Читать книгу "Несбывшиеся надежды. Каждому своё. Книги третья и четвёртая"

– Пара фильтров для фильтровентиляционной установки, – Варяг надел на плечо аккумуляторную подвеску и принялся вслед за ней спускаться к нижнему люку. – Они не новые, новых давно не осталось. Их вычистили, как смогли, поэтому я взял два. На всякий случай. Пара аккумуляторов по тому же принципу. И запас продовольствия на крайний случай.

– А что может случиться? – Ингеборга дотащила поклажу до нижнего люка, ведущего в тамбур, и полезла обратно, герметизировать средний люк. Верхний люк капитан закрыл, он тяжелый, но замок сломан и не запирается. Хотя даже если бы работал, она все равно бы закупорилась по максимуму, как учил отец.

– Ураган, например. – Порфирьев перетаскивал груз к двери. – Вездеход я не глушил и даже заякорил. С запасом продуктов, фильтрами и энергией сможем переждать ураган здесь.

– Продукты у меня оставались, – вспомнила Ингеборга, затягивая кремальеру замка. – Немного, но двоим хватит на неделю. Наверняка все замерзло, поэтому ничего не испортилось.

– Шевелись! – поторопил ее капитан. – Открывай тамбур, чем скорее заменим аккумулятор, тем быстрее прогреется помещение. Внутри радиации нет, так что лучше в скафандрах там не ходить.

– Мы можем провести дегазацию и дезактивацию, в тамбуре есть растворы! – блондинка поспешила к ведущему в тамбур люку. – Если они не замерзли…

– Сейчас узнаем, – Варяг помог ей отвинтить кремальеру. – Они до минус тридцати семи рассчитаны. Здесь минус сорок. Теплее, чем на поверхности. Люки хорошо сделаны. Верхний даже не запертым сохраняет герметичность.

– Папа очень старался, – грустно улыбнулась Ингеборга, шагая в погруженный во мрак тамбур. – Он очень любил возиться с бункером…

В тамбуре оказалось минус тридцать четыре, растворы были вязковаты, но в целом чистили. Пока Варяг затаскивал внутрь поклажу и запирал люк, Ингеборга приступила к противорадиационной обработке. Более-менее почистившись, она вцепилась в короб с аккумуляторами, но поднять их ей не удалось.

– Далеко собралась? – поинтересовался очищающийся Порфирьев.

– Я хотела подключить питание, пока вы проводите обработку…

– Один аккумулятор весит пятьдесят килограмм, – хмуро сообщил капитан. – Там их два. Лучше помоги дочиститься. Так быстрее будет.

В темноте и холоде полноценно очиститься не удалось, от скафандров все равно шел повышенный фон, но по крайней мере она смогла избавиться от радиоактивной грязи, и внутрь бункера ничего не попало. Идя по родному убежищу в темноте при свете нашлемного фонаря, Ингеборга с трудом удержала себя от нестерпимого желания заглянуть в кладовую. Туда, где обычно прятался отец во время игры в прятки в ее недавнем, бесконечно далеком теплом детстве…

После замены аккумулятора и фильтра системы жизнеобеспечения заработали не сразу. Ингеборга даже испугалась в первую секунду. Подумала, что из-за переохлаждения оборудование вышло из строя. Но быстро выяснилось, что отец предусмотрел в системе предпусковой подогрев, и спустя минуту все запустилось. Вспыхнуло освещение, ожили приборы, и фильтровентиляционная установка ровно загудела, как в старые добрые времена.

– Я дома… – Ингеборга стояла на пороге технического помещения и смотрела на нехитрое убранство крошечного бункера.

– Пока не прогреется, лучше оставаться в тамбуре, – произнес Порфирьев. – Там же оставим скафандры. Туда, где расположен твой сейф, в скафандре не подлезть, я посмотрел. Придется снимать. – Он повел ее в тамбур.

– Это хорошо… – тихо прошептала девушка, на ходу расстегивая скафандр.

– Ты чего? – капитан нахмурился. – Минус тридцать вокруг! Подожди минут пять.

