Читать книгу "Несбывшиеся надежды. Каждому своё. Книги третья и четвёртая"

С тех пор прошло уже пять часов, но болезненные ощущения не прекращаются, и нет никакой возможности принять медицинские препараты против головной боли. Потому что в носимом запасе скафандра их нет давным-давно, а походная аптечка, предназначенная для экспедиции, лежит сейчас в походном контейнере, на котором стоит ящик с тяжелым инструментом. И в такой давке разгребать все это абсолютно нереально. Антон, болезненно морщась, потер макушку о затыльник гермошлема. На короткое время это помогает, остальное он вытерпит. Теперь у него имеется полноценный скафандр высшей защиты, должность начальника ангара и собственный полулюкс на первом уровне. Есть, от чего получать мотивацию.

На должность начальника ангара он был назначен приказом Брилёва на третий день после нападения Дилары. Порфирьев пришел к нему в медотсек, коротко прорычал формальное соболезнование по поводу смерти сына и рассказал о приказе Начальника Центра. Антон в тот момент едва оправился от травм, скорбел по Давиду и такого поворота не ожидал. Варяг посмотрел на его перевязанные руки, спросил, может ли Овечкин работать умственно, и прямо заявил, что ждет его в офисе ЭК завтра, потому что тяжелые мысли легче переносятся, когда человек занят работой. Удрученный Антон не имел сил дискутировать и молча снес очередную бестактность неотесанного брутала. Ни на какую работу до окончания лечения он выходить не собирался, но через сутки за ним пришел посыльный от Порфирьева, и вступать в открытый конфликт с асоциальным мизантропом Антон не решился.

Тем более что Снегирёва фактически встала на сторону Порфирьева, заявив, что четыре часа в сутки Овечкин вполне может проводить на работе, если ничего не будет делать руками. Впрочем, другого от нее Антон не ждал. После смерти Давида он не питал иллюзий относительно ее компетентности. Хорошо еще, что она в состоянии лечить переломы и последствия употребления антирада, иначе количество трагедий было бы ужасным. Особенно в свете последних изменений в ее личной жизни. После того как Порфирьев привез ее обратно из поездки в семейный бункер, весь Центр вздохнул с гигантским облегчением. Оказалось, безмозглый брутал не взял с собой в поездку никого, кроме самой Снегирёвой. Типа, пожалел людей. О том, что произойдет с этими, а также всеми остальными людьми, если с единственным недоврачом на четыре тысячи человек что-то случится, он, естественно, не подумал. Что Антона вообще не удивляет. В общем, когда из ангара сообщили, что Варяг увез Снегирёву один, без сопровождающих, которые могли бы оказать помощь в починке вездехода в случае поломки, все пришли в ужас. Ходят слухи, что Брилёв даже запретил сообщать об этом кому бы то ни было, но к тому моменту было уже поздно, и ему пришлось отменить приказ.

Семь часов все как на иголках ждали самого худшего, и с каждым часом в сети появлялись прогнозы один ужаснее другого. Но за полчаса до окончания цикла антирада вездеход вернулся, и безмозглый брутал как ни в чем не бывало заявил, что, мол, все прошло штатно. Карта складов получена, и даже в придачу к ней он привез из семейного бункера бытовой ветрогенератор. Больше там ничего полезного не имеется, из-за частых смещений грунтов семейный бункер частично разрушился и потерял герметичность. Входной люк в него пришлось взламывать, и больше он не запирается. После этого Снегирёва забрала его в медотсек, поместила на три часа в биорегенератор и на час улеглась сама. Администрация тут же объявила о полном успехе экспедиции. Карту уже изучают Инженеры Миронова, а привезенный ветряк является абсолютно новым, и впоследствии он пригодится. Особенно когда придет время выходить из бункера на поверхность и строить новую жизнь.

