Текст книги "Чревовещания души. Восемь пьес для театролюбивых интеллектуалов"

Сцена 26

Бедная фанза старика Сюня. За столом сидят постаревшие Дай-фу и Ли-Хуа, их выросшая дочь Аи накрывает на стол.

ЛИ-ХУА: Прошло шестнадцать лет после того, как ты помог бедному слепому Юэляну, а теперь после смерти старого князя он стал злым и коварным правителем. Народ ропщет, а молодой князь Юэлян с каждым годом становится все лютее и лукавее…

Житья от него нет, всех разорил своими непомерными поборами. Окружил себя прихлебателями и подпевалами, которые грабят бедный люд.

ДАЙ-ФУ: Власть делает людей бессердечными и жестокими! Неограниченная власть изгоняет из жизни правителя всякую радость и человеколюбие… Власть хочет править единовластно!

ЛИ-ХУА: То же самое говорил мой дедушка…

АИ: А он очень красивый – молодой князь…

ЛИ-ХУА: Красивый негодяй…

ДАЙ-ФУ: Волшебница Юань Мэй предупреждала меня, чтобы я не спешил помогать молодому князю, но я не послушал ее, думал, что такой добрый человек не сможет так озвереть и обесчеловечиться…

Дверь в фанзу чуть не слетает с петель. В комнату входят два стражника…

1-СТРАЖНИК: Лекарь Дай-фу?

ДАЙ-ФУ: Да…

2-СТРАЖНИК: Князь Юэлян приказал доставить тебя в свой дворец. Ты обвиняешься в неуплате налогов за свою лекарскую работу.

ДАЙ-ФУ: Но я лечу бесплатно…

1-СТРАЖНИК: Как же ты живешь, чем ты кормишь свою семью?

ДАЙ-ФУ: Добрые люди дают нам еду и одежду…

2-СТРАЖНИК: Ты знаешь закон, что две трети заработанного ты должен отдать Князю?

ДАЙ-ФУ: Да…

1-СТРАЖНИК: Почему же ты не отдаешь ему продукты и одежду, которые тебе подает беднота, мытарям – княжеским собирателям налогов?

ДАЙ-ФУ: Вряд ли князь Юэлян будет есть рисовые лепешки, пить квас и донашивать, чьи-то обноски?

2-СТРАЖНИК: Ты нарушил закон, поэтому я обязан доставить тебя к князю на его княжеский суд…

ДАЙ-ФУ: Ваша воля, я и сам хочу встретиться с вашим князем, чтобы открыть ему глаза еще раз…

1-СТРАЖНИК: Следуй за нами!

Стражники уводят Дай-фу. Ли-Хуа начинает плакать… Аи спешно начинает собираться.

ЛИ-ХУА: Ты куда?

АИ: Я пойду во дворец Юэляна и все ему выскажу, глядя в его бесстыдные глаза…

ЛИ-ХУА: (вставая у нее на пути) Нет, ты не можешь пойти к Юэляну… одна…

АИ: Ты не сможешь меня остановить…

Дочь уходит в открытую дверь, Ли-Хуа начинает громко рыдать…

Сцена 27

Поляна в лесу. Аи заблудилась и пугается каждого куста.

АИ: (плача) Я заблудилась, я устала, я хочу спать. Но здесь в лесу так страшно, если я усну, на меня могут напасть дикие звери. Впрочем, если я не буду спать – звери все равно прикончат меня…

Зачем я пошла одна, чем я, слабая девушка, могу помочь отцу? Бедная моя мать – Ли-Хуа, она в один день потеряла и мужа и дочь…

Из чащи на поляну выходит старый Тигр.

ТИГР: Не бойся, внучка, я – лесной царь, а не убийца. Когда-то я пожалел слепого мальчика Юэляна, я вырастил его в доброте и милосердии. Но как только твой отец вернул ему зрение, Юэлян ослеп душой, его сердце очерствело, а ум затуманился…

Я помогу тебе. Когда к тебе приходит благоприятный случай, не позволяй ему пройти мимо; кроме того прежде, чем действовать, дважды подумай. Не сожалей о прошлом. Смотри в будущее. У тебя – маленькой беззащитной девушки – есть бесстрашие героя и любящее сердце матери. Это поможет тебе победить зло…

АИ: Но что мы сможем. Нас с тобой даже не пустят в княжеский дворец…

ТИГР: Мы пойдем к лесной волшебнице – Юань Мэй. Она не сможет отказать девушке, как две капли воды похожей на нее… А пока пойдем в мое логово, тебе нужно поесть и отдохнуть!

Старый Тигр и красавица Аи уходят.

