вместе с тобой будет уютно в нашей пещерке. Не пужайся понапрасну, я чаю, что лет через, этак, триста я дозволю тебе еще пожить лет тридцать, от силы сорок, тебе и этого предовольно. А теперича пора…

Потом из мрака вышел молодой человек, чем-то похожий на подслеповатого Хёда. Он был одет в легкие, вымазанные желтой глиной латы воина. В руках он держал короткий, обоюдоострый меч с рукоятью инкрустированной темно-красными гранатами.

– Хёд, что ты тут делаешь? – поинтересовался я.

– Извини, великородный Бальдр, но времени на пустые разговоры и всяческие знакомства у нас попросту нет. Я пришел за тобой, чтобы отправить тебя в царство мертвых – Хель.

Отсеченная острым мечом моя голова медленно низверглась с плеч, покатилась по мокрой, коричневой глине, похожей на вонючее дерьмо, и остановилась посреди огромной грязной лужи. Последним моим виденьем были маленькие серебристые рыбки, снующие в мутной воде, и громкий крик совы: «Гу-гу!»

ОДИН: Сей сон весьма странен и непонятен. Я призываю на помощь вёльму-провидицу.

Из-за кулисы появляется светло-волосая вёльва Фригг в длинном плаще на почти голое тело.

ФРИГГ: Правитель, мне понятны твои опасения. Но судьбы складываютя так, Бальдр – твой сын, должен умереть от руки слепого бога Хёда. Но этому можно помочь, я возьму клятву со всех вещей и существ – с огня и воды, железа и других металлов, камней, земли, деревьев, болезней, зверей, птиц, яда змей, – что они не принесут вреда тебе, мой мальчик.

Вёльва начинает колдовской танец, мимическая группа в костюмах деревьев водят хоровод вокруг нее.

ФРИГГ: (закончив обряд) Живи спокойно, мой Бальдр. Ничто тебе не грозит…

Вёльва и деревья убегают.

БАЛЬДР: О, великий Один, объясни мне глупому и желторотому птенцу твоего великого гнезда, почему мне может грозить опасность, если боги по своей сущности бессмертны? Почему меня могут убить, и почему какая-то вёльва может отвести от меня беду, а всемогущий бог Один нет?!

ОДИН: Боги – бессмертны, да это так, но ведь и люди обладают бессмертием. Только люди бессмертны – пока их помнят, а боги – пока в них верят и поклоняются им. Что такое Хель? Это не совсем Царство Мертвых, это Царство Забвения. Те, кто попадает туда – обречены на забвение, а, значит, смерть. В тебя будут верить, пока ты будешь на виду. А стоит тебе перестать пребывать перед взором людей, они сразу же забудут тебя, а, значит, ты умрешь. Бессмертного Бога убить легче, чем смертного человека…

БАЛЬДР: Как это?

ОДИН: Чтобы убить человека, мало уничтожить его телесную сущность. Нужно уничтожить все друзей и врагов, которые будут вспоминать его, нужно вымарать во всех скрижалях и свитках истории его имя. И тогда его бессмертная душа исчезнет, как утренний туман знойным летом. А чтобы убить бога, достаточно объявить всенародно, что он – умер. И всё! Люди перестанут о нем вспоминать – кому нужен смертный бог?! Боги притягивают к себе людей тем, что они живут вечно. Этот миф нужно поддерживать в них, иначе они перестанут в нас верить, а, значит, наступит эпоха безбожия и вседозволенности. Боги нужны человеку, как хлыст погонщика мулу. Если человека не погонять, если он перестанет бояться богов, и вообще чего-либо – это приведет к многочисленным преступлениям и беззакониям…

БАЛЬДР: Так мы бессмертны или нет…

ОДИН: А ты как думаешь?

Один снимает плащ и корону, надевает их на Бальдра и уходит.

Явление третье

На заднем экране цветущая поляна в горах.

На сцену выбегают боги. В одной стороне сцены устроивают состязания в стрельбе из лука по живой мишени, то есть бессмертному Бальдру. Стрелы отскакивают от его тела.

Локки, маленький черный человечек с длинными паучьими руками, медленно приближается к молодому подслеповатому Хёду, стоящему в стороне, и начинает ему нашептывать на ухо крамольные слова.