Это известие успокоило население и вызвало волну позитива. Но еще больший ажиотаж вызвали слухи о том, что Снегирёва привезла с собой объемистую спортивную сумку, доверху набитую вещами, и вместе с ней переехала в президентский люкс к Порфирьеву. Насчет переезда вопрос был спорным, потому что Снегирёва по-прежнему проводила большую часть времени в медотсеке. Но с того дня «снежинки» водят Снегирёву в президентский люкс каждые сутки на несколько часов, и обслуживание пациентов, которое и так было далеко не своевременным, замедлилось еще сильнее. После того как до людей со слабым здоровьем, вынужденных посещать медотсек чаще, запоздало дошел результат этого романтического поворота, в вечной очереди стал слышаться шепоток на тему «лучше бы она ему и дальше не пригодилась». Но свободно выражать свои мысли, когда у власти находится военная хунта, не положено, и «снежинки» с удовольствием использовали электрошок в отношении тех, кто этого до сих пор не понял.

Зато с сумкой информация подтвердилась. У Снегирёвой появилась новая одежда, вещи и даже несколько платьев, в которых она была замечена. Это автоматически ставило ее в один ряд с самыми состоятельными обитательницами Центра, что усилило всеобщую неприязнь к и без того холодной Снежной Королеве. А вот реакцию общественности на Порфирьева по этому поводу Антон решительно не понимал. Весь второй уровень пребывал в полнейшем восторге от того, какой Варяг няшка, сделал своей девушке роскошный подарок! И главное, раз Снегирёва ему все-таки пригодилась, то наверняка пригодится кто-то еще, как всем остальным мужчинам. Это значит, что у соискательниц появились реальные шансы. Если только все не испортят эти уродливые и маниакальные «снежинки», которых Снегирёва тайно посылает сторожить дверь в президентский люкс. «Снежинки» мешают соискательницам караулить Варяга возле номера. В связи с чем немедленно возникло предположение, что Снегирёва именно потому и пригодилась Порфирьеву, потому что предложила ему себя вместе со всеми своими обесцвеченными маньячками. А что, Варяг здоровенный, его вполне может хватить и на такой гарем.

Самое невероятное заключалось в том, что Порфирьев и здесь оказался душкой. Он-де не виноват, он постоянно вкалывает либо лечится, ему некогда устраивать свою личную жизнь, что общеизвестно. Этим и воспользовались ушлые маньячки, которые в таком виде на фиг никому не нужны. Антон философски покачал головой. Можно подумать, будто Порфирьев собственноручно изготовил для Снегирёвой все эти вещи! Женская эмоциональность, ничего не поделаешь. Порфирьев умело использовал это, пока Овечкин лежал в реанимации. Варяг заступился за Дилару, и этот пиар-ход повысил его рейтинги среди женщин.

За покушение на убийство высококвалифицированного уникального сотрудника Центра Брилёв хотел Дилару казнить, как положено по ПОП. Но Порфирьев убедил его сделать исключение из собственных законов и снять с нее все обвинения. Антон мрачно усмехнулся. Ну-ну. Дождетесь, когда она воткнет ножницы кому-нибудь в горло, только будет уже поздно. Особенно забавно получится, если ее следующей жертвой станет сам Порфирьев. Она ведь не может не понимать, что наши дети погибли из-за него. Антон хорошо помнит каждый час супертоксичной совместной жизни за последние пять месяцев и абсолютно уверен в столь же абсолютной невменяемости и социальной опасности Дилары. Да, она перенесла тяжелейшие душевные потрясения и нуждается в помощи. Но ее психика не выдержала давления, и теперь Дилара представляет собой угрозу для окружающих. Ее необходимо как минимум изолировать от общества, раз лечить такие заболевания у нас некому!

