Читать книгу "Финансист. Титан. Стоик"

Глава XXVII

Когда они сели в поезд, Каупервуд заговорил с Беренис о страхах ее матери. Беренис уверяла, что все это пустяки – просто на нее подействовала внезапная перемена. Как только она увидит, что все складывается удачно, у нее это пройдет.

– Уж если откуда-нибудь и можно ждать неприятностей, то скорее от заезжих американцев, а никак не от англичан, – прибавила она задумчиво, глядя в окно на мелькавшие мимо живописные виды, которых они даже не замечали. – А я, безусловно, не собираюсь заводить знакомство с американцами – ни бывать у них здесь, в Лондоне, ни принимать их у себя.

– Правильно, Беви. Это, конечно, самое разумное.

– Вот эта-то публика и пугает маму. Американцы, знаешь, народ невоспитанный, у них нет ни такта, ни той терпимости, которая есть у англичан. Я, по крайней мере, чувствую себя здесь как дома.

– Тебе нравится их воспитанность, их более древняя культура, – сказал Каупервуд. – У них нет этой нашей грубоватой откровенности, они не так с маху делают выводы. Мы, американцы, захватили дикую страну и развиваем ее, вернее, стараемся развивать, и приступили мы к этому, в сущности, совсем недавно, тогда как англичане насаждают культуру на своем маленьком острове вот уже тысячу лет.

В Виндзоре их встретил мистер Уорбертон, агент по найму; он сообщил им подробно все интересующие их сведения о доме, который они приехали смотреть.

– Великолепная вилла в одном из живописнейших уголков, какие есть на реке! Лорд Стэйн долго жил здесь, но после смерти отца, – доверительно сообщил агент, – стал уезжать на лето в свое родовое поместье Трэгесол. Прошлое лето он сдавал эту виллу известной актрисе, мисс Констанс Хасэуей, но в этом году она едет в Бретань, и вот только месяца два назад лорд Стэйн сказал мне, что он согласен сдать коттедж, если найдутся подходящие люди.

– А большое у него поместье в Трэгесоле? – спросил Каупервуд.

– Одно из самых больших в Англии, сэр, – отвечал агент. – Около пяти тысяч акров. Замечательная усадьба! Но он там подолгу не живет.

Каупервуд внезапно поймал себя на довольно-таки неприятной мысли. Хотя он постоянно внушал себе, что никогда не будет ревновать, ему теперь приходилось сознаться, что с тех пор, как в его жизнь вошла Беренис, он уже не раз испытывал муки ревности. Никогда еще ни одна женщина не была для него тем, чем была Беренис. Вот они теперь снимут эту виллу; а не приведет ли это к тому, что Беренис в конце концов предпочтет ему лорда Стэйна – ведь он много моложе его, Каупервуда, и, говорят, тоже незаурядный, блестящий человек! Может ли он надеяться сохранить ее привязанность, если она познакомится с таким человеком, как Стэйн? Эта мысль вносила в его чувство к Беренис что-то новое, чего он до сих пор за собой не замечал.

Вилла Прайорс-Ков оказалась в самом деле прелестной и с точки зрения архитектуры, и с точки зрения местоположения. Дом, стоявший в глубине тенистого парка, выстроен был больше ста лет назад, но внутри он представлял собой вполне благоустроенный особняк со всеми современными удобствами. Красивое строгое здание восемнадцати футов высотой величественно стояло под купой вековых деревьев среди пышных газонов, цветников, усыпанных песком дорожек и цветущих изгородей. К задней его стороне, выходившей на юг, примыкали служебные постройки, огороды, птичий двор, конюшни и большая беговая площадка с искусственными препятствиями, изгородями и воротами, спускавшаяся прямо к реке. Мистер Уорбертон сказал им, что верховые и упряжные лошади и все хозяйство – черные миноркские цыплята и овцы со сторожевыми собаками – поступают в распоряжение того, кто здесь поселится, и что все это находится на попечении конюхов, садовника и фермера, которые будут обслуживать своих временных хозяев.

Каупервуд не меньше Беренис был очарован этим идиллическим приютом: зеркальная гладь Темзы, медленно струившей свои воды к Лондону, зеленые склоны, спускающиеся к реке, плавучий домик с ярким пестрым тентом и развевающимися на ветру занавесками, за которыми были видны плетеные кресла, столики. Он загляделся на солнечные часы, стоявшие посреди дорожки, ведущей к пристани. Как время летит! Уже он, в сущности, почти старик. И вот Беренис познакомится здесь с этим человеком – ведь он много моложе его и может понравиться ей. Когда она несколько месяцев тому назад пришла к нему в Чикаго, она сказала, что сама распоряжается своей судьбой и что она пришла к нему по своей воле, а когда ей захочется уйти, она уйдет. Конечно, ему вовсе не обязательно снимать эту виллу и вовсе не обязательно вести дела со Стэйном. Найдутся другие люди, другие возможности. Хотя бы этот Эбингтон Скэрр и лорд Эттиндж. Но как можно поддаваться страху поражения? Ведь до сих пор он никогда не робел, не пасовал перед жизнью, – будем же поступать так и впредь, что бы ни случилось.

Он заметил, с каким восторгом расхваливала Беренис этот живописный уголок! Не подозревая о мыслях Каупервуда, она с любопытством думала о владельце этой виллы. Должно быть, лорд Стэйн еще не стар – ведь он только что вступил во владение своим родовым поместьем после смерти отца. Но еще больше она интересовалась владельцами соседних вилл, о которых ей не преминул сообщить мистер Уорбертон. Ближайшими их соседями будут Артур Герфилд Ротислай Гоул, судья Королевской скамьи, сэр Хебермен Кайпс из акционерной компании «Бритиш тайлс энд паттернс», достопочтенный Рансимен Мэйнс из министерства колоний и многие другие более или менее высокопоставленные персоны из высшего лондонского света и деловых кругов. Каупервуда тоже интересовало все это, и он невольно задавал себе вопрос, как сумеют использовать такое окружение Беренис и ее мать.

– Весной и летом здесь, наверное, очень весело, – заметила Беренис, – устраиваются балы, пикники на лоне природы, из Лондона приезжают разные государственные деятели, министры, съезжается всякая светская публика, артисты, художники, так что, если иметь достаточно широкий круг знакомств, все двадцать четыре часа в сутки будут заполнены.

– Да, – отозвался Каупервуд, – обстановка как нельзя более благоприятная – тут можно с одинаковым успехом пойти в гору или же очутиться на дне, причем и то и другое достаточно быстро.

– Вот именно, – сказала Беренис. – Но я-то попробую пойти в гору.

И он снова был пленен ее мужеством и оптимизмом.

Тут агент, который отошел посмотреть, в порядке ли ограда, вернулся, и Каупервуд, так и не посоветовавшись с Беренис, заявил ему:

– Я только что говорил мисс Флеминг, что охотно даю свое согласие на то, чтобы они с матерью сняли эту виллу, если она им нравится. Вы можете прислать все необходимые документы моему поверенному. Это, конечно, пустая формальность, но, вы понимаете, она входит в мои обязанности как опекуна мисс Флеминг.

– Понятно, мистер Каупервуд, – сказал агент, – но документы могут быть оформлены не раньше чем через несколько дней, возможно, в понедельник или во вторник, потому что агент лорда Стэйна, мистер Бэйли, вернется только к этому времени.

Каупервуд почувствовал некоторое удовлетворение, услышав, что лорд Стэйн не изволит лично беспокоиться такого рода делами, – значит, пока что и его участие в этом деле не будет известно Стэйну. Ну, а что будет дальше – об этом он предпочитал не думать…

Глава XXVIII

После поездки с Сиппенсом и тщательного осмотра всех участков вновь проектируемых подземных линий Каупервуд окончательно убедился в необходимости для начала получить концессию на Чэринг-Кросс и теперь с нетерпением ожидал у себя в конторе Гривса и Хэншоу. Начало разговору положил Гривс:

– Мы желали бы знать, мистер Каупервуд, согласитесь ли вы взять пятьдесят один процент акций линии Чэринг-Кросс, при условии, что мы внесем соответственный нашей доле капитал для постройки линии.

– Соответственный? – переспросил Каупервуд. – Это зависит от того, что вы подразумеваете под этим. Если постройка обойдется в миллион фунтов стерлингов, можете ли вы гарантировать, что вы внесете примерно четыреста пятьдесят тысяч?

– Видите ли, – несколько нерешительно отвечал Гривс, – конечно, не из нашего собственного кармана. Но у нас найдутся люди, которые войдут с нами в пай и предоставят капитал.

– Насколько мне помнится, у вас не было таких людей, когда мы с вами виделись в Нью-Йорке, – сказал Каупервуд. – Поэтому я считаю, что тридцать тысяч фунтов стерлингов за пятьдесят один процент акций компании, которая не имеет на руках ничего, кроме концессии и долгов, – это предельная сумма, которую я могу предложить. Как я за это время выяснил, у вас здесь чересчур много всяких компаний с одними только правами и без шиллинга за душой. Если бы вы дали мне твердую гарантию внести четыреста пятьдесят тысяч, иначе говоря, примерно сорок девять процентов стоимости всей постройки, я бы, пожалуй, еще подумал о вашем предложении. Но поскольку вы просто хотите, чтобы я взял пятьдесят один процент акций, положившись на то, что вы потом соберете недостающий капитал и довнесете ваши сорок девять процентов, это меня отнюдь не устраивает. Ведь вы, в сущности, ничего не можете мне предложить, кроме ваших прав. А при таком положении вещей речь может идти только о передаче полного контроля. Потому что только контрольный пакет акций и даст мне возможность достать тот громадный капитал, который требуется на это дