Читать книгу "Финансист. Титан. Стоик"

Глава XXXVIII

Каупервуд не успел еще вернуться, когда Толлифер впорхнул в апартаменты Эйлин. Отдав цилиндр и трость Уильямс, он быстро подошел к двери, ведущей в спальню Эйлин, и постучал.

– Привет! – послышался ее голос. – Мистер Каупервуд приехал. Он переодевается. Подождите меня секунду – я сейчас.

– Отлично! Все остальные должны вот-вот прийти.

В эту минуту дверь позади него слегка скрипнула, и, обернувшись, Толлифер увидел входившего в гостиную Каупервуда. Они бросили друг на друга быстрый понимающий взгляд. Толлифер, отлично помня, как должно себя держать, поспешил навстречу Каупервуду, намереваясь любезно приветствовать всесильного магната. Но Каупервуд опередил его.

– Ну вот, мы опять и встретились, – сказал он. – Как вам нравится в Париже?

– Очень! – ответил Толлифер. – Нынешний сезон на редкость веселый. Столько съехалось разных знакомых. И погода просто великолепная. Вы же знаете, каков Париж весной. По-моему, это самое веселое и приятное время года.

– Я слышал, мы сегодня в гостях у моей жены.

– Да, и еще кое-кто соберется. Боюсь, я пришел слишком рано.

– Не выпить ли нам пока чего-нибудь?

И так, весело болтая о всяких пустяках, о Лондоне, о Париже, оба старались не думать о связывавших их отношениях, и обоим это вполне удавалось. Вошла Эйлин и поздоровалась с Толлифером. Затем появился Ибрагим и, не обращая на Каупервуда ни малейшего внимания, словно это был пастух с его пастбищ, стал усиленно ухаживать за Эйлин.

Каупервуд сначала несколько удивился, а потом это стало его даже забавлять. Сверкающие глаза араба поистине поразили его. «Любопытно! – сказал он себе. – Толлифер в самом деле создал здесь интересную атмосферу! А этот разряженный бедуин увивается за моей женой! Занятный будет вечерок!»

В комнату вошла Мэриголд Брэйнерд. Она понравилась ему, и он ей, по-видимому, тоже. Но это обоюдное тяготение было вскоре нарушено появлением холодно-спокойной и экзотической мадам Резштадт – она была закутана в перекинутую через плечо кремовую шаль, длинные шелковые кисти которой спускались почти до пола. Каупервуд одобрительно оглядел ее оливково-смуглое лицо, красиво обрамленное гладко причесанными черными волосами; большие серьги из черного янтаря свисали у нее чуть не до плеч.

Мадам Резштадт, на которую он произвел сильное впечатление, как, впрочем, почти на всех женщин, приглядевшись к нему, сразу поняла, в чем несчастье Эйлин. Этот человек не способен принадлежать одной женщине. От этой чаши можно только пригубить и удовольствоваться уже такой малостью. Эйлин следовало бы это понять.

Меж тем Толлифер, которому не сиделось на месте, не переставал твердить, что пора ехать, и, повинуясь его настояниям, вся компания отправилась к Орсинья.

Их ввели в отдельный кабинет с фонарем – из его огромных, распахнутых настежь окон открывался великолепный вид на собор Парижской Богоматери и зеленый сквер перед собором. Но едва только они вошли, у всех невольно вырвались возгласы удивления: в кабинете не было заметно и следов приготовлений к ужину – посредине стоял лишь простой деревянный стол, и притом даже не накрытый.

– Что за черт? – воскликнул Толлифер, который вошел последним. – Ничего не понимаю. Что-то тут не то. Они ведь знали, что мы приедем! Подождите, пожалуйста, я сейчас все выясню. – И, быстро повернувшись, он исчез.

– Право, ничего не понимаю, – сказала Эйлин. – Мне казалось, что мы обо всем договорились. – Она нахмурилась, надув губы, и от этого стала еще привлекательней.

– Нас, очевидно, провели не в тот кабинет, – сказал Каупервуд.