Вместо этого Дилара продолжает жить в их суррогатном номере и получать положенные безработному нормы обеспечения. Без двойных норм Антона ее бизнес рухнул, но теперь она распродает оставшиеся от Давида детские вещи и особо не бедствует. Впрочем, это ее личное дело. Эту страницу своей жизни Антон перевернул и не желает даже вспоминать. Если бы не боль от потери детей, он бы реально испытывал эмоции человека, которого освободили из жестокого рабства. И если бы не чуткость и сочувствие окружающих, ему сейчас было бы гораздо тяжелее. Все восприняли его сложное психологическое состояние с пониманием, даже военная хунта, чего он никак не ожидал. После выписки из стационара ему выделили индивидуальный полулюкс на первом уровне и личный скафандр высшей защиты с эмблемами ФСБ. И поручили заниматься внешним ангаром, который действительно числился во всех документах как «ангар Овечкина». Правда, все называли его просто «ангар», но официальное название красноречиво говорило само за себя!

Работы было невпроворот, экспедиции отправлялись в Росрезерв с суточным перерывом, и Центру срочно требовались складские площади до того, как температура на поверхности упадет ниже критических значений. Антон превзошел самого себя, но доказал этим умникам из команды Миронова, что умеет работать не хуже их. Ценой круглосуточных усилий в течение месяца ангар был построен. И не просто собран как попало из чего придется, а расширен настолько, насколько позволяло наличие стройматериалов, укреплен колоннадой из металлических штанг, залит сверху вторым слоем льда, оборудован надежными воротами и практически загерметизирован. Если бы у Антона было больше стройматериалов, он бы добился стопроцентной герметичности, даже несмотря на отсутствие современных средств герметизации. Но даже без этого ангар уже был полноценным ангаром, в нем свободно умещалась не только вся имеющаяся техника и все, что вывезли из единственного наполовину уцелевшего материального склада в Росрезерве, но также было предусмотрено место для размещения небольших ремонтных мастерских и развертывания автоматического токарно-фрезерного комплекса.

Чтобы запустить все это, требовалось сырье для производства и серьезный объем электропитания, который в переносных аккумуляторах не натаскаешь. Беспроводная электрическая сеть была слишком маломощной и имела крайне ограниченную дальность, а нарушать целостность конструкции ворот или их фундамента, чтобы сквозь них выводить наружу кабели, было крайне опасным решением. Мегамозги Миронова были категорически против этого, и Антон, изучив детали, вынужден был присоединиться к их позиции. Единственный выход напрашивался сам собой – использовать ядерный реактор ЛСУ, стоящей у въезда в Росрезерв. Все тамошние хранилища были опорожнены подчистую. Пока Овечкин занимался лечением и ангаром, экспедиции вывезли оттуда абсолютно все, включая внешние ворота, которые для этого пришлось разрезать на несколько частей. Эти части уже использованы для изготовления ворот ангара Овечкина.

Единственное, что осталось в Росрезерве, превратившемся из сети складов в сеть полуобвалившихся пещер, занесенных грязным снегом и радиацией, была подбитая роботами лазерная самоходка. Сдвинуть с места шестидесятитонный гусеничный металлолом было невозможно, и мегамозги предложили оригинальное решение: демонтировать ядерный реактор, переложить его на платформу одного из грузовиков на воздушной подушке вместо кузова, и создать таким образом передвижную АЭС. Сама по себе идея была неплоха, но для ее реализации требовалось то, что сможет снять с ЛСУ реактор, который весит всего-то двадцать тонн. Для решения этой проблемы умники Миронова разработали несколько сложных домкратов и еще более сложную технологию их применения. Для изготовления всего этого у Антона отобрали часть строительных материалов, из-за чего он не смог обеспечить своему ангару герметичность. Овечкин пытался апеллировать к Порфирьеву и даже к Брилёву, но вояки, как обычно, встали на сторону своих.