Сцена 28

Богатая комната китайского дворца, на троне сидит молодой князь Юэлян. Входят стражники и вводят Дай-фу. Князь приказывает стражникам оставить их наедине.

ЮЭЛЯН: Ты не догадываешься, зачем я тебя пригласил к себе, мой друг…

ДАЙ-ФУ: Ты больше мне не друг. Ты даже не человек. Когда-то ты был добрым и мудрым шошуды. Куда делась твоя доброта? Власть источила твой ум и лишила тебя совести. Помнишь сказку, которую ты мне рассказывал, когда ты гостил в моей фанзе…

ЮЭЛЯН: Я тебе рассказывал много сказок…

ДАЙ-ФУ: А теперь ты их все забыл. Как ты мог? Но вспомни, пожалуйста, сказку о герое Эр-бао…

ЮЭЛЯН: Это тот, который вызвался спасти деревню от дракона, но как только убил мерзкое чудовище – сам стал драконом…

ДАЙ-ФУ: Так и ты – хотел избавить княжество от жестокого правителя, а сам стал тираном. Твои зубы – кончики мечей, торчащие из дерева. Твой рот – чаша, наполненная кровью. Твое сердце – ледяной камень…

ЮЭЛЯН: (гневно) Слишком дерзко ты разговариваешь со мной…

ДАЙ-ФУ: Я не боюсь тебя, потому что ты ничего не сделаешь со мной, пока я тебе нужен… А я тебе нужен… Признайся, что я тебе нужен…

ЮЭЛЯН: Ты прав, ты мне нужен. Когда-то я ушел от зверей, чтобы люди научили меня видеть солнечный свет. Солнца я так и не увидел. Но будучи слепым, я видел лучше иного зрячего. Я бродил среди людей, слушал, что они говорили мне, потом из этого складывалась сказка, от которой и мне, и людям становилось светлее.

А теперь я теряю способность видеть, с каждым днем я вижу все хуже и хуже…

ДАЙ-ФУ: Тот, у кого ослеп глаз мудрости, мнит, что прочно сидит на вершине горы. Он свалится вниз и убьется насмерть – ведь он слепец, ведущий толпу слепцов к обрыву…

ЮЭЛЯН: Хватит говорить притчами, я пригласил тебя…

ДАЙ-ФУ: Пригласил?

ЮЭЛЯН: Извини, мне пришлось применить силу, потому как я боялся, что ты не придешь ко мне, если я просто позвоню тебя к себе…

ДАЙ-ФУ: Правильно боялся…

ЮЭЛЯН: Так ты поможешь мне?

ДАЙ-ФУ: Нет, даже если бы я очень этого хотел, все равно бы не смог… Если ты помнишь, горный чай может помочь только доброму человеку с чистой душой и любящим сердцем…

ЮЭЛЯН: Что же мне делать?

ДАЙ-ФУ: Думай, ты же умный человек… А теперь отпусти меня, я должен вернуться к моим больным беднякам, если ты арестуешь меня, им некому будет помочь…

ЮЭЛЯН: (задумавшись) Да-да, иди, я распоряжусь, чтобы никто тебя не трогал…

ДАЙ-ФУ: Прощай, добрый и мудрый шошуды, мой совет – беги из дворца, пока ты окончательно не ослеп и не лишился человечности!

Дай-фу уходит, Князь остается один, в окне появляется луна, увидев луну, князь начинает рассказывать сам себе сказку.

ЮЭЛЯН: Старик Ли жил самой простой жизнью в маленькой хижине у подножья горы. Однажды вечером в хижину забрался вор и обнаружил, что там нечего украсть. Вернувшись домой, Ли застал у себя вора.

«Ты пошел долгий путь, чтобы навестить меня, – сказал он бродяге, – и ты не должен вернуться с пустыми руками. Пожалуйста, возьми в подарок мою одежду».

Вор был ошарашен. Он взял одежду и потихоньку ушел. Ли сидел нагой, любуясь луной.

«Бедный парень, – задумчиво сказал он. – Мне бы так хотелось подарить ему эту прекрасную луну…»

Луну, луну… (пугаясь) Луну! Я не вижу луну, я не вижу ничего… Я снова ослеп… Дай-фу, ты где?! Вернись, мой друг, помоги мне, я лунный мальчик – Юэлян, молю тебя о помощи…

Сцена 29

Фанза Дай-фу и Ли-Хуа. Ли-Хуа сидит за столом, перед ней стоит серебряный бокал.

ЛИ-ХУА: (со слезами в голосе) В бокале осталось немного горного чая, если бы это был яд, я бы выпила его и уснула навек, чтобы не знать, что мой муж в лучшем случае в тюрьме… За неуплату налогов князь Юэлян присудил 100 ударов бамбуковой палкой по пяткам.