ЛОККИ: Хёд, ты лишен светлого дара, ты не можешь видеть красоты мира. Я недавно был у вёльвы Фригг. Она мне открыла, что твоей беде можно помочь. Но для этого ты должен убить Бальдра.

ХЁД: Но это не возможно.

ЛОККИ: (усмехаясь) Странно, тебя нисколько не устрашает то, что ты должен убить Бальдра, однако, ты сомневаешься в самой возможности этого преступления. Не бойся Хёд, боги довольно много правили на земле, настало время, когда они должны погибнуть, предоставив людям возможность самим решать свою судьбу. С гибелью Бальдра наступит Эпоха Гибели Богов, все боги погибнут, кроме Одного. Он станет главным на небесах, и все люди на Земле будут поклоняться только Ему – Единому Богу. Правда, на разных языках, его имя будет звучать по-разному, да и покланяться они будут ему по-разному. Вот только сама идея Единого Бога – будет главенствующей, и моральные нормы тоже…

ХЁД: И этим Богом станешь ты?!

ЛОККИ: Ты умен не по годам, Хёд. Я хотел бы стать этим Богом. Но я в этом не совсем уверен. Боюсь, что меня ожидают: тлен и забвение. Скорее всего, людям нужен другой Бог, малоумный и всепрощающий. Людям приятно, когда их Бог не видит и не ведает, что творят его дети.

Тогда можно грешить – без страха быть наказанным…

Тогда можно красть – без страха быть схваченным за руку…

Тогда можно будет убивать – без страха быть умерщвленным!

Только с таким слабохарактерным Богом можно будет творить многие злодеяния и беззакония, осознавая, что недальновидный Бог бездумно любит всех, даже негодяев, и всегда готов прощать своих неразумных чад.

Я – Бог-закон, а человечеству нужен Бог-любовь. Может быть, ты сможешь стать им.

Во-первых, ты незряч!

Во-вторых, мягкотел!

В-третьих, ты готов ради своих своекорыстных целей убить своего собрата.

Людям это понравится.

Бог, обладающий множеством пороков и недостатков – устроит большинство людей, не особливо пекущихся о выполнении божьих заповедей.

Если хочешь стать единственным Богом, то ты должен понять, что убивать нужно не мерзавцев и безбожников, а праведников и людей, почитающих тебя.

Бей хороших – дабы плохие и ничтожные люди лицезрели и осознавали, что Божья кара может настигнуть любого. Пусть глупые люди будут думать, что Бог забирает праведников к себе на небо, раньше, чем грешников.

Бей умных – дабы дураки совсем запутались в своих мыслях, и никогда боле не стремились к Истине. Ибо она должна быть доступна только Богу.

Бей любящих тебя – дабы проклинающие тебя, заблуждались, думая, что их мудрый Бог наказывает только любимых детей, потому как до остальных ему нет никакого дела.

Уничтожая цвет человечества – ты укрепишь веру в Себя Любимого и окончательно убедишь людей в том, что им, дабы заслужить любовь Бога, дабы стать бессмертным или святым – нужно умереть, желательно, молодым и, предпочтительнее, в муках…

Люди должны жить в вере и в страхе! Только эти два качества делают человека – человеком. Только они поддерживают в людях необходимость существования некого божественного существа, которое всевидящим оком взирает на них с небес и карает разуверившихся в его силе.

Поэтому я приказываю тебе: иди и убей юношу Бальдра!

ХЁД: Но Бальдр – неуязвим. Все вещи и существа дали клятву не причинять зла Бальдру. И потом он – бог, а боги бессмертны.

ЛОККИ: Это ложь, измышленная для глупых людей. Кроме того, Фригг призналась мне, что из всех вещей и существ Омела клятвы не давала, про нее просто забыли. Возьми стрелу, вырезанную из ветки омелы, а я подведу тебя к Бальдру. Кстати, тебе не нужно придумывать, как убить Бальдра. Сейчас боги забавляются тем, что стреляют из лука в неуязвимого сына Одина. Кстати, эту игру предложил им я…

Локи и Хёд приближаются к группе развлекающихся богов.

ЛОККИ: Ну-ка, дайте незрячему Хёду стрельнуть в Бальдра.

ОДИН ИЗ БОГОВ: Куда ему, он и в быка попасть не сможет, а не то, что в худого Бальдра.

ЛОККИ: Будьте снисходительны, боги. Хёд ведь тоже хочет позабавиться.

Поет тетива, остроконечная стрела пронзает незащищенную грудь Бальдра и впивается в его слабое юношеское сердце… Бальдр отправляется в Хель. Эпоха Гибели богов начинается. Все окутывается густым туманом….

Экран заливает алая кровь. Все уходят, на сцене остается лежать убитый Бальдр.

Явление четвертое

На сцене появляется рыжебородый человек по фамилии Сысько. Он одет в костюм троечку, в руках трость. Он подходит к лежащему на сцене Бальдру-Константину, помогает встать и ведет его к столику. По дороге с Константина спадает царственный плащ, и он становится обыкновенным студентом. На экране вид рюмочной или захудалого кафе с пьяными рожами за соседними столиками.

СЫСЬКО: Что ж вы так напились, молодой человек?

ОБРУЧНИКОВ: Да не пил я, просто оступился, упал и потерял сознание. Болен я, понимаете.

СЫСЬКО: Понимаю, я все понимаю. Вы сильно устали, вам следует немного отдохнуть и расслабиться. У меня за городом есть небольшой домик, нельзя назвать его дачей, но садом-огородом называть язык не поворачивается. Знаешь, я не любитель ковыряться в земле. Сажать картошку, выращивать в теплице помидоры, я как-то не люблю, это же добровольное рабство. На моей фазенде ничего не растет, кроме аккуратно постриженной травки. В центре я выкопал огромный водоем, как в американских видиках, с бетонным дном и вышкой для ныряния, рядом с бассейном небольшая банька. Банька сделана добротно, по-русски, не люблю я эти сауны, эти потогонялки. Толи дело пропарится в русской парилке с березовым веничком. А-а-аах… в бассейне охладишься – и годы с плеч долой. Знаешь, когда из бассейна опять в парилку влезешь, такой слоенный пирог получается, внутри жар, кожа холодная, а вокруг около восьмидесяти, я даже градусник в парилку повесил, для контроля. Друзья, которые у меня бывают, говорят: «У тебя Юрий Михайлович»… (протягивает руку Константину) Юрий Михайлович…

ОБРУЧНИКОВ: (пожимая руку) Очень приятно, Костя.

СЫСЬКО: Мне тоже приятно… (слащаво улыбается) Друзья говорят: «У тебя, Юрка, не банька – а предбанник в рай». Когда мы с тобой поближе познакомимся, ты по-настоящему поймешь, что такое доподлинная приятность. А езжу я на дачку на тачке. У меня старенькая «Волга», знаешь, такие были, «ГАЗ-21» – зверь, а не машина. Врубишь музЫку на всю катушку, несешься по автостраде и предвкушаешь блаженство, да в моей баньке не только членам правительства можно мыться, но и лицам королевских кровей. Эх, Костик, знаешь, а я бы с тобой прокатился бы с ветерком на мою дачку, ты бы познал, что такое настоящая мужская… компания, с горячей банькой да холодным пивком опосля парилки. Это же верх блаженства… Откинешься на спинку кресла и кумекаешь, ежели смерть когда-нибудь коснется меня своим холодным крылом, то хорошо бы в этот момент, когда ты полностью расслаблен, душа еле держится в распаренном теле – дунь и сама отлетит.

Наклоняется к Константину.

Знаешь, какие у меня на даче угощения, эти говянные пельмени – не та, пища, которую должен вкушать такой человек, как ты.

ОБРУЧНИКОВ: (испуганно) А какой? (в сторону) Я, конечно, слышал о педерастах, но мне даже в голову даже не приходило, что одному из «гомиков» глянется моя костлявая задница…

СЫСЬКО: (взяв руку Кости в свои ладони) Ну, знаешь, ты конечно не красавец, но есть в тебе какая-то искра божья, талант, он прямо так и выпирает, его не скроешь. Только настоящий мужчина, может по-настоящему оценить красоту другого мужчины. Что могут эти жалкие сучки, погрязшие в разврате?..

ОБРУЧНИКОВ: (освобождая руки) Это вы про кого?

СЫСЬКО: (пододвигаясь ближе) Про женщин, про это похотливое племя, которые толком ничего не понимают в мужской любви, им нужно только их тело и деньги. А мужчина любит другого мужчину, прежде всего за душу, а физическая близость…

Обручников кашляет, его лицо заливается румянцем.