– У меня здесь есть теплая одежда, – Ингеборга вылезла из скафандра, оставляя его в углу тамбура. – У меня здесь все есть…

Она убежала в кладовую, нашла свой лыжный костюм, оделась и вернулась обратно. Встроенный в костюм обогрев не заработал, скорее всего, аккумулятор вышел из строя из-за холода, он ведь совсем маленький, но вскоре в костюме стало тепло и без него. Ингеборга хотела выйти в тамбур к Порфирьеву, но капитан не пустил ее внутрь.

– Оставайся там, – Варяг уселся на тамбурный пол у выхода из люка лицом к ней и распахнул гермошлем. Он посмотрел на нее грустным взглядом: – Ну как? Довольна?

– Я без ума от счастья, – тихо улыбнулась девушка. – Надо только дождаться, когда станет тепло. Надену платье – и эмоции станут непередаваемы. Я вам очень благодарна… за все.

– Ты ведь соврала насчет сейфа? – к грусти во взгляде Порфирьева прибавилась усталость в интонациях. – Никакого сейфа нет. Люк в стене ненастоящий?

– Это техническое окно к блоку предохранителей, – виновато подтвердила Ингеборга. – Когда вы догадались?

– Сразу, – пожал плечищами Варяг. – Такой сложный сейф здесь ни к чему.

– Мне очень надо было вернуться домой… – Блондинка на мгновение закрыла глаза, печально улыбаясь чему-то далекому и теплому, давно исчезнувшему из жизни, но не из памяти. – Почувствовать, что я снова живой человек… у которого есть что-то родное, пусть даже совсем крохотное… но все же свое. А не большое, но чужое, чуждое и ненужное. – Она встрепенулась: – Но карта есть, я не врала! Она в папином шкафчике лежит, я принесу…

– Потом, – отмахнулся капитан. – Сниму скафандр, принесешь. Не здесь же ее разглядывать, сидя на полу. – Он захлопнул гермошлем, посмотрел на хронометр и распахнул его вновь: – Мы на антираде почти два с половиной часа. Час на обратную дорогу, еще час в резерв, на непредвиденные обстоятельства, мало ли что. У тебя есть три часа. Собери все, что нужно. Возьмем с собой, пригодится.

– Всего три… – тоскливо улыбнулась Ингеборга. – Я бы очень хотела, чтобы на поверхности начался ураган, и мы пробыли здесь еще сутки… Но вам нужно попасть в биорегенератор до начала интоксикации. Иначе ваша короткая жизнь станет еще короче.

– Это ерунда, – безразлично прищурился Порфирьев. – Но если мы не вернемся за час до интоксикации, за нами отправят спасательную экспедицию из наших. И им придется жрать антирад и облучаться вне графика. И все это зря, потому что с нами ничего не случилось. Нехорошо.

– Да, вы правы, наверное… – блондинка уселась на пол перед ним. – А вам совсем не хочется, чтобы эти три часа длились бы дольше? Хотя бы раз в десять?..

– Нет, – взгляд капитана резко потяжелел. – У меня полно дел.

– Среди которых не остается места для меня? – негромко произнесла Ингеборга, заглядывая ему в глаза.

– Не остается! – отрезал Порфирьев. – Ты меня не интересуешь!

– Это неправда, – грустная улыбка Ингеборги погасла. – Я чувствую, что я вам нравлюсь. И я чувствую, что вам приятно, что я в вас влюблена. – Она вновь тоскливо вздохнула: – И я знаю, почему вы не подпускаете меня к себе.

– Тебе вещи собирать не пора? – зло осведомился Варяг. – Времени в обрез!

– Вы не хотите, чтобы я родила вам ребенка, – негромко продолжила блондинка, глядя капитану в глаза. – Не потому, что я вас не устраиваю, или вы не любите детей. А потому, что не хотите, чтобы он жил в полном одиночестве среди чужих в чужом мире. Ведь так?

Злобный взгляд Порфирьева потух, становясь бесцветным и наполненным болью.

– Тебе обязательно лезть мне в душу? – прорычал он. – Катись отсюда!