– Они не ждут нас, а? – спросил шейх, обращаясь к Мэриголд, но тут дверь в соседнюю буфетную вдруг распахнулась, и в кабинет ворвался клоун с чрезвычайно озабоченным лицом.

Это был настоящий Панталоне, длинный, нелепый, в традиционном одеянии, расшитом звездами и луной, с пышными рюшами вокруг шеи и запястий; на голове у него красовался остроконечный колпак, из-под которого во все стороны торчали пряди волос, на руках были огромные белые перчатки, на ногах – несуразные башмаки с острыми носами; уши его были вымазаны желтой краской, глаза обведены зеленым, щеки – багрово-красные. Оглядевшись по сторонам с видом безумца, ввергнутого в пучину отчаяния, он воскликнул:

– Ах ты, Боже мой! Что за чертовщина! Ах, леди и джентльмены! Это что же… право же… Ни скатерти! Ни серебра! Ни стульев! Пардон! Пардон! Что же теперь делать! Пардон, медам, месье, здесь какое-то недоразумение. Сейчас что-нибудь придумаем… Эй! – Он хлопнул в ладоши и впился глазами в дверь, словно ожидая, что полчища слуг тотчас откликнутся на его зов, напрасно – никто не показывался. Он снова хлопнул в ладоши, склонил голову набок, прислушался. Но из-за двери не доносилось ни звука; тогда клоун повернулся к гостям, которые наконец поняли все и отступили к стенам, чтобы дать ему место.

Приложив палец к губам, клоун подошел на цыпочках к двери и прислушался. По-прежнему – ни звука. Он быстро нагнулся, припал к замочной скважине сначала одним глазом, потом другим, обернулся к гостям, скорчил невероятнейшую гримасу, снова приложил палец к губам и опять приник к замочной скважине. Наконец, отпрянув от двери, он шлепнулся на живот, но мигом вскочил и попятился, уступая дорогу чинной и деловитой процессии официантов, которые появились из распахнувшихся дверей, неся скатерти, блюда, подносы с серебром и бокалами; они быстро принялись накрывать на стол, не обращая внимания на прыгавшего вокруг них и без умолку болтавшего клоуна.

– Так, так! – восклицал он. – Явились наконец! Свиньи вы этакие! Бездельники! Расставляй тарелки! Расставляй же тарелки, говорят тебе! – Эти слова относились к официанту, который и так уже быстро и ловко расставлял их. – Раскладывай серебро, слышишь! – кричал он другому официанту, раскладывавшему серебро. – Да смотри, чтоб не громыхать у меня! Вот свинья! – Тут он схватил нож и с важным видом положил его на то же самое место. – Нет, нет, не так! – закричал он, обращаясь к официанту, расставлявшему бокалы. – Тупица! И когда только ты научишься делать как надо? Гляди! – И, подняв бокалы, он поставил их так же, как они стояли. Потом отступил немного, окинул стол критическим взглядом, опустился на колени, посмотрел прищурясь и передвинул маленькую ликерную рюмочку на какую-нибудь сотую дюйма.

Эта пантомима необычайно развеселила всех присутствующих (всех, кроме Ибрагима, который, вытаращив глаза, в изумлении взирал на происходящее), одни улыбались, другие смеялись от души; когда же клоун принялся подражать метрдотелю и ходить за ним следом, чуть не наступая ему на пятки, а тот делал вид, что ничего не замечает, – все так и покатились со смеху. Наконец метрдотель направился к выходу, клоун за ним.

– Вот так так! – крикнул он на ходу. – Заговор! Ай-яй-яй!

– Неплохо разыграно! – заметил Каупервуд, обращаясь к мадам Резштадт.

– Ведь это Грелизан из «Трокадеро», самый остроумный клоун во всей Европе, – проронила она.

– Неужели! – воскликнула Мэриголд, чье мнение об искусстве комедианта сразу повысилось, стоило ей узнать, что он знаменит.