Ни один смертный не может вынести такие мучения…

А где моя дочь Аи? Может дикие звери растерзали ее тело или злые люди надругались над ее невинностью? (обращаясь к бокалу) Волшебный бокал моей матери, ответь: «Жив ли мой любимый Дай-фу?

Волшебный бокал начинает светиться и петь.

(Улыбаясь сквозь слезы) Это хорошо, значит, у князя еще что-то осталось человеческое, значит, он не забыл, кто вернул ему драгоценное зрение… (Снова обращаясь к бокалу) Ответь, бокал, жива ли моя дочь Аи?

Волшебный бокал молчит…

Господи, неужели она погибла… Я не переживу этого, самое страшное для матери – пережить собственных детей!

Раздается какой-то шум и в фанзу входит Аи и Тигр. Ли-Хуа, нисколько не страшась Тигра, бросается к дочери и обнимает ее.

Доченька, ты вернулась, ты жива, как я рада…

АИ: (успокаивая мать) Тигр – лесной царь, он помог мне выйти из лесной чащи, мы собирались с ним пойти к лесной фее Юань Мэй, но не нашли заветной тропы. Видно Юань Мэй так устала от назойливых людишек, что отгородилась от них высокой стеной непроходимого леса…

Поэтому мы решили вернуться домой, чтобы вместе подумать, что нам делать дальше…

Слышен какой-то шум и в фанзу входят Дай-фу и слепой князь Юэлян. Все насторожено смотрят в их сторону.

ДАЙ-ФУ: Ну, здравствуйте, мои драгоценные… (обнимая жену) Здравствуй, моя любимая Ли-Хуа… (обнимая дочь) здравствуй доченька Аи… (обнимая Тигра) здравствуй, Лесной царь!

Все опасливо смотрят на князя…

Не бойтесь Юэляна, он – больной и беззащитный человек, он нуждается в нашей помощи.

Девушка и Тигр бросаются к нему и помогают усесться за стол.

ЮЭЛЯН: Спасибо, друзья… (усевшись) Я – больше не князь. Я оставил дворец, но перед уходом я отменил все свои жестокие и несправедливые законы. Отныне власть в нашем княжестве принадлежит народу. (Неподдельно радуясь) Каждые пять лет народ будет собираться на площади перед княжеским дворцом и выбирать себе правителя, который должен будет защищать их права и заботиться о них…

ТИГР: Неужели ты думаешь, что власть действительно может принадлежать народу? Неужели ты веришь, что народ на самом деле сможет выбрать себе достойного правителя? Неужели ты полагаешь, что правитель, выбранный народом, через год-другой не забудет о своем народе…

И потом, что такое пять лет для власти?! Любой ставший князем захочет править вечно, или, по крайней мере, до своей смерти…

ЛИ-ХУА: Хватит вам, набросились на беднягу… Юэлян превратился в тень от ваших слов. Неважно, что будет дальше, и кто будет править нашим княжеством, главное, что Юэлян снова с нами, он очистил свою душу от скверны и грязи, в которой он жил последние годы…

ДАЙ-ФУ: Жалко, что за духовное прозрение он заплатил непомерную цену, он потерял зрение, и, похоже, навсегда. Юань Мэй запретила мне появляться в ее лесу, а в корзинке, которую она мне подарила, есть все травы, кроме волшебного горного чая…

ЛИ-ХУА: В серебряном бокале моей матери осталось немного горного чая, надеюсь, что этого хватит, чтобы исцелить Юэлян…

Ли-Хуа подает бокал с чаем своей дочери Аи,

Аи, омой незрячие очи Юэляна волшебным чаем…

Аи приближается к Юэляну, омывает его глаза чаем и шошуды прозревает, Все радуются… Бокал поет!

ТИГР: (обнимая Юэляна) Я рад, что ты, Юэлян, снова стал добрым и честным малым, таким, каким вырастил тебя я. Мне пора уходить в долину предков, но уходя, я буду счастлив, что вырастил достойного человека…

ЮЭЛЯН: Спасибо тебе, Лесной царь… Когда-нибудь мы встретимся, не в следующей, так в какой-нибудь другой жизни судьба снова сведет нас. Надеюсь, в новой жизни мы также будем добрыми друзьями… Прощай…

Тигр и Юэлян обнимаются, Тигр уходит из фанзы.

ДАЙ-ФУ: Чем же ты намерен заняться, Юэлян?

АИ: Неужели снова будешь скитаться, рассказывая людям волшебные истории?

ЮЭЛЯН: Я хочу остаться… (смотрит влюблено на Аи) с вами.

Бокал снова поет.

ЛИ-ХУА: Наша фанза маленькая, но в ней всегда найдется уголок для нашего друга шошуды…

ЮЭЛЯН: Я построю себе новую фанзу, рядом с кузней дедушки Сюня, а сам буду работать на этой кузне… Надеюсь, кузня еще не совсем развалилась?

ДАЙ-ФУ: У нас в селе давно нет кузнеца, с тех пор как умер Сюнь. Поэтому все село с радостью поможет и восстановить кузницу, и построить фанзу, но сможешь ли ты освоить ремесло кузнеца?

ЮЭЛЯН: Когда я жил в княжеском дворце, я часто бегал на княжескую кузню и смотрел, как работает княжеский кузнец. Потом я стал сам пробовать и вскоре достиг определенного мастерства. Мне так понравилось работать с металлом, что если бы не слепота я бы давно оставил дворец и вернулся в ваше селение…

АИ: А можно я буду носить тебе обеды на кузню, Юэлян?

ЮЭЛЯН: Я буду только рад, если обо мне позаботиться такая красавица… В благодарность за твою заботу, Аи, я расскажу тебе сотни, да что там тысячи самых красивых сказок, которые только я знаю…

Дай-фу обнимает Ли-Хуа.

ДАЙ-ФУ: (шепотом на ухо) Мне кажется, что наша Аи влюбилась в нашего кузнеца!

ЛИ-ХУА: (улыбаясь) Да и ЮЭЛЯН не сводит с нее своих восторженных глаз… (всхлипывая) Жалко, что наш дедушка Сюнь не дожил да этого счастливого часа…

Луч света высвечивает серебряный бокал, стоящий на столе, он поет!

ЗАНАВЕС.

<2012>

Две скамейки

«Сдается мне, господа, что это комедия…»

Действующие лица

Отец ФОТIЙ [Алексей Георгиевич НЕСВЕТАЙЛО], «чудодей».

Анатолий Алексеевич УСКОВ, типа, студент.

Александр Николаевич ШЕЛИН, бизнесмен.

Галина [Гала] ТУГУШЕВА, длинноногая брюнетка.

Ирина СИНЕЛЬНИКОВА, приятельница Галины.

Петр Григорьевич СИНЕЛЬНИКОВ, отец Ирины.

Случайные заседатели второй скамейки

Сеня, жених.

Аля, невеста.

Коля, муж.

Вера, жена.

Егорыч, дед.

Марьванна, жена деда.

Петровна, 1-я старушка.

Пална, 2-я старушка.

Оперативники, охранники, случайные прохожие.

Действие первое и оно же последнее

Пьеса идет без антрактов и смены декораций.

Конец августа, жуткая жара. Парк отдыха. Музыка, крики и смех детей. Справа и слева на сцене стоят две скамейки. На той, что слева, сидит коренастый старичок с густой окладистой бородой, он читает какую-то толстенную книгу, изредка поглядывая на окружающих. Правая скамейка, пока что пуста. На эту скамейку присаживаются молодой человек Сеня и его девушка Аля.

АЛЯ: Сеня, что ты сегодня такой грустный?

СЕНЯ: Завтра выдают замуж мою невесту?

АЛЯ: (приподняв бровь) Какую еще невесту? (опомнившись) И за кого, если не секрет?

СЕНЯ: (смеясь) Тебя за меня?

АЛЯ: (обиженно) Вечно ты шутишь, петросянина доморощенный, мне лично нисколько не смешно от твоей шутки?

СЕНЯ: Как же мы с тобой будем вместе жить, если ты мои шутки не понимаешь?

АЛЯ: А что мы всегда должны только смеяться? Причем только над твоими шутками…

АЛЯ: Это по любому лучше, чем плакать над твоими злополучиями…

АЛЯ: Но не обижайся, я постараюсь привыкнуть к твоему непроходимому юмору?

СЕНЯ: (мечтательно) Мне хочется сразу после свадьбы уехать к морю?

АЛЯ: Хорошо, дорогой, мы поедем к морю?

СЕНЯ: Не поедем, мы полетим?

АЛЯ: Хорошо, Сеня, полетим? А тебе не кажется, что ты слишком командуешь мной?

СЕНЯ: Ну, это как последнее слово осужденного на смерть…

АЛЯ: Ты считаешь женитьбу – казнью, или опять шутишь?

СЕНЯ: Ну а зачем тогда жених надевает черный траурный костюм?

АЛЯ: Опять! Извини… (прижимается к молодому человеку) Когда мы поженимся, я буду делить с тобой все твои заботы и неприятности?

СЕНЯ: Но у меня нет забот и неприятностей, хотя, наверное, если мы поженимся…

АЛЯ: Все! Я так больше не могу, все эти твои приколы и шутки мне надоели, боюсь, что у нас с тобой ничего не получится.

Сеня вынимает коробочку с колечком.

СЕНЯ: Может эта безделушка изменит твое отношение ко мне?

АЛЯ: Сеня, (открывая коробочку) какое красивое колечко! Моя подруга Машка получила от Васьки точно такое же. Сеня, как же я его носить-то буду?

СЕНЯ: На безымянном пальце!

АЛЯ: Ага, а если Машка на свадьбу наденет свое кольцо, все только и будут говорить, что у невесты такое же колечко, как у свидетельницы… А нельзя ли его поменять?

СЕНЯ: Нет, это бы единственное колечко по сходной цене…

АЛЯ: Я не хочу выходить замуж за такого жмота, как ты… Забирай свое колечко!

СЕНЯ: А где коробочка, без нее у меня колечко в магазине не примут?

АЛЯ: Сеня, ты – идиот!

Девушка вскакивает и уходит. Сеня догоняет ее, они о чем-то ругаются, потом он подхватывает ее на руки и уносит со сцены… Старик посмеивается, качая головой.

Вскоре на сцене появляется Анатолий, он прихрамывает на правую ногу. Выглядит он прямо-таки удручающе: очки с треснутой линзой, не глаженые брюки, нечищеные туфли и не первой свежести непонятно какого цвета выцветшая рубашка. На левой щеке у молодого человека свежий шрам, залепленный лейкопластырем, он неспешно подходит к старику, с шумом бухается на скамейку, вытягивает длинные ноги и мгновенно засыпает. Старик прекращает читать и начинает внимательно осматривать соседа.

АНАТОЛИЙ: (не открывая глаз) Я вам чем-нибудь мешаю?

Старичок: Пошто ты тако почёл?

Анатолий: Я же вижу, как вы пристально глядите на меня, вернее не пристально, а оценивающе, как оценщик из ломбарда или работник прокуратуры.

Старичок: Яко ты мог узреть, ежели у тебя очи не отверсты?

Анатолий: Я это спиной чувствую. (Открывая глаза и поворачиваясь к старику.) Да нет, я шучу, дедуля. Просто с некоторых пор, куда бы я не сунулся, где бы не притулился, все почему-то пялят на меня свои зенки, будто просверлить хотят. Поэтому, когда я подсел к вам, я сразу подумал: «И этот тоже начнет меня исследовать, будто экспонат, выставленный в Кунсткамере на всеобщее обозрение… Что не так?»

Старичок: Тебе, младой человек, лечиться надобно…

Анатолий: Почему вы так решили?

Старичок: Помилуйте, ежели тебе внимать со разумением, то ты – явственный параноик…

Анатолий: (обидевшись) Другой бы вам за это в рожу дал…

Старичок: Но ты-то, любезный, не другой, я енто сразу раскумекал, ты не таковский…

Анатолий: Да, не таковский… Но кулак, извиняюсь, зачесался…

Пауза.

Впрочем, с моей жизнью скоро точно с ума сойдешь.

Старичок: Чем же твое сумасшедшее бытие рознится со всеобщим, не менее сумасшедшим?

Анатолий: А не было у меня никакого бытия…

Старичок: То есмь яко это? Я же явственно вижу тебе, следовательно, ты существуешь, не хочешь уж ты сказать, яко ты шизофренический бред моего болезненного воображения?

Анатолий: Нет, вы только выслушайте меня, если вам, конечно, хоть чуточку интересно.

Старичок: С превеликим удовольствием.

Анатолий: А я буду рассказывать с противоположным вам чувством. Матушка моя была обыкновенной алкоголичкой. Она очень любила дербалызнуть одну-другую бутылочку, а закусывать у нас подчас было нечем. Потому-то и действие алкоголя ничем ни нейтрализовалось. Вы же знаете, как у нас на Руси, хотя и много пьют, но и закусывают не меньше…

Старичок: Да, у нас любят: и выпить, и закусить. Это только последние алкаши пьют не закусывая, а остальный люд без закуси выпивку исключительно не потребляет, а еще под это дело (хлопает пальцами по шее) наш народ имеет пристрастие потрепаться на разные темы, особливо за жизнь…

Анатолий: (не слушая старика) Так вот, дедуля, когда мне было всего одиннадцать месяцев от роду, маманя грохнула меня прямо на бетонный пол водочного магазина. С тех пор я, по ее милости, хромаю на правую ногу и имею сильное искривление позвоночника.

Мать отказалась от меня, и до одиннадцати лет я рос, как сорная трава в ухоженном огородике моей милой бабушки Кати. Все было более и менее хорошо, пока точно в день рождения меня изуверски не избил Санек – соседский шкет, гроза всех мальчишек в нашем районе. Он мутузил всех, только за то, что им жилось лучше, чем ему. Меня же он долгое время не трогал, так как полагал, что мне – казанской сироте – живется хреновато. Но надо же, в день рождения кто-то из моих приятелей проболтался Саньку, как он недурственно похавал у меня на торжестве…

Да… бабушка в тот день расстаралась, наготовила целую уйму всяческих вкусностей. Услышав про это, Санек меня и отколошматил. Это было его последним избиением, последней каплей, переполнившей чашу терпения инспектора по делам несовершеннолетних. После этого Санькá отправили в специнтернат, где, как кто-то говорил потом, мутузили как сидорову козу. А вслед за тем, он, по логике вещей, оказался во взрослой колонии – а там, трепали, его и вовсе замочили…

Да черт с ним с этим Саньком, дело в том, что у меня после той драки обнаружилось сильное сотрясение мозга… А как следствие – частичная потеря зрения и слуха. Я почти не вижу левым глазом и совсем не слышу правым… ухом. Потом все шло более и менее плохо, пока одиннадцать дней назад я не выпал… из автобуса.

Старик прыснул со смеху.

Вот вам смешно, а у меня шрам через всю левую щеку…

Старичок: Бедному Егорке везде пригорки…

Анатолий надулся и отвернулся.

Молодой человек, не серчайте, ради Бога, но мне очень любопытственно, яко се возможно вывалиться из автобуса? Вы же, право слово, не чемодан якой?

Анатолий: Да все очень просто, сами знаете, как сейчас транспорт ходит. Нужно мне было по какому-то неотложному делу на Юго-Запад. Около часа простоял я на остановке, не меньше.

А, когда злополучный автобус появился на горизонте, на остановке уже народу набралось – плюнуть некуда. Едва автобусные двери открылись – вообще началось нечто несусветное, круче штурма Зимнего. А я, сами понимаете, не матрос Железняк, вот и втиснулся в автобус в числе последних, если не самым последним.

А еще дурак радовался: «Вот я какой – проныра, сумел-таки влезть, а ведь мог и пешком пойти!»

Только выходит, что рано радовался. На следующей же остановке, так как я был самым последним, то меня самым первым и вынесли. Вот только беда – не ногами вперед, а черепушкой. Да еще так неудачно, что звезданулся я мордой об асфальт и, при этом, падая, раскроил щеку о «разбитый бакс»…

Старичок: Якой такой «разбитый бакс»?

Анатолий: Это… бутылка из-под пива, она же зеленая и твердая, как волюта, к тому же всегда растет в цене… Я тут недавно, если даже не на этой скамейке, пивко дул, а ко мне бабуля подсела.

«Ты, – говорит, – милай, „бакс“ не разбивай, а то я вчерась, весь парк оббежала и не единого цельного „бакса“… Охренели они все что ли? Как теперича нам старикам жить-то?.. Одна была хрустальная надежа на „баксы“-бутылочки – да и ту вдребезги разбили…»

Старичок: Да, а алюминиевая банка – это «евро». Ох уж эти старушки, ровно стервятники, повсюду кружат. (Пытаясь успокоить.) А насчет шрама ты шибко-то не убивайся. Шрамы – оне токмо украшают мужей.

Первостатейное в вашей детели, яко его, то бишь шрам, преподнести. Ежели так, яко это ты мне проведал – то се совершенно худой анекдот вытанцовывается.

А ежели свидетельствовать-де оберегал от хулиганов беззащитную барышню, а окаянные выродки полоснули разбитою бутылкой – то се явственное геройство… (усмехнувшись) на лицо.

Анатолий: Неужели вы думаете, что в это кто-то может поверить? Сейчас каждый за себя… Да и я, если честно, не стал бы ни в какую драку ввязываться.

Старичок: Даже ради возлюбленной девы?

Анатолий: Ради возлюбленной может быть… Но нету у меня, ни возлюбленной, ни ненавистной… Кому такой урод нужен?

Старичок: Ну, отчего же сразу так безапелляционно – урод. Физическими недостатками кийждо обладает. Я, к примеру, таяжде хромаю, и может пошибче тваво…

Анатолий: Так вас, вероятно, на фронте ранили?

Старичок: Вовсе нет… (Шепотом.) Я тебе по секрету открою; дело се было толи на Рождество, толи на Крещение Господне – я уж и запамятовал грешным делом. Не иначе, яко дьявол мя на то подбил, вздумалось ми, полезть на колоколенку – крест поправить, какая-то дюже зловредная ворона весь евонный поизгадила… И, знамо дело, так как я был в праздничном подпитие, (сие же не возбраняется) низвергся наземь, яко падший ангел. Да так злополучно, доложу я вам, яко ногу и изувечил.

Но я-то, примечай, никому не изрекаю откуда у мя хромота. А вся публика, яко вот ты, мыслит-де – это ратное ранение! (Шепотом) А на фронте, ежели честно, мы, отродясь, не бывали – возрастом не вышли.

Так яко и тебе, отрок, не треба комплексовать из-за всяческих пустяковин. Ты же – здравомыслящий человече – и, ежели ладно приглядеться, нелишенный определенной привлекательности. В тебе есмь что-то, яко влечет к себе со страшной силою…

Анатолий: Задница, небось…

Старичок широко раскрывает глаза.

Так не вы первые ее заметили. Когда-то мне об этом один голубоглазый плюгавый мужичок в пельменной поведал. Он даже предлагал прокатиться на его крутой иномарке куда-нибудь за город – у него-де на озерах дачка с банькою имеется… Мол, заодно и попаримся…

Старичок: (посмеиваясь) Вот! не все, знать, еще утрачено… Кому-то твоя… прошу прощения… ягодница глянулась… зришь, внегда-нибудь кто-нибудь и интеллект твой оценит подобающим образом… Но токмо николиже не можно руце опускати…

Анатолий: Их надо накладывать… (Кладет их на грудь).

Старичок: Вот токмо паки не нужно из крайности в крайность впадать… Тебе надобно не руце на себя накладывать, а обстоятельно над собой поработать. Ты токмо воззри на себя – твой затрапезный вид отпугнет всякого благоразумного человека, паче девицу. Обозришь тебя от пяток до темечка, яко окромя горького отвращения ничего не испытываешь. Ты же – младой человек, студент, дóлжно полагать…

Анатолий: Да, я учусь в университете, на философском…

Старичок: (продолжая) …а выглядишь, прости Господи, яко гопник якой – иже лице без определенного места обитания… (Усмехнувшись.) А отчего, собственно, на философском-то?

Анатолий: А что мне еще остается, кроме философии?

Старичок: Знамо дело, этакий Демосфен в лохмотьях, юродивый Николка… Яко тебя звать – величать-то, сын мой?

Анатолий: Анатолий… А вас?

Старичок: Мя? Кличь мя – отец Фотий.

Анатолий: Так вы священнослужитель?.. То-то, я смотрю, речь у вас этакая витиеватая…

Отец Фотий: Бывал когда-то… Но се не делает погоды… Ин, яко я вожделею тебе присоветовать, раб божий Анатолий, надобно тебе, яко се ноне дюже модно прозывать, заняться собственным имиджем.

Анатолий: Для того, чтобы заняться имиджем, необходимы мани, а у меня их нет и вряд ли когда-нибудь будут… по крайней мере, в достаточном для того количестве.

Отец Фотий: Мани?.. А! (поет) «Мани, мани… манú…» Тьфу, бесовская песня… (Серьезно.) Грóши, дражайший мой, тут совсем ни при чем, неужели ти трудно свое платье в порядок привесть, красота она, допрежде, в голове?

Анатолий: Да не трудно… Но, если по правде, во-первых, мне лень, а, во-вторых, кого и чего ради? Все равно от этого я красивши не стану… горбатого, как говориться, могила исправит…

Отец Фотий качает головой.

Вы, мне другое растолкуйте, раз уж судьбе было угодно мне с вами сегодня встретиться: почему в старые библейские времена и чудеса бывали, и пророки вещали, и чудотворцы чудеса творили?.. Почему сейчас, при нынешнем уровне средств массовой информации, про то ни слухом, ни духом? Разучились, что ли, люди чудеса творить? Али Господу это теперь не угодно?

Отец Фотий: Почему же вы – нонышняя молодежь – завсегда старикам в оппозицию становитесь? Почему все стародавнее вызывает у вас либо сомнения, либо неприязнь? Ну, не встречаются ноне пророки-чудотворцы, не встречаются – да то отнюдь не потому, яко их нет, а потому – яко никто в них не верует. Вот, ежели бы я ноне чудо содеял, ты бы уверовал?

Анатолий: Это смотря какое чудо, если фокус какой, так для этого Кио или Копперфильды всякие в достаточном количестве имеются…

Отец Фотий: Ну вот! Я еще ничего не свершил, а ты уже все сомнению подвергаешь.