– Обязательно, – не отводила глаз Ингеборга. – Потому что это и моя душа тоже. Я живу одна в окружении чужих два года. Каждый новый день похож на предыдущий, как две капли грязной воды. И с каждым днем жить хочется все слабее. Единственное, что есть у меня дорогого, это вы. Я очень хочу быть рядом с вами, но вы не пускаете меня, потому что не хотите оставлять после себя ребенка.

– Чтобы он потом спросил у меня, какого хрена я оставил его одного среди чужих?

Рычание Порфирьева было негромким и спокойным, но его взгляд кипел ненавистью, и она чувствовала, что эта ненависть направлена совсем не на нее. Она уже видела этот взгляд. В зеркале. Два года назад, в день похорон пустых гробов, по иронии судьбы совпавшим с очередным мусульманским праздником.

– Я всю жизнь прожил среди чужаков, – голос Варяга по-прежнему оставался ровным и спокойным. – Не знаю, как это объясняется, но я всегда чувствовал, чужак передо мной или свой. С самого детства. А еще я чувствую ложь. Острее всего это ощущается, когда мне лгут из подлости и скрытой ненависти. Именно из скрытой. Чужаки и ложь окружают меня с самых первых осмысленных воспоминаний. Я вырос в детском доме и постоянно пытался выяснить, кто были мои родители и что с ними стало. Мне говорили, что они погибли в автокатастрофе, а документы где-то затерялись. Но я чувствовал, что мне врут. Я точно знал, что их убили, и убили их чужаки. Я спрашивал, где мой брат, и мне отвечали, что в семье я был единственным ребенком. Но единственное воспоминание, оставшееся у меня с младенчества, очень ярко отпечаталось в памяти: я лежу в резной деревянной колыбельке, из которой вижу сложенные из бревен стены комнаты. Рядом со мной лежит точно такой же карапуз, и мы неуклюже цепляемся пальцами друг за друга, за руку. Я точно знаю, что это мой брат, мы родились в один час. Но администрация детдома ничего о нем не знает. И это правда, иначе бы просто сказали, что брат погиб в якобы автокатастрофе вместе с родителями. Впоследствии я добрался до архивов детдома, но там действительно не оказалось моего дела. То, что имелось, было заведено взамен утерянного и не содержало никакой информации. Я всю жизнь пытался найти брата, но так и не смог.

Варяг сделал паузу, вспоминая что-то из далекого прошлого, но почти сразу продолжил все так же спокойно:

– Зато чужих вокруг было хоть отбавляй. Поначалу я думал, что так и должно быть. Пока не подрос и не наткнулся в сети на какие-то байки о древних расах, давно исчезнувших могучих гигантах и прочей ерунде. Рассказывали в основном какие-то нелепицы, и рассказчики были, как на подбор, все чужаки. Но в их картинках и агитационных видеороликах были изображены странные люди. Точно такие же, как я, беловолосые и светлоглазые. И мне стало интересно, потому что всю жизнь мне твердили, что я альбинос и это генетическая аномалия, а я чувствовал ложь. Я начал копать поглубже и узнал много интересного. Особенно то, что за это сажают, причем надолго. Поэтому держал свои мысли при себе, в детдоме этому учишься быстро, так что мне было не привыкать. Заповеди давно исчезнувших древних гигантов гласили, что настоящий человек живет ради трех ценностей: Рода, Родины и Расы. И я стремился жить по их заветам.

Он иронически усмехнулся:

– Но Рода у меня не было, Расы своей я тоже вокруг не нашел. Хоть все наперебой талдычили обратное. Оставалась только Родина, и потому я пошел служить. Здоровьем меня природа не обидела, драться пришлось много и с детства, в общем, я прошел по конкурсу в военное учебное заведение не для всех. Стал спецназовцем и с тех пор старался воевать за Родину везде, где она в этом нуждалась. Я понимал, что это наивно, потому что Родиной давно управляют чужаки, и воюю я больше за них, нежели за нее. Но очень хотелось прожить жизнь не зря. Не так, как чужая серая масса, жующая гамбургеры в момент написания очередного сетевого комментария.

Порфирьев несколько мгновений смотрел на нее странным взглядом, словно оценивая нечто такое, что невозможно увидеть глазами, после чего продолжил:

– Служба в спецназе в наши неспокойные дни позволяет тебе увидеть множество людей и побывать во множестве уголков не только на Родине, но и за ее пределами. Даже если ты особо за эти пределы не стремился. Это дало результат. Благодаря армии я впервые встретил таких, как сам.

В его голосе вновь зазвучала ирония:

– Поначалу я очень обрадовался. Потому что не думал, что такое возможно. Позже выяснилось, что такие, как я, кое-где еще есть, и даже много. Если верить статистике. Я раскопал в архивах, что в русской части России в 1950 году было всего пять процентов кареглазых, к 2000 году их было уже пятьдесят, а к 2100 году пять процентов приходилось уже на светлоглазых. Якобы в Европе дела обстояли аналогично: к 2050 году каждый третий тамошний житель являлся европейцем, к 2100 году это количество сократилось до половины процента, но это все равно немало. Плюс всякие там скандинавские страны, в которых чуть ли не все вечнонатуральные блондины. Но на деле я встречал подобных себе меньше десяти раз. Чаще попадались другие, вроде Овечкина, от которых тянуло чем-то родным, но давно увядшим. Очень странное и болезненное ощущение: снаружи вроде свой, а внутри уже нет.

Взгляд Варяга из ироничного стал безразличным:

– На своих ошибках учиться не только тяжело. Иногда бывает довольно больно. Но в силу молодости я посчитал, что это правило относится только к рукопашному бою. Развил активность, пытался сплотить своих, агитировал, призывал, мол, так жить нельзя, мы растворяемся в чужаках, нужно срочно возрождать собственную уникальность, пока последние не исчезли. Но оказалось, что вся эта чушь никому не нужна. На меня смотрели круглыми глазами и говорили что-то вроде: «Боже мой, что ты несешь?! Какая еще раса?! Какая генетика?! Ты в своем уме?! Главное, чтобы человек был хороший!» Меня стали сторониться свои же, и я остался один.

На губах Порфирьева вновь заиграла ироническая улыбка, на этот раз с горечью:

– Но я был тупой и правильных выводов не сделал. Вместо этого я начал украдкой интересоваться личной жизнью себе подобных, тех, кого удавалось находить в ходе поисков брата, которые я не прекращал никогда. Таких, кто связал свою жизнь с чужаками, я оставлял в покое, ведь сказано в древних заповедях: «Всяк сам кует свой удел». А вот тех, кто связаться с чужими еще не успел, я продолжал агитировать тайно. Подсовывал им всякую литературу, файлы, статистику и прочее… И доподсовывался.

Варяг с философским равнодушием пожал плечищами, мол, глупо было не понимать, что все закончится рано или поздно именно этим.

– Один из моих сослуживцев женился на чужой и написал на меня донос. Позже он сказал, что боялся получить от меня на боевых пулю в спину. А еще опасался, что мне взбредет в голову расправиться с его женой и ребенком. Меня арестовали прямо в Гвинее, через десять секунд после того, как моя группа вернулась из недельного боевого рейда и сдала оружие. Не дали даже переодеться, сразу повезли в Москву. Полгода продержали в камере, вели следствие, потом неожиданно отпустили. Сказали, мол, радуйся, капитан, Родина сделала тебе поблажку за боевые заслуги, так бы сел!

Он нахмурился, вспоминая неприятную историю, и неуверенно добавил:

– Я так и не понял, как это вышло. Со слов командования, за меня внезапно заступился кто-то из высшего начальства. Но кто именно – никто не знал. А тут еще сослуживец, написавший на меня донос, погиб на боевых при загадочных обстоятельствах, пока я сидел. Слухи ходили странные. К тому моменту мою боевую группу расформировали, людей распределили по другим подразделениям, но никто из них в тот день в том районе не работал. Но вроде бы неподалеку работала другая группа спецназа ГРУ. Особисты пытались привязать одно к другому, но не получилось. Потому что та группа оказалась каким-то там элитным подразделением, в сводный отряд не входившим и подчинявшимся напрямую высшему командованию. Никто их никогда не видел, зато слухов ходило выше крыши, что-то там связанное с несчастливыми числами. Кто-то говорил, что командование просто послало особистов куда подальше, чтобы не светить мужиков. Другие по секрету шептали, будто после этого особый отдел самостоятельно отправил к ним следователей. И вроде как отправленные особисты по дороге попали в снайперскую засаду повстанцев, и все погибли, вот только следов засады обнаружить не удалось, настолько профессионально все было сработано. В общем, языками почесать у нас всегда любили. Короче говоря, меня выперли из армии по статье и пообещали, что если впоследствии окажется, что я создал в отряде преступную экстремистскую сеть, то я сяду пожизненно.

Порфирьев коротко хмыкнул:

– После всего этого у меня запоздало заработал контуженый мозг, я сделал выводы и стал молчать в тряпочку. Но было уже поздно. Без армии я потерял цель в жизни, а без гражданской специальности чуть было не остался без средств к существованию. Случайно повезло. Я пытался устроиться охранником в Службу Безопасности «Подземстроя-1», но из-за увольнения по статье меня не взяли. Зато на обратном пути столкнулся с бывшим комбатом, который ушел на пенсию года за три до того. Он устроил меня охранником на фирму к родственнику жены Овечкина. Там я до самой войны молча и проработал. Ходил в офис, на тренировки и копался по разным архивам, искал брата.

Варяг болезненно потер глаза.

– Никак следов я, как обычно, не нашел. Зато в день обмена ударами с самого утра было хреновое ощущение. Как будто я на боевых, скрытно ползу где-то по пустой «зеленке», а меня уже взял на прицел снайпер… Я даже тревожный рюкзак собрал… Сижу, смотрю на него и думаю: пора к психиатру. Тут врубается экстренный выпуск новостей, и все наперебой кричат о ядерном конфликте на Шельфе. Потом объявили военное положение и эвакуацию. Мне как-то сразу спокойнее стало: впервые за столько времени я знаю, что делать. Собрался и пошел в бомбоубежище. Но рядом ничего толкового не оказалось, пришлось идти в метро, возле него встретил Овечкиных, вместе спустились внутрь. Потом начался обмен ударами, и я понял, что снова в строю. Раз Рода у меня нет, а Родину защитить я не могу, то остается сражаться за Расу. Иначе для чего жить?

Капитан задумчиво умолк, будто взвешивал совершенные поступки, но долго молчать не стал.

– В условиях глобальной ядерной войны выжить в метро невозможно, надо было выбираться с умирающей станции и добираться туда, где есть реальные шансы пережить всемирную катастрофу. Я обошел станцию и осмотрел каждого. Брата там не было. Зато среди огромной толпы чужих нашлись несколько своих. Я собрал их и сказал, что, если хотим выжить, придется рисковать: выходить на поверхность и идти в Раменки или дальше. Идти согласились не все, поэтому я взял тех, кто захотел, и столько чужаков, сколько было возможности. Люди все-таки… Раменки оказались уничтожены, большинство попутчиков погибло в пути, и я попытался вывести остальных за пределы Москвы. Дальше ты в курсе.

Пронзительный взгляд Варяга устремился в глаза Ингеборге, и в его подчеркнуто спокойном голосе вновь зазвучала горечь:

– Я очень обрадовался, когда нашел тебя. В тот момент мне казалось, что я действительно начал сражаться за Род, Родину и Расу. Родину можно возродить из пепла, своих спасти, Род продолжить. Это стоило того, чтобы жить, за это можно было умереть, не задумываясь. Я сделал все, что мог, и до «Подземстроя» дожили почти все, и свои, и чужие. Но потом оказалось, что вся моя борьба была бессмысленной. Найти в бункере брата я не рассчитывал, хотя надеялся на это. Не нашел. И своих там тоже не оказалось, только бывшие, вроде Овечкина. Вот и все. Ни Расы, ни Рода, лишь Родина, сократившаяся до размеров бункера и привычно заселенная чужими. Все зря, но я хотя бы боролся.

– А как же я? – Ингеборга выдержала суровый взгляд. – Разве я для вас не своя?

– Своя, – согласился капитан. – Но ты одна. Других своих женщин в бункере нет. Твой ребенок останется последним нашим представителем. У него не будет выбора. Даже малейшего. Никакого. Я для своего сына такой участи не хочу. А плодить чужаков для меня и вовсе хуже смерти. Я не против чужих, они живые люди, так пусть живут, раз природа их создала. Я живу среди них, потому что других нет, и отношусь к ним так, как они относятся ко мне. Но почему они могут жить среди своих, а я нет? Я тоже хочу смотреть вокруг и видеть себе подобных. Раз таких не осталось, значит, наше время прошло. Если все свои ушли отсюда, то и мне в чужом мире не место. Поэтому я обхожусь без баб, и особенно без тебя! Тебе же все равно рано или поздно захочется ребенка, что с бабы возьмешь… но это без меня!

– Разве кроме меня никого нет? Совсем-совсем? – Ингеборга тяжело вздохнула. Она знала ответ заранее. Знала сама, жизнь научила. Но так хотелось верить в лучшее… – А как же Кристина…

– Сукобляцкая? – съехидничал Порфирьев.

– Соколянская… – Блондинка съежилась под суровым взглядом.

– Она еще кривее, чем Овечкин, – насмешливо фыркнул капитан. – В ней столько дерьма, что даже глаза карие.

– А Яковлева? – девушка съежилась еще сильнее.

– Светлана Абрамовна? – уточнил Варяг. – Ты что, стебешься? Ты же вроде медик, твою душу так! О генетике слышала?!

– Есть еще Елена Ханнанова… – предприняла последнюю попытку блондинка: – Она по генотипу подходит…

– Внешне – да, – Варяг не стал спорить. – Но внутри – нет. Для меня она – одна из своих, а вот для нее свои – все вокруг. Я когда ее увидел, сразу почувствовал недоброе. Потом на дочку ее поглядел. Знаешь, как она ее назвала? Снежана!

– Красивое имя, – осторожно произнесла Ингеборга.

– Очень красивое, – согласился Варяг. – И со смыслом. На древнем языке «Снежана» означает «Подобная Снегу». Я на поверхности часто бываю, да и ты пару раз выходила. Имя – в точку!

Порфирьев погрустнел:

– Я до последнего надеялся, что мне повезет найти брата среди фээсбэшников из Росрезерва, но не вышло… своих среди них не оказалось. Короче! – Его взгляд вновь стал злым: – Пусть все живут как хотят, это их судьба, им и решать! Но не им решать, как жить мне! Это мой удел, он таков, каким я его выковал, а свое авторитетное мнение они могут благополучно забить себе куда подальше! Мне на мнение чужих наплевать. И еще больше наплевать на мнение предателей!

Капитан недовольно рубанул рукой по воздуху и злобно прорычал:

– Достаточно! Ты узнала, что хотела! Рода у меня нет, Расы своей я так и не нашел! Все, что осталось, это два мужика и одна баба, не видящие ничего неприемлемого в том, чтобы смешаться с чужаками! Мне места здесь не осталось, но я буду бороться за остатки Родины, сколько проживу! Жить вечно я не собираюсь, так что чем больше пользы успею принести, тем лучше. Все, разговор окончен! Помещение уже прогрелось! Вали, собирай свои тряпки! А я пока посплю.

С этими словами Порфирьев поднялся на ноги и принялся снимать скафандр. Ингеборга молча направилась в кладовую и выкатила оттуда робота-уборщика. Аккумуляторы робота опустели еще до того, как в ее маленьком бункере начал заканчиваться кислород, но сами батареи уцелели, и она подкатила уборщика к инсталлированной в стену пластине беспроводного зарядного устройства. Последние дни здесь прошли тяжело, в бункере было грязно, особенно в ванной комнате, но оставлять все в таком виде она не будет. Это ее дом, и этим все сказано. Остальное неважно. Как только робот будет готов к работе, она отправит его наводить порядок.

Запущенная на максимум система отопления делала свое дело, в лыжном костюме стало жарко, и Ингеборга сняла куртку. Маленький бункер прогревался быстро, температура уже была близка к комнатной, и можно было осуществить свою маленькую мечту. Девушка вернулась в кладовую, в целях экономии места совмещенную с гардеробом, и открыла встроенный в стену одежный шкаф. Все три ее платья, аккуратно накрытые пластиковыми чехлами, висели на том же месте, где она повесила их два года назад. Тогда, после гибели родителей, эта одежда казалась ей слишком нарядной и женственной. Радоваться в те дни было нечему, быть привлекательной не хотелось тем более, и Ингеборга унесла самые нарядные вещи в бункер. Носить их она больше не собиралась, но платья были родительскими подарками, и выбросить их она бы не смогла. С тех пор они висят тут вместе с более функциональной одеждой, предназначенной для выживания, вроде лыжного костюма.

Ингеборга сняла с вешалки самое летнее из трех и аккуратно расстегнула чехол. В свое время это платье очень ей шло, но часто надевать его не удавалось. Слишком легкое для учебы, а учеба в те времена занимала почти все ее время. Зато сейчас момент самый подходящий. Ингеборга вылезла из до жути надоевшей одежды, переоделась в платье и взяла в руки кобуру с пистолетом. Под этим платьем его не спрячешь. Блондинка зашла в ванную и огляделась. Здесь беспорядок был еще сильней, но об этом она позаботится потом. Сейчас ей нужно зеркало и расческа. Девушка положила оружие на туалетный столик и принялась приводить себя в порядок. Через несколько минут она осталась довольна своим отражением. Изящное платье смотрится куда привлекательнее застиранного спортивного костюма, остаточные следы от шрамов под загаром почти не видны, и даже уложенные в два потока на груди волосы, можно считать, закрывают проплешины на голове.

Девушка забрала кобуру с пистолетом и вернулась в жилой отсек. Порфирьева там не оказалось. Капитан обнаружился в спальне лежащим на отцовской кровати. В спальне царил полнейший бардак, ее покидали в спешке, одеяла и покрывала валялись прямо на полу. Варяг сдвинул их в кучу, чтобы не наступать ногами, выбрал самую большую кровать и улегся на пустой матрас прямо в армейских ботинках и камуфляже.

– Обувь можно было снять, – вздохнула Ингеборга. – Это же постель.

– Они не сильно грязные, – недовольно возразил Варяг, открывая глаза. Он увидел стоящую посреди комнаты блондинку в воздушном платье и помрачнел: – Зато лифчик можно было надеть!

– Зачем? – удивилась девушка. – Я дома!

– Зато я – нет! – зло буркнул Порфирьев.

– Вы тоже дома! – заявила она. – Все, что мое, – ваше! И вообще, под это платье лиф не надевают, оно с открытой спиной! – Блондинка закружилась вокруг своей оси: – Вам нравится?

– Я такое не ношу! – еще более недовольно прорычал капитан, и его лицо стало злым: – А все остальное под него тоже не надевают?!

– Если приходят соблазнять ворчливую злюку, то нет! – Ингеборга положила кобуру на пол и уселась на краешек кровати рядом с Порфирьевым.

– Я тебе все уже сказал, – угрожающе зарычал тот. – Уходи!

– Не уйду, – она мягко улыбнулась. – Не волнуйтесь, я сделала себе БРК. Это минимум на год. Опасаться не за что. Я вас очень люблю, не прогоняйте ме…

– А что потом? – злобно оборвал ее Варяг. – Через год?! Или через два?! Думаешь, я баб не знаю?! Ты чем меня слушала?!

– Через год вы умрете, – тихо прошептала девушка. – И я умру вслед за вами. Я не останусь здесь одна.

– Да ты совсем долбанутая! – яростно взревел Порфирьев. – Пошла вон!

Он грубо схватил ее пятерней за шею и вышвырнул с кровати. Ингеборга упала на пол и села, машинально потирая ушибленное колено.

– Больно, – негромко сказала она, вытирая слезы. – За что вы так со мной… Вы же знаете, что я не лгу… Как еще мне заслужить ваше доверие?..

– Никак! – злобно заявил капитан, поднимаясь. – Собирайся! Мы возвращаемся!

– Очень жаль… – сквозь слезы прошептала Ингеборга. – Простите… что все так получилось… Я сделала все, что могла. Уезжайте. Я больше туда не вернусь.

Она потянулась к тактической подвеске и вытащила из кобуры оружие.