Эйлин, сначала опасавшаяся за успех своей затеи, теперь так и сияла от удовольствия. Каупервуд соблаговолил похвалить ее изобретательность, а заодно и Толлифера, и теперь все, что бы Грелизан ни вытворял, казалось ей забавным, хотя компания и замерла в испуге, когда клоун, войдя с большой серебряной миской, наполненной чем-то ярко-красным, похожим на суп с томатом, вдруг споткнулся и упал. В воздух взвился, осыпая гостей, рой блестящих оранжевых конфетти, искусно подброшенных рукой клоуна, раздались возгласы удивления, визг и смех.

Клоун снова бросился в буфетную и вскоре вынырнул оттуда, неся в сахарных щипчиках крошечный гренок; весь ужин он то исчезал, то появлялся, с озабоченным видом следуя за официантами и передразнивая каждое их движение.

На третье было подано нечто, похожее на суфле. Под верхней корочкой каждый обнаружил крохотный воздушный шарик с сюрпризом внутри; проколов его вилкой, Каупервуд нашел ключи Лондона; Эйлин – кланяющегося и улыбающегося мосье Ришара с ножницами в руках; мадам Резштадт – маленький земной шар, где пунктиром была нанесена линия, отмечавшая все города, которые она посетила; Ибрагим – шейха верхом на крошечном коне; Толлифер – колесо миниатюрной рулетки с указателем на нуле; Мэриголд – горсть игрушечных человечков: воина, короля, денди, художника и музыканта. Все до упаду смеялись над этой выдумкой; после кофе Грелизан откланялся под аплодисменты всех присутствующих, а Каупервуд и мадам Резштадт даже кричали: «Браво! Браво!»

– Восхитительно! – воскликнула мадам Резштадт. – Я непременно напишу ему и поблагодарю.

Потом в полночь в театре «Гран-Гиньоль» они смотрели, как прославленный Лялут изображает по очереди всех знаменитостей дня. После этого Толлифер предложил отправиться к Сабиналю. А на рассвете они разошлись, единодушно решив, что изумительно провели в Париже эту ночь.

Глава XXXIX

Из всего этого Каупервуд заключил, что в Толлифере он нашел человека даже более изобретательного, чем можно было надеяться. Он просто талант, этот Толлифер. Стоит только слегка намекнуть ему – ну и, конечно, снабдить деньгами, – и он окружит Эйлин таким занимательным обществом, что она не станет слишком уж горевать, если ей придется расстаться со своим невнимательным супругом. Но об этом нужно еще подумать. В самом деле, если Эйлин узнает о существовании Беренис, она, по всей вероятности, обратится к Толлиферу за советом. И тогда придется покупать молчание обоих. Ну и заварил же он кашу! К тому же если у Эйлин будет свой собственный круг знакомых, среди которых она будет появляться почти всегда без мужа, постепенно пойдут разговоры о том, где же он проводит все это время, и в конце концов неминуемо выплывет имя Беренис. Пожалуй, лучше всего уговорить Эйлин вернуться с ним в Нью-Йорк, а Толлифера оставить в Европе. Это, естественно, положит предел дальнейшему сближению Эйлин с Толлифером, а то их отношения уж слишком стали бросаться в глаза.

Оказалось, что Эйлин ничего не имела против этой поездки. На то было много причин. Она опасалась, что если она откажется ехать, Каупервуд возьмет с собой другую женщину или заведет какую-нибудь интрижку в Нью-Йорке. К тому же какое сильное впечатление произведет такая поездка на Толлифера и его друзей! Ведь имя Каупервуда никогда еще так не гремело, и какая завидная роль быть его всеми признанной женой! Но больше всего ее интересовало, последует ли за ней Толлифер: ведь эта поездка может продлиться с полгода, а то и больше.

Поэтому Эйлин не замедлила сообщить Толлиферу о своем предстоящем отъезде. Новость пробудила в нем самые противоречивые чувства: как же быть с Мэриголд, которая предлагала ему отправиться на яхте к мысу Нордкап? Часто встречаясь с ней в последнее время, он понял, что если и впредь оказывать ей внимание, она, пожалуй, решится на развод и выйдет за него замуж, а у нее есть собственные средства, и не маленькие. Правда, он не любил ее и все еще мечтал о романе с какой-нибудь молоденькой девушкой. И к тому же вставал вопрос о том, на что жить сейчас и в ближайшем будущем. Стоит источнику его нынешних поступлений иссякнуть – и конец беззаботному существованию. Он считал почему-то, хотя ни малейшего намека на это сделано не было, что Каупервуд предпочтет иметь его под рукой в Нью-Йорке. Но Толлифер понимал, что, поедет он или останется, его отношения с Эйлин дальше так продолжаться не могут: он должен что-то сказать ей о своих чувствах, иначе его поведение может показаться ей странным. Он не сомневался, что Эйлин не поддастся на его пылкие речи, но это польстит ей, а значит, игра стоит свеч.

– Вот как? – воскликнул он, услышав от нее эту новость. – А я как же? Остался за бортом? – И он нервно принялся шагать из угла в угол, всем своим видом изображая величайшее огорчение и разочарование.

– Что с вами? – участливо спросила Эйлин. – Чем вы недовольны?

Она заметила, что Толлифер подвыпил (действительно, он зашел к Эйлин после завтрака с Мэриголд в баре мадам Жеми), – хмель, конечно, мог омрачить его настроение, но не настолько, чтобы он совсем уж потерял самообладание.

– Это просто ужасно! – сказал он. – Вы уезжаете сейчас, когда мне начало казаться, что наши отношения могут стать какими-то иными.

Эйлин, изумленная этой тирадой, широко раскрыла глаза. Конечно, ее отношения с Толлифером были не совсем обычными, и она все сильнее привязывалась к нему. Она и сама не сознавала, как глубоко было это увлечение. Однако, присмотревшись, как он ведет себя в обществе Мэриголд и других, она пришла к заключению – и даже не раз высказывала это вслух, – что он и пяти минут не может быть верен женщине.

– Не знаю, чувствуете ли вы это, – продолжал меж тем Толлифер, взвешивая каждое слово, – но нас с вами связывает не только светское знакомство. Признаюсь, когда я впервые встретил вас, я не предполагал, что так будет. Вы заинтересовали меня как миссис Каупервуд – женщина, представляющая те круги общества, о которых я только слышал. Но после нескольких бесед с вами у меня возникло иное чувство. Я прожил очень трудную жизнь. У меня были свои взлеты и падения, и, наверное, они всегда будут. Но в те первые дни нашего знакомства на пароходе что-то заставило меня подумать, что и вы, пожалуй, знавали их. Вот поэтому я и стал искать вашего общества, хотя, вы сами знаете, там было много других женщин, которые могли бы составить мне компанию.

Он лгал с видом человека, который никогда не говорил ничего, кроме правды. И эта умелая актерская игра произвела впечатление на Эйлин. Она подозревала, что Толлифер из тех, кто гоняется за богатым приданым. Пожалуй, так оно и есть. Но если она ему на самом деле не нравится, с чего бы ему так заботиться о ее внешности, о том, чтобы вернуть ей прежнее обаяние? Яркое, сильное чувство внезапно вспыхнуло в Эйлин – в нем были и материнская нежность, и воскресший пыл молодости. Этот бездельник просто не мог не нравиться: он был такой приветливый, веселый, такой неназойливо внимательный.

– Но что же изменится от того, что я вернусь в Нью-Йорк? – несколько недоумевая, спросила она. – Разве это помешает нам остаться друзьями?

Толлифер задумался. Он сказал о своих чувствах – ну, а дальше что? Мысль о Каупервуде не давала ему покоя. Чего, собственно, хотел бы от него сейчас Каупервуд?

– Но вы только подумайте, – начал он, – вы исчезаете в самое чудесное время – июнь и июль здесь лучшие месяцы. И как раз самый разгар веселья! – Он закурил сигарету и налил себе выпить. Почему Каупервуд не дал ему понять, хочет ли он, чтобы Эйлин оставалась в Париже, или нет? Может быть, он еще и сообщит что-нибудь на этот счет, но не мешало бы ему поторопиться.

– Фрэнк просил меня поехать с ним, и я не могу поступить иначе, – спокойно сказала Эйлин. – Что же до вас, то я не думаю, что вы тут будете страдать от одиночества.

– Вы не понимаете, – сказал он. – Без вас Париж потеряет для меня всю свою прелесть. Вот уже много лет жизнь не давала мне столько радости и счастья, как сейчас. А если вы уедете, все рухнет.

– Какие глупости! Пожалуйста, не болтайте вздора! Откровенно говоря, я с удовольствием осталась бы. Но не представляю себе, как это можно устроить. Вот я приеду в Нью-Йорк, немного осмотрюсь и напишу вам. Впрочем, я уверена, что мы скоро вернемся. А если нет и если ваши чувства останутся неизменными, возвращайтесь домой – мы ведь и в Нью-Йорке можем встречаться.

– Эйлин! – с нежностью воскликнул Толлифер, решив воспользоваться представившимся случаем. Он подошел к ней и взял ее за руку. – Какое чудо! Вот этих слов я и ждал от вас. Вы в самом деле так думаете? – спросил он, вкрадчиво заглядывая ей в глаза.

И, прежде чем она успела воспротивиться, он обвил руками ее талию и поцеловал – не слишком пылко, но, казалось, вполне искренне. Эйлин ничего так не хотела, как удержать его при себе, и все же она мягко, но решительно высвободилась из его объятий, хорошо понимая, что не следует давать Каупервуду серьезного повода к неудовольствию.

– Нет, нет, нет, – сказала она. – Вспомните, что вы мне только что говорили. Мы должны быть друзья ми и только друзьями, если вы, конечно, хотите, чтобы наши отношения продолжались. Кстати, почему это мы сидим тут? Я сегодня еще не выходила, а мне хотелось бы надеть свое новое платье.

Толлифер, отнюдь не стремившийся ускорять события, был очень доволен таким оборотом дела и предложил прокатиться в Фонтенбло, где Эйлин еще ни разу не была. И они отправились туда.

Глава XL

Нью-Йорк. Каупервуд и Эйлин сходят на пристань с парохода «Саксония». Обычная толпа репортеров. Газеты, проведав о намерении Каупервуда прибрать к рукам лондонскую подземку, спешат разузнать, кто будут основные вкладчики, кого он намечает в качестве директоров компании, кого в управляющие и не его ли это люди вдруг начали усиленно скупать акции «Районной» и «Метрополитен» – как обыкновенные, так и привилегированные. Каупервуд ловко опроверг эти слухи, и когда его заявление было опубликовано, иные лондонцы, а также и американцы не могли сдержать улыбки.

В газетах и журналах – портреты Эйлин, описание ее новых туалетов; вскользь упоминается, что в Европе она была принята в кругах, близких к высшему свету.

А в это время Брюс Толлифер с Мэриголд плывут на яхте к мысу Нордкап. Но об этом, естественно, в газетах ни слова.

А в Прайорс-Кове Беренис одерживает успех за успехом. Она так умело скрывала свою изворотливость под покровом простоты, невинности и благопристойности, что все были убеждены в ее намерении благопристойно, по всем правилам выйти замуж в самом недалеком будущем. У нее было положительно какое-то чутье, которое помогало ей избегать людей неинтересных, заурядных и непорядочных, – она окружает себя только самыми респектабельными мужчинами и женщинами. Больше того: ее новые знакомые заметили, что она особенно симпатизирует непривлекательным женщинам – покинутым женам, закоренелым синим чулкам и старым девам, хотя и принадлежащим по рождению к сливкам общества, но не избалованным чьим-либо благосклонным вниманием. Не опасаясь соперничества более молодых и привлекательных женщин, Беренис полагала, что если ей удастся завоевать расположение этих скучающих добропорядочных дам, она сможет проложить себе путь в самые влиятельные круги общества.

Не менее удачна была и пришедшая ей в голову мысль открыто восхищаться неким отпрыском титулованной и всеми уважаемой семьи – молодым человеком безупречного поведения и совершенно безобидным. Вот потому-то молодая обитательница Прайорс-Кова и приводила в умиление своей разборчивостью и рассудительностью всех молодых пасторов и приходских священников на многие мили вокруг. Самый ее вид, когда она скромно появлялась в воскресное утро в одном из ближайших приходов англиканской церкви, всегда в сопровождении матери или какой-нибудь пожилой женщины, известной строгостью своих взглядов, уже достаточно красноречиво подтверждал все самые лестные отзывы о ней.

В это время Каупервуд в связи со своими лондонскими планами побывал в Чикаго, Балтиморе, Бостоне, Филадельфии; заходя в святая святых самых почитаемых в Америке учреждений – в банки и кредитные общества, он беседовал с теми, кто мог быть ему наиболее полезен, располагал наибольшим влиянием и в то же время легче всего поддавался бы на уговоры. А как вкрадчиво уверял он собеседника в доходности своего будущего предприятия, – ни одна подземная дорога никогда еще не давала такой постоянной и все возрастающей прибыли. И несмотря на совсем недавние разоблачения его махинаций, Каупервуду внимали с почтительным интересом и даже искренним уважением. Правда, в Чикаго были и такие, кто презрительно отзывался о нем, но в этих злобных перешептываниях по углам чувствовалась явная зависть. Каупервуд – это была сила, а сила всегда притягивает; газетная молва окружала его настоящим ореолом славы.

Не прошло и месяца, как Каупервуд убедился, что его основные проблемы решены. Он заключил во многих местах предварительные соглашения на приобретение акций держательской компании, которую он намерен был создать для слияния компаний, владеющих отдельными линиями лондонской подземки. За каждую акцию таких компаний его держательская компания будет отдавать три своих акции. Вообще говоря, если не считать нескольких небольших совещаний, которые ему предстояло провести в связи со своими чикагскими капиталовложениями, Каупервуд покончил с делами и смело мог вернуться в Англию. Он бы так и поступил, если бы не одна неожиданная встреча, которая, как всегда, привела к обычному концу. В прежние времена, когда имя его превозносили во всех газетах, честолюбивые красавицы, привлеченные его богатством, известностью и личным обаянием, не раз искали знакомства с ним. А теперь такая волнующая встреча произошла у него в Балтиморе, куда ему пришлось поехать по делам.

Это случилось в отеле, где он остановился. И Каупервуду на первых порах показалось, что это никак не повлияет на его чувство к Беренис. В полночь, вернувшись от президента Мэрилендского кредитного общества, Каупервуд сел к своему письменному столу, чтобы сделать кое-какие заметки в связи с происшедшим между ними разговором; в это время в дверь постучали. На его вопрос женский голос ответил, что с ним хочет поговорить родственница. Каупервуд улыбнулся: за всю его жизнь еще никто не знакомился с ним под таким предлогом. Он отворил дверь и увидел девушку, которая с первого взгляда возбудила его любопытство, – он тут же решил, что таким знакомством не следует пренебрегать. Девушка была молоденькая и необычайно привлекательная – тоненькая, среднего роста, она держалась свободно и уверенно. Она была хороша собой, обаятельна и изящно одета.

– Так, значит, вы моя родственница? – с улыбкой спросил Каупервуд, впуская ее в комнату.

– Да, – спокойно ответила она. – Я ваша родственница, хотя, быть может, вы этому сразу и не поверите. Я внучка вашего дяди, брата вашего отца. Только фамилия моя Мэрис. А фамилия моей мамы была Каупервуд.

Он предложил ей кресло и сам сел напротив. Она в упор разглядывала его – глаза у нее были большие, круглые, серо-голубые с металлическим блеском.