…физическая близость, это не самое главное в мужских отношениях, прежде всего духовное единение, а уж потом плоть… Ты, знаешь, после баньки тело человека сбрасывает с себя грязь грехов, кровь очищается, прямо видно, как она пульсирует в сонной артерии, так бы прокусил бы и пил, и пил бы…

ОБРУЧНИКОВ: (в сторону) Может быть, это вовсе не «голубой», может быть, он законспирировавшийся вампир, который под видом гомосексуалиста, заманивает жертвы на дачу, а там выпивает кровь… То-то он говорит про предбанник в рай, конечно же, он – вампир, у меня где-то в кармане есть зубок чеснока, надо сунуть ему под нос, я слышал, они этого боятся, как черт ладана.

Лезет в карман за чесноком, вынимает его и незаметно кладет на стол. Сысько, узрев сие действо, усмехается и, кивнув, как бы в знак благодарности, сует его в рот и разжевывает.

…Знаете, мне пора…

СЫСЬКО: Погоди, я тебя так просто не отпущу (хватает за рукав). Знаешь, Константин, есть люди, которые рождены защищать, а есть, которых надо защищать. У тебя на лбу написано, что тебе нужОн сильный покровитель. Если ты не найдешь такого человека, долго на этом свете не проживешь… Ты подумай на досуге, я готов стать для тебя таким человеком.

Сысько вынимает из кармана голубоватую визитку и дает Константину. Взяв визитку, Константин пытается уйти, но Юрий Михайлович нежно трогает его за ладонь и, взяв ее в свои руки, начинает ласково поглаживать.

Зря ты не хочешь слушать меня, Константин, когда-нибудь ты узнаешь о своем истинном предназначение и ужаснешься, как ужасна твоя планида, как высока плата за твои прегрешения.

ОБРУЧНИКОВ: Да я еще не успел обстоятельно нагрешить.

СЫСЬКО: В этом воплощение да…

ОБРУЧНИКОВ: А что, разве было другое воплощение?

СЫСЬКО: Конечно, такие, как ты, живут на Земле вечно и вечно умирают в самый не подходящий момент.

ОБРУЧНИКОВ: Что-то я не пойму о чем это вы?

СЫСЬКО: А все о том, что тебе нужен сильный покровитель, который бы защитил тебя от насильственной… (запинается) …от ударов судьбы…

ОБРУЧНИКОВ: Я обдумаю ваше предложение…

СЫСЬКО: Буду ждать вашего звонка.

Сысько уходит со сцены

Явление пятое

На заднем экране вид тропического леса. Слышится грубый мужской голос: «Бра-аат, браа-ат, поди сюда!». Белокурый пастух Авель с посохом идет на зов. На качелях сидит черноволосый молодой человек Каин. Его крупные грубые черты лица изуродованы многочисленными, преждевременными морщинами, делающими безобразным его, и без этого, некрасивое, узколобое лицо, заросшее на щеках густой многодневной щетиной. Мордоворот сидит и жует огромное красное яблоко, откусывая маленькие кусочки кривыми, пожелтевшими зубами.

АВЕЛЬ: Чего звал?

КАИН: Яблочка не хочешь (резво соскочив с валуна, приближается к брату). Я сегодня беседовал с Богом. И вот что он мне говорил…

АВЕЛЬ: (качая головой) Брат мой, во-первых, вряд ли Он захочет с тобой беседовать, во-вторых, о чем можно с тобой говорить?

КАИН: Слушай, надоели мне твои под… ковырки. Если бы ты не был моим братом, в чем очень сомневаюсь, я бы давно тебя убил.

АВЕЛЬ: Ты сомневаешься, что я – твой брат. Ты полагаешь, что твоя и моя мать могла изменить нашему отцу? С кем?! В округе на ближайшие четыре, пять световых лет ни одной мужской душонки.

КАИН: Но есть животные, например, обезьяны. Ты, когда нет под рукой сговорчивой сестрицы, чай, и овечкой не брезгуешь.

АВЕЛЬ: Что за непристойное пустословие!

КАИН: Хватит из себя праведника корчить… Ненавижу, так бы тебя, противного, и убил.

АВЕЛЬ: Тебе еще представиться такая возможность…

КАИН: Что за недвусмысленные дурацкие намеки, брат?

АВЕЛЬ: А никто и не намекает, все и так знают, что ты для того и родился, чтобы убить меня.

КАИН: С этакой каиновой печатью на челе…

АВЕЛЬ: Да, ты очень близок к истине, тем более, сам только что говорил, что жаждешь пролить мою невинную кровушку.

КАИН: Это же я так, без злобы…

АВЕЛЬ: Я тоже… Так что же тебе поведал Бог, чего звал ты меня, зачем оторвал от будничной работы?

КАИН: Пасти овец? И это ты называешь работой? А попробуй-ка, братишка, землицу обрабатывать. Когда ее, земелюшку, от камней-валунов да корней-коряг очистишь, вспашешь да семена посеешь, а потом долгие дни будешь оберегать слабые, беззащитные ростки от палящего солнца, диких животных и твоих бестолковых баранов – вот тогда ты поймешь, что такое настоящий труд!

АВЕЛЬ: Любой труд почетен!

КАИН: Да, но Наш Бог благоволит только пастухам и нищим оборванцам, просящим подаяние на каждом перекрестке…

АВЕЛЬ: (ухмыляясь) Где ты видел нищих?

В это время из-за поворота появляются два жалких оборванца. Первый из них, высокий неоперившийся юнец с хорошо развитой мускулатурой и редкой рыжеватой бородкой на квадратном лице слеп. Он цепко держится правой рукой за хрупкое плечо маленького хромоногого босяка, длинными паучьими руками, державшегося за увесистый деревянный посох. Хромой попрошайка, то и дело зыркает исподлобья маленькими, озлобленными глазками и кашляет. Его сухой, продолжительный кашель больше похож на самодовольный и презрительный смех. Нищие расторопно следуют мимо братьев, оставив младшего из них в идиотическом недоумении, к немалой радости старшего.

АВЕЛЬ: Откуда они здесь, ведь на Земле только три мужчины: ты, я и наш великодушный отец, если не брать в расчет младенца Сифа?

КАИН: В будущем их будет предостаточно, чай, оттуда-то и случайно забрели эти два христарадника в наше дремучее прошлое. Ты лицезрел, брат, как торопко они покинули поляну, уразумев, что туточки им ловить нечего… Голоштанная богомерзкая мразь, тьфу… Все эти ничтожества, воистину говорю я тебе, братишка, произойдут от дурного семени этого ублюдка Сифа…

АВЕЛЬ: Сиф – не дурной, он еще маленький. Как ты можешь так непристойно говорить о нашем брате?!

КАИН: Маленький, а уже дурной. Хорошее потомство оставит он! Мужеподобные существа, кои родятся от него, будут большими и тупыми, как этот прошедший здесь пустоглазый бугай. А ты что не спешишь произвести потомство?

АВЕЛЬ: (отведя глаза в сторону) Не могу я, брат, сожительствовать с сестрой! У меня рука не поднимается…

КАИН: Причем чем здесь рука? Для сотворения потомства нужна сила не рук, а… впрочем, одному из твоих предков, бараньему пастырю, однажды руки заменят женщину. А другой голубоглазый царь, будет полюбовничать не только с женщинами, но и с мужчиной…

АВЕЛЬ: Какой ты похабник и бахвал, что-то измыслил про какого-то голубого царя… Ты, что ли, способен предвидеть грядущее?

КАИН: Во-первых, не голубого, а голубоглазого, хотя ты недалек от истины. Во-вторых, я способен не только предвидеть грядущее, но бывать там. Ты тоже можешь, но пока об этом, по своей молодости и глупости, не ведаешь… Тысячи, миллионы людей, рожденные позже нас, не способны разобраться даже в настоящем. И только мы, избранные люди, полубоги, нет! сверхчеловеки, кои намного выше и мудрее Богов, ибо, многократно рождаясь в разных обличиях, странах, и прошедшие через многотысячные рождения и смерти, постигли все несовершенство физического конца, и безукоризненность духовного начала. Я уже прошел через многие лишения и многократную гибель не только тела, но и некой части бессмертной во многих аспектах человеческой ДУШИ. Но, при каждом вочеловечении, напрочь забывал о прожитом. Пока мой сверхчеловеческий разум мой не смог закрепить, где-то на уровне подсознания, весь мой душевный и физиологический опыт предыдущих перевоплощений… Бог поставил маленький блокиратор, чтобы мы не помнили наши прежние воплощения…

АВЕЛЬ: Не понимаю, о чем ты говоришь, какой блокиратор? Ты будто лишился ума…

КАИН: Ты близок к истине, как и к своему концу…

Старший брат прекращает разговор. Пройдясь вдоль берега ручья, он кидает в ручей плоские камушки.

КАИН: (про себя) Зачем Бог избрал меня в качестве вечного Палача, Великого Экзекутора? Неужели только проведя умерщвление, можно доказать всему неправедному миру, что в спешке угробленный праведник, достоин большего уважения и поклонения, чем то, что горемыка имел при жалкой земной жизни?..

Авель, немного постояв и, подходит к брату и садится рядом.

АВЕЛЬ: Слушай, брат, терпеть ни могу твою привычку не заканчивать начатое… Что же тебе поведал Яхве?

КАИН: (громко смеясь и брызгая вонючей слюной прямо в лицо брату) Он говорил мне, что тебе пора в будущее…

АВЕЛЬ: Зачем? Мне и здесь неплохо…

КАИН: Там тебя ждет очередное заклание, только на этот раз в роли агнца будешь ты…

Выхватив остро отточенный кривой нож, черноволосый ударяет широким лезвием по горлу своего брата, вытерает кровь о кожаный сапог и неторопливо идет в горы.

КАИН: Такова воля Бога. Зло и добро существуют в противовес друг другу, мы никогда бы не узнали, что есть день, если бы не было ночи. Только пройдя через смерть, мы можем оценить все величие жизни. Только, протянув ноги, можно тешить себя надеждой на воскрешение!

Черноволосый мужчина скрывается в кустах.

Спустя некоторое время, из-за холма, возле которого еще недавно восседал на валуне братоубийца, выходят две молодые девушки. Мария – красивая девушка с ангельским личиком в свободном белом платье говорит, склонившись к своей спутнице и указывая на бездыханное тело бедного юноши с перерезанным горлом

МАРИЯ: ОН сделал свое дело…

Магдалена – девушка с вьющимися локонами шелковистых темно-каштановых волос, грациозной походкой идет к убитому. Магдалена с деловым видом опытного патологоанатома осмотрев убиенного и потрогав пульс на запястье, хладнокровно говорит.

МАГДАЛЕНА: Профессиональная работа, Экзекутор знает свое ремесло на ять.

МАРИЯ: Надо сообщить, что дело сделано…

МАГДАЛЕНА: Они уже были здесь, и, думаю, скоро сами сюда наведаются!

МАРИЯ: Ну, а я что говорю, эти вороны сами скоро сюда прилетят…

МАГДАЛЕНА: Если у Сифа не будет детей, то весь будущий человеческий род начнется от братоубийцы…

МАРИЯ: Веселенькое начало истории человечества…

МАГДАЛЕНА: Но я слышала, что от Сифа родятся твердолобые мужики, а от Экзекутора пойдут мудрые женщины.

МАРИЯ: Теперь понятно, почему у женщин иной раз чешутся руки, держащие столовый нож, когда они со своими пустоголовыми мужиками собачатся.

МАГДАЛЕНА: Слушай, надо бы схоронить убиенного…

МАРИЯ: (разводя руками) Ничего не выйдет… Пока его отец жив, земля будет его выталкивать, как вода выталкивает дерьмо, упавшее в нее…

МАГДАЛЕНА: Так что ему еще сотни лет тут валяться и смердеть, ведь его родитель загнется в девятьсот тридцать лет…

МАРИЯ: Девятьсот тридцать лет! Ну, ты и загнула.

МАГДАЛЕНА: Так в Писании сказано.

МАРИЯ: Так ведь, они счет ведут по лунным месяцам, что не месяц, то год. Так что твои девятьсот тридцать… (прищурив левый глаз, морщит гладкий красивый лоб, производя в уме какие-то хитромудрые вычисления) …девятьсот тридцать умножаем на двадцать девять с половиной лунных дней и делим на триста шестьдесят пять, итого это будет: семьдесят восемь привычных лет с дробью.

МАГДАЛЕНА: Слушай, достала уже со своими вычислениями, пошли отсюда. Пусть сами разбираются: когда им умирать? кого рожать? и сколько валяться в грязи и смердеть?..

МАРИЯ: А что нам с Йешу теперь делать – мы же опять не смогли воспрепятствовать…

МАГДАЛЕНА: Не волнуйся, это не последний случай…