– Что ты несешь? – устало рявкнул Варяг. – Убери ствол и одевайся!

– Мой мир погиб два года назад, – бесцветным голосом произнесла девушка. – Я очень надеялась, что нашла новый… хотя бы на чуть-чуть… жаль, что я не полетела тогда с родителями. Простите… за все.

Она зажмурилась, набираясь храбрости, рывком поднесла пистолет к виску и нажала на спусковой крючок. Прежде чем грянул выстрел, что-то схватило ее за кисть и больно вывернуло руку, уводя пистолетный ствол в сторону. Грохот выстрела острой болью резанул по барабанным перепонкам, и пистолет вырвали из руки.

– Ты что творишь?! – Варяг схватил ее за плечи и затряс. – Совсем крыша съехала?! Так и умереть недолго!

– А зачем жить? – Ингеборгу била крупная дрожь, и слезы против воли ручьем текли по ее лицу. – У меня не осталось ничего. Одиночество посреди чужого мира переросло в рабство в тесном медотсеке. Все вокруг чуждое, злобное и ненавистное. Единственное, ради чего я живу, это вы. Но вы умрете через год, и я ничего не могу с этим сделать. Я надеялась хотя бы этот год прожить, а не просуществовать… но вы мне не верите. Вы так и будете пинать меня, а я буду смотреть, как вы медленно умираете, пока не останусь совсем одна и не сойду с ума от тоски. Я больше так не хочу. Я больше туда не вернусь. Отдайте мне пистолет.

– Ты хоть понимаешь, что он тебе не поможет? – бессильно вздохнул Порфирьев, глядя на нее наполненными болью глазами.

– Почему? – беззвучно рыдала Ингеборга.

– Потому что при выстреле в висок человек погибает из-за разрушения головного мозга, – Варяг вздохнул еще тяжелее. – А у тебя нет мозгов. Пуля ничего не заденет.

– Тогда просто уезжайте без меня, – ее взгляд потух. – Я остаюсь дома. Это все, что у меня осталось. Я больше не могу.

– Это какой-то тихий ужас, – обреченно покачал головой капитан. Он прижал ее к себе и коснулся губами залитой слезами щеки. – Что ты творишь, дуреха… Я же долго не проживу. Что мне с тобой теперь делать?

– Что угодно, только не бросайте одну, – она вцепилась в него так, словно всерьез собиралась не отпускать никогда. – Иначе я умру без всякого пистолета…

* * *

За толстым стеклом иллюминатора непроницаемым взгляду бесконечным потоком мчалась ночная пылевая муть, тускло освещаемая отсветами ходовых прожекторов. Колонна мчалась вслепую со скоростью под сто километров в час, пытаясь за время штиля наверстать расстояние, упущенное из-за сильного бурана. Разглядывать что-либо в таких условиях бесполезно, только лишний раз накручивать и без того взвинченную нервную систему. Овечкин нервно выдохнул и отвернулся от иллюминатора. За время существования недопилота не случилось ни одного столкновения, убогая автоматика исправно водила колонну туда-сюда по одному и тому же маршруту, но Антон так и не смог привыкнуть к абсолютному отсутствию видимости, облепившему стекла вездехода со всех сторон. Стоило взглянуть в закрытый мутью иллюминатор, как сознание начинало рисовать ужасные картины столкновения с неразличимым во тьме препятствием на бешеной скорости. Лучше было не смотреть.

Но из-за монотонной головной боли, лениво грызущей затылок, заснуть не удавалось, и взгляд поневоле попадал в тот или иной иллюминатор. Антон болезненно скривился. После того как Дилара пыталась его убить, он провел в медотсеке почти двадцать дней. Кости обеих кистей были сильно повреждены, остальные травмы, к счастью, оказались не столь серьезными. На голове и теле осталось несколько шрамов, Снегирёва обещала, что избавит его от них за месяц-два, но сам Антон подумывал о том, надо ли сводить их полностью. После выписки он неожиданно обнаружил, что шрамы придают его образу некий налет брутальности, производящий сильное впечатление на женщин. Тем более что никой головной боли тогда не было, она появилась уже здесь, в вездеходе, едва экспедиция отъехала от Центра на десяток километров.