– Откуда вы родом? – поинтересовался он.

– Из Цинциннати, – последовал ответ. – Но моя мама родом из Северной Каролины, а ее отец родился в Пенсильвании – недалеко от того места, где родились и вы, мистер Каупервуд. Он из Дойлстауна.

– Правильно, – сказал Каупервуд. – У моего отца в самом деле был брат, который когда-то жил в Дойлс-тауне. К тому же, разрешите вам сказать, глаза у вас – каупервудовские.

– Благодарю, – проронила она, отвечая на его пристальный взгляд не менее пристальным взглядом. И помолчав немного, нимало не смущенная тем, что он так бесцеремонно разглядывает ее, она сказала: – Вам может показаться странным, что я зашла к вам в такой поздний час, но, видите ли, я тоже живу в этом отеле. Я балерина, и труппа, с которой я выступаю, гастролирует здесь эту неделю.

– Да неужели? Как видно, мы, квакеры, стали проникать в весьма чуждые для нас области!

– Да, – согласилась она и улыбнулась теплой, сдержанной и вместе с тем многообещающей улыбкой; в этой улыбке угадывалось и богатое воображение, и склонность к романтике, и сильная воля, и чувственность. И Каупервуд, отметив все это, тотчас поддался ее обаянию. – Я только сейчас из театра, – продолжала девушка. – Я много читала о вас и видела ваши портреты в здешних газетах. Мне давно хотелось с вами познакомиться, вот я и решила зайти к вам не откладывая.

– Вы хорошая танцовщица? – поинтересовался Каупервуд.

– А вы приходите к нам и посмотрите – тогда сможете сами судить.

– Я собирался утром уехать в Нью-Йорк, но если вы согласитесь позавтракать со мной, я, пожалуй, останусь.

– О, конечно, соглашусь, – сказала она. – А знаете, я уже много лет представляла себе, как я буду когда-нибудь разговаривать с вами – вот так, как сейчас. Однажды, года два назад, когда я нигде не могла получить работу, я написала вам письмо, но потом разорвала его. Видите ли, я из бедных Каупервудов.

– И очень плохо, что вы его не отправили, – заметил Каупервуд. – О чем же вы мне писали?

– Ну, что я очень талантливая и что я ваша двоюродная племянница. И что если мне дадут возможность проявить себя, из меня наверняка выйдет незаурядная танцовщица. Но сейчас я даже рада, что не отправила того письма; теперь мы встретились, и вы сами увидите, как я танцую. Кстати, – продолжала она, не спуская с него своих лучистых серо-голубых глаз, – наша труппа будет выступать этим летом в Нью-Йорке, и, я надеюсь, там вы тоже придете посмотреть на меня.

– Если вы пленяете вашими танцами так же, как вашей внешностью, вы должны пользоваться огромным успехом.

– Посмотрим, что вы скажете завтра вечером. – Она сделала движение, словно собираясь встать и уйти, но потом передумала.

– Как, вы сказали, вас зовут? – наконец спросил он.

– Лорна.

– Лорна Мэрис, – повторил он. – Вы и на сцене выступаете под этим именем?

– Да. Одно время я подумывала, не изменить ли мне его на Каупервуд, чтобы вы услышали обо мне. А потом решила, что такая фамилия подходит больше для финансиста, чем для танцовщицы.

Они продолжали внимательно разглядывать друг друга.

– Сколько вам лет, Лорна?

– Двадцать, – просто ответила она. – Вернее, будет двадцать в ноябре.

Наступившее вслед за тем молчание было полно значения. Их глаза говорили друг другу все, что только может сказать взгляд. Секунда, другая – и Каупервуд, не сводя с нее глаз, просто поманил ее пальцем. Она поднялась, гибкая, как змея, и, быстро подойдя к нему, бросилась в его объятия.

– Какая ты красавица! – сказал он. – И подумать только, что ты пришла ко мне вот так… чудесно…