Металл у Антона отобрали, и от полной герметичности пришлось временно отказаться. А вместе с ней пришлось отказаться от снижения радиационного фона и отопления. Но на этом военная хунта не остановилась, и Антона обязали принять участие в экспедиции, которая отправится за реактором. Это стало крайне неприятным сюрпризом. За прошедший месяц Овечкин успел отвыкнуть от экспедиций и был уверен, что больше туда не попадет. Инженер Шарафутдинов, занявший его место, прекрасно справлялся со всеми нехитрыми обязанностями микроскопа, которым неотягощенные интеллектом вояки забивают гвозди. Овечкин пошел к Порфирьеву с жалобами на здоровье, тот отправил его к Снегирёвой, но Снежная Королева по итогам обследования заявила, что состояние Антона гораздо лучше состояния Шарафутдинова. После такого вердикта недоврача участь Овечкина была решена. Антона заставили изучить эти чертовы домкраты и отправили за реактором вместе с Шарафутдиновым и тремя десятками техников, разнорабочих и солдат в экзокорсетах. Брилёв задействовал в этом почти всех своих младших технических специалистов, но командой Миронова рисковать не пожелал. Никто из вояк-инженеров за реактором не поехал. Они для Брилёва ценнее, чем какие-то там Овен и Пиджак!

Чему тут удивляться? Это же военные буратины, для них круговая порука важнее всего остального. К этому Антону не привыкать. Он вытерпит и эту экспедицию, лишь бы она оказалась по-настоящему последней. Если затея с реактором выгорит, то у него в ангаре появится собственное электропитание. А это означает, что появляется шанс сделать отопление, полноценное освещение и герметичность. И заниматься всем этим будет он, потому что он начальник ангара, на раскопки пусть ездит Шарафутдинов!

Удар ледяного крошева в иллюминатор заставил Овечкина вздрогнуть. Чертов буран, он уже отвык от этого дерьма! Начинается, как всегда, внезапно! Колонна сбросила ход и продолжила ползти под нарастающим ветром. Вскоре сила ветра выросла до опасной, колонна изменила направление и медленно поползла против ветра. Антон сверился с хронометром. Полтора часа до интоксикации. Знать бы еще, сколько километров осталось. Но за рулем вездехода сидит Порфирьев, значит, спрашивать бесполезно. Асоциальный брутал даже не станет дослушивать вопрос, сразу потребует выйти из эфира и не мешать работать водителям. Придется ждать окончания бурана.

Буран закончился через сорок минут, резко сменившись полным штилем, и колонна торопливо вернулась на маршрут. Вновь заработал недопилот, машины рванулись куда-то сквозь полнейшее отсутствие видимости, и Антон поспешил закрыть глаза. Хорошо еще, что буран не перерос в ураган, за последние две недели такое случалось трижды, и всякий раз экспедиция не успевала добраться до Росрезерва за один цикл антирада. Оставалось только радоваться, что все это время Антон не участвовал в этих суицидальных вояжах. Нудная головная боль немного утихла, и он попытался заснуть. Едва это ему удалось, в эфире зарычал Порфирьев, требуя начать выгрузку, и оказалось, что колонна достигла цели. Овечкин вновь сверился с хронометром. До интоксикации оставалось восемнадцать минут, значит, в кои-то веки успели заблаговременно.

– Хам! – рык Порфирьева продолжал шуметь сквозь треск помех. – Разворачивай первую базу! Я – вторую! Тех, Саныч, заводите технику как можно глубже, ветер усиливается! Овен, Пиджак! Проверить системы обогрева! Технику не глушить! Всем к машине!

Внезапная догадка заставила Овечкина похолодеть, и он бросился к выходу из вездехода, с трудом дожидаясь своей очереди. Так и есть! Базы, которая была развернута здесь на постоянной основе, больше нет! Ее забрала с собой последняя экспедиция, которая срезала въездные ворота! Теперь бураны и ураганы свободно попадают внутрь! Значит, базу еще предстоит развернуть, а до стандартного времени интоксикации остается восемнадцать минут!