Анатолий: Можно подумать, что вы способны чудеса творить. Так я вам и поверил…

В это время на соседнюю скамейку присели Галина и Ирина. Ирина маленькая, белокурая девушка с немного вздернутым носом, одета в скромное ситцевом платьице чуть ниже колен, она ест мороженное. Галина длинноногая девица, в очень короткой мини юбке, и в короткой майке (топике) едва прикрывающей ее хорошо развитые, упругие груди. Она сидит, закинув ногу на ногу, и курит дорогую сигарету. Девушки о чем-то спорят, но мы этого не слышим, так как они говорят в полголоса.

Отец Фотий: Несправедливо, сын мой, яко ты мне не веришь? (Пытаясь сменить тему разговора). Вот воззри на сиих дщерей человеческих, яковая из них тебе по вкусу?

Анатолий: Обе ничего, но брюнетка соблазнительнее будет. Я бы такой отдался.

Отец Фотий: Яковый ты, паки, примитивный самец, женщина для тебя – токмо предмет удовлетворения плотских вожделений.

Анатолий: Как спросили – так я и ответил.

Отец Фотий: Но я же не справлялся, прости Господи: с кем бы ты вожделел переспать? Я же осведомлялся: яковая тебе боле по нраву?

Анатолий: А разве это не одно и тоже?

Отец Фотий: Добро, определим вопрос úначе. Иже с коей из этих девиц ты возжелал бы?..

Анатолий: (перебивая) Переспать?!

Отец Фотий: Господи! (Вздыхает.) Не можно же бысть таковым сексуально озабоченным, сын мой. Я, знамо дело, разумею, яко парню, коему уже девятнадцать…

Анатолий: Двадцать один…

Отец Фотий: (продолжая) …яковой еще ни разу…

Анатолий: (возмущенно) Почему ни разу?!

Отец Фотий: (поправляется) Добро! … яковой мало бывал в физической близости с лице противоположного пола – се извинительно, но не можно же на сим зацикливаться. В женщине есмь множество инаких начал, окромя плотского, кои так скрашивают наше безрадостное бытие… (Вполголоса.) Ежели, знамо дело, плотское начало недостижимо либо-ти под строжайшим запретом.

Анатолий: Это какие еще?

Отец Фотий: Разум, добросердечие, забота, в конце концов…

Анатолий: Это может быть и так, но все зависит от того, чего вы от женщины хотите? Если жениться – да, тогда ум, доброта, хозяйственность, как раз к месту. А, если хотишь поразвлечься, мал-мал оттянутся хорошенько – тут другие качества требуются.

Отец Фотий: Добро… Но неужели тебе не жаждется все иметь разом, в комплексе, яко модно выражаться.

Анатолий: Покамест нет. Для любви я пока не созрел, а вот секса, вы правы, почему-то недостаточно, то есть меньше, чем хотелось бы… Не хватает секаса…

Отец Фотий: Воля ваша. (Задумывается.) А я намеревался тебе предложить…

Анатолий: Сделку?..

Отец Фотий: Ну, сделку, не сделку, я ведь не бес-искуситель… но чудодей!

Анатолий: Шутите?

Отец Фотий: Ни в коем разе. Ты, вот, сетуешь-де не фартит тебе, яко ты – урод горбатый да слепо-незрячий…

Анатолий: Но, но… Я вас попрошу…

Отец Фотий: Сам же недавно ми на се пенял. Яко се! Я готов исправить все твои физические недостатки, ежели…

Анатолий: Ежели я продам вам душу…

Отец Фотий: Экий ты невозможный человек… Я же вещал тебе, яко я – не бес, а всего-навсего чудодей…

Анатолий: Простите, пожалуйста, но что-то мало верится в вашу чудодейственную силу, и вид у вас неподходящий.

Отец Фотий: (увидев что под скамейкой сидит лягушка и хочет пригнуть на ногу Ирине) Зри, яко сию секунду сия девúца вскочит, ровно ужаленная… А ее спутница от сего взыграти… то бишь возвеселится…

Лягушка прыгает на ногу девушке. Ирина, громко вскрикнув, в мгновение ока забирается на скамейку. Лягушка прыгает в траву, а Галина громко хохочет.

Ну что я предвещал?..

Анатолий: (с иронией) Чудеса, да и только… (Серьезно.) Но ближе к телу… Что вы хотели мне предложить? Что я должен предпринять, дабы избавиться от собственных уродств?

Отец Фотий: Ты сказки хорошо знаешь?

Анатолий: А что вы мне их рассказывать собираетесь?

Отец Фотий: Да я с тобой серьезно беседую, а ты все шуткуешь…

Анатолий: В детстве изрядно сказок прочитал… А что?