Эти восемнадцать минут стоили ему огромных нервов. Умереть во время своей последней экспедиции, когда жизнь и перспективы только-только начали налаживаться, Антон не желал от слова «никак». Он лихорадочно ползал по технике, недавно обшитой самодельными электрическими тепловыми шинами, и проверял их целостность, каждые пять секунд бросая взгляды на военных, торопливо разворачивающих спецпалатки. Варяг завел колонну как можно глубже внутрь, и базы разворачивали не во входном ангаре, как обычно, а в ближайшем опустошенном хранилище, чтобы укрыться от прямого удара ветра. Поэтому Антон видел происходящее лишь частично, и это еще больше усиливало охватившую его панику. Если военные не успеют, придется идти на передозировку, пережидать которую он будет вынужден без всякой медицинской помощи посреди заблеванной спецпалатки. Еще одного такого удара его многострадальный организм может не выдержать!

Военные закончили разворачивать базы чуть ли не синхронно, спустя две минуты после окончания стандартного цикла антирада. Пока устанавливали фильтровентиляционную установку и запускали отопительную сеть, интоксикация скрутила нескольких разнорабочих. Они бились в судорогах, исторгая из себя рвоту при температуре в минус шестьдесят, и прежде чем отопительная сеть прогрела базы, все, кто открыл гермошлемы, получили обморожение лица той или иной степени. Остальным повезло больше, их скорчило уже при температуре градусов в двадцать ниже ноля.

С тех пор как ледяной холод на поверхности вплотную приблизился к отметке в минус шестьдесят, все, что участвовало в экспедиции, было оборудовано кустарными шинами отопления. Индивидуальный обогрев скафандров усилили, по периметру баз расставлялись электрорадиаторы, от которых по потолку через каждый метр были запущены нагревательные элементы. Как поведут себя металлы и пластики на морозе за минус шестьдесят, когда ударит ураган, можно было лишь рассчитывать, и ни о чем хорошем эти расчеты не сообщали. Чтобы ничего не полопалось, как трухлявая деревяшка, технику утеплили дважды: провели одну отопительную сеть изнутри, вторую пустили снаружи и обшили сверху, чем придется, чтобы получить воздушную прослойку между горячей поверхностью и холодной. В итоге каким-то образом мегамозгам удалось добиться того, что поверхность техники не охлаждалась ниже минус тридцати, и Антон старался не думать о том, что может произойти, если хоть один элемент отопительной сети выйдет из строя в разгар урагана.

За полминуты до интоксикации он забился поближе к одному из таких радиаторов и вновь страдал от жестоких мучений, которые надеялся никогда больше не испытывать. Боли были настолько жуткие, что не помогла даже капельница от недоврача, поставленная ему Порфирьевым. Остальные заявили, что препарат им помог, но Антон не питал иллюзий: качество самодельного препарата было столь же невысоким, как квалификация его создателя, поэтому организм Овечкина выработал привыкание и больше не чувствует облегчения. Остальным это еще предстоит. Но это их проблемы. Для него главное – пережить эту экспедицию.

Сутки прошли очень нервно. На поверхности почти двенадцать часов бушевал мощный ураган, завывания которого звенели в ушах даже через освинцованный резинополимер базы, развернутой в углу опустошенного хранилища. В каждом особенно сильном вое Овечкину чудился лязг подвижных частей приближающихся роботов-убийц, и от того факта, что роботов никто не видел со дня аварии с вездеходом, легче не становилось. Потом начался следующий цикл антирада, вместе с которым начался тот еще ад.

Снимать реактор с гусеничной платформы в мутном ночном пылевом мраке, освещенном ходовыми прожекторами грузовиков, на морозе в минус шестьдесят при постоянной пурге, было сущим кошмаром. Порфирьев оставил получивших серьезное обморожение лица людей в палатках, они все равно были никакие, и народа не хватало. Металл под резаками плавился плохо, шины отопления перемерзали, домкраты скользили по скрытому под грязным снегом ледяному крошеву. Демонтаж реактора быстро свелся к примитивному срезанию узлов крепления, но даже так работы шли медленно и предельно тяжело. Полностью освободить реактор от креплений удалось только через три часа, и еще столько же ушло на то, чтобы завести домкраты в нужные места и надежно зафиксировать между собой.

Отделить реактор от платформы удалось только с пятого раза, при этом один из четырех домкратов, оказавшийся с подветренной стороны, не выдержал нагрузки вкупе с сильным переохлаждением и лопнул. Вместо него в край реактора вцепилось десяток солдат в экзокорсетах, и Антон сильно сомневался в том, что эта замена будет равноценной. Но Шарафутдинов заявил, что это все равно лучше, чем ничего, и принялся рулить процессом снятия. Реактор приподняли на домкратах и усилителях конечностей, и все это нелепое и крайне рискованное предприятие начало медленно сдвигаться назад, вынося реактор за пределы гусеничной платформы. Антон едва не поседел, пока это происходило. Именно он отвечал за движение домкратов, и ему приходилось метаться между ними, отслеживая каждый сантиметр работы техники. Если смещающиеся домкраты потеряют синхронность, то двадцатитонная махина рухнет, и это будет настоящей катастрофой. Потому что поднять ее нечем, и военная хунта наверняка убьет Антона за это.

Реактор удалось отвести от гусеничной платформы метров на десять, и Порфирьев полез за руль грузовика, с которого мегамозги сняли кузов и приспособили платформу под передвижную АЭС. Без одного домкрата тащить реактор с каждым метром становилось все опаснее, риск опрокидывания возрастал, и Варяг приказал остановить движение. Он подогнал грузовик задом к домкратам и попытался заехать под поднятый над землей реактор. От поднятой воздушной подушкой пыли видимость мгновенно исчезла, Порфирьев продолжил движение по памяти, и Овечкин понял, что фиаско не избежать. Он закрыл глаза в ожидании лязга падающего реактора и с ужасом услышал его.

Но оказалось, что Варягу повезло в последнюю секунду. Он сумел загнать грузовик под реактор до того, как задетый в процессе этого домкрат выбило из-под ноши. Реактор рухнул уже на платформу грузовика с высоты в десять сантиметров и теперь держался на ней под действием собственного веса с сильным перекосом относительно продольной оси. Овечкин вместе с Шарафутдиновым обследовали получившуюся нелепую конструкцию и пришли к выводу, что двадцать тонн с платформы грузовика ураган смести не должен. Для надежности реактор скрепили с платформой сваркой, проверили все источники питания и разошлись по базам ждать, когда истекут оставшиеся до интоксикации сорок минут.

Эта интоксикация далась Антону еще мучительнее предыдущей, хотя он был уверен, что мучительнее уже быть не может. Порфирьев вновь ставил всем капельницы от недоврача, но если что и помогло Овечкину не умереть, то только мысль о том, что главные проблемы уже позади, и спустя сутки он навсегда покинет опостылевший Росрезерв. Потому что вывозить отсюда больше нечего. Впоследствии оказалось, что он ошибался, но тогда эта мысль помогла ему выжить.

Экспедиция приняла антирад, свернула базы и двинулась в обратный путь. Сразу же оказалось, что недопилот не может вести грузовик с реактором. Из-за перекоса грузовик кренился, его постоянно сносило в сторону, недопилот к этому готов не был, поэтому глючил и терял курс. Грузовик дважды теряли, колонна возвращалась, и Порфирьев каким-то чудом находил его в кромешной пылевой тьме, ориентируясь на собственные ощущения и панические вопли Теха, который сидел за рулем новоиспеченной мобильной АЭС. Закончилось все тем, что за руль АЭС сел Варяг, и колонна двинулась за ним, отказавшись от недопилота. Держать высокую скорость кренящийся грузовик не мог, поэтому двигались едва тридцать километров в час, и Антон в тихой панике не сводил глаз с хронометра. За цикл антирада прошли едва треть пути до Центра, развернули базу и устроили стоянку.

Интоксикация прошла жестоко, но обошлось хотя бы без ураганов. За сутки получившим обморожение людям стало хуже, двое из них не смогли подняться на ноги, у несчастных начался некроз тканей, и на их обезображенные лица нельзя было смотреть без содрогания. Их вынесли из спецпалатки на руках, уложили на сиденья вездехода и продолжили путь. На этот раз бураны приходили чаще, но были значительно слабее, и Порфирьев не останавливал колонну. За час до интоксикации до Центра оставалось девяносто километров, и Варяг сообщил, что за это время добраться в их состоянии до цели невозможно.

– Надо решить, – рычал он сквозь то нарастающий, то проседающий треск помех, – разворачиваем базу или идем на передозировку. С нашей скоростью ехать еще три часа, это если не придется пережидать бураны. На передозировке мы доберемся домой за пять часов до начала интоксикации, этого времени хватит, чтобы все прошли ускоренную детоксикацию. Но если опять ударит затяжной ураган, а мы на передозировке, то можем не успеть дождаться его окончания. Передозировку при передозировке переживут не все. Если развернем базу сейчас, риска будет меньше. Но я не знаю, как обмороженные перенесут еще одну интоксикацию и сутки без медпомощи, они уже не ходят. Решать надо всем.

Люди принялись бурно обсуждать ситуацию, и позиция Овечкина быстро стала лидирующей.

– Рисковать жизнью, когда до Центра осталась полсотни километров, неразумно! – убедительно доказывал Антон. – Передозировка может убить, участь фээсбэшников всем хорошо известна! В медотсеке три биорегенератора, нас тридцать, при условии ускоренной процедуры это пять часов! Да, теоретически мы успеваем минута в минуту, но если через полчаса начнется сильный буран и мы не сможем продолжать движение хотя бы час, то даже ускоренную детоксикацю получат не все!

К чему клонит Порфирьев, Антон понял в первую же секунду. У асоциального мизантропа страсть к передозировкам. У него здоровья вагон, на остальных плевать! Именно так Антон лишился дочери, а впоследствии и сына! Да, интоксикация – это чудовищные муки, но Овечкин лучше переживет их в последний раз, чем лишится остатков подорванного здоровья при передозировке! Для многократно переоблученного организма передозировка бесследно не проходит, как ни лечи, можете спросить у нашего недоврача, она подтвердит!

– Варяг, а ты что скажешь? – поинтересовался Хам, и все умолкли, ожидая ответа.

– Я бы рискнул, – нехотя прорычал Порфирьев. – Если бы я лежал там, в кузове, полумертвый, то очень надеялся бы попасть в госпиталь как можно раньше.

Подозрения Антона оправдались мгновенно. Военные буратины не могут не играть в героев, даже если из-за их блажи могут умереть десятки человек! Обсуждения вспыхнули с новой силой, подхалимы поспешили переметнуться на сторону Порфирьева, и Овечкин выложил последний козырь, припоминая Варягу его же слова:

– Нельзя рисковать жизнью двадцати восьми человек ради двух! Двадцать восемь жизней весят больше, чем две!

Это убедило колеблющихся, и решение было принято в пользу остановки. Колонна прошла еще полчаса, развернула базы и переждала интоксикацию. Оба находившихся без сознания обмороженных, к сожалению, умерли во время мучений, но зато остальные выжили. Более того, опасения Антона подтвердились. Когда люди начали выходить из интоксикации, палатка содрогалась от сильного бурана, и никто не мог сказать, когда он пришел: через пять часов после начала интоксикации или через полчаса. За сутки краткосрочные бураны случились еще семь раз, и все пришли к выводу, что решение сделать остановку в пятидесяти километрах от Центра было правильным.

Сам Порфирьев ничего на эту тему не говорил. Большую часть суток ему явно было нехорошо, и он все время пролежал пластом на своем месте, кривясь от боли. Когда сутки истекли, он приказал принять антирад и первым полез наружу. Технику сильно занесло снегом, и полчаса ушло на то, чтобы выкопать машины из черной ледяной грязи. При осмотре выяснилось, что в нескольких местах шины обогрева вышли из строя, но до Центра повезло добраться без происшествий. Колонна вползла в ангар и остановилась. Диспетчер что-то выяснял у Порфирьева, но тот неожиданно перестал отвечать, и выбирающийся из вездехода Антон увидел, как встречающая экспедицию команда вытаскивает из кабины грузовика его неподвижное тело.

* * *

– Он выживет? – Брилёв в окружении телохранителей стоял возле биорегенератора и напряженно наблюдал за Снегирёвой, безостановочно манипулирующей элементами управления лечебным процессом.

Система биомониторинга пестрела красными сообщениями об отказе тех или иных функций организма лежащего внутри биорегенератора Порфирьева, сердце пациента не билось, к капитану применялись системы искусственного жизнеобеспечения.

– Не знаю, – отрывисто произнесла Снегирёва, разрываясь на управление сразу тремя или четырьмя процессами. – Я все делаю для этого! Вы мне мешаете! Очистите операционную! Немедленно! Слышите?!

Ситуация стала критической мгновенно, и Брилёв кожей почувствовал это еще до возвращения экспедиции. Сначала экспедиция не вернулась в первичный срок, потом не появилась к вторичному. На сеансах собственного лечения полковник видел, что Снегирёва с каждыми сутками нервничает все сильнее, но при этом пытается не подавать вида. Однако после того как она сошлась с Варягом, читать ее эмоции стало совсем просто. Пока Порфирьев находился в бункере, Снегирёва пребывала в счастливом настроении, даже несмотря на хроническую загруженность и частый недосып. Она даже перестала жаловаться ему на Варяга, потому что тот перестал уклоняться от лечения. Стоило Порфирьеву уехать в очередную экспедицию, Снегирёва становилась мрачной, к ней возвращался прежний стеклянный взгляд и подчеркнутая нелюдимость. Все это заканчивалось с возвращением Варяга и начиналось вновь с его отъездом.

Инженеры регулярно пересылали ему трансляции с камер скрытого наблюдения за медотсеком, фиксирующие, как Снегирёва молча плачет после каждого возвращения экспедиции, во время лечения Порфирьева. Не приходилось сомневаться, что Варягу осталось недолго. Но срок в один год, озвученный Снегирёвой, позволял подготовиться к этому заблаговременно. Если только что-то пойдет не так. Брилёв понял, что это случилось, как только вернувшийся из Росрезерва Варяг выпал из эфира на полуслове еще до открытия внешних ворот. Порфирьева срочно доставили в медотсек, Брилёв поспешил направиться туда, чтобы продемонстрировать солидарность, но ситуация оказалась крайне опасной. Снегирёва отказалась сдать пистолет. Она даже не обернулась к Арарату, манипулируя управлением биорегенератора. Лишь коротко бросила, что у нее нет времени и потребовала от всех покинуть операционную. Пришлось заходить внутрь в окружении телохранителей. Сразу стало ясно, что Снегирёва находится в пограничном состоянии, хоть и выглядит адекватной. Но самое главное произошло через минуту.

– Дмитрий Адамович, – к кольцу телохранителей подошла Соколянская. – Ингеборга Игоревна будет сильно загружена в ближайшие дни. С вашего позволения я займусь вашим лечением. Через четырнадцать часов у нас появится возможность освободить один биорегенератор, и я смогу принять вас. Сообщите удобное для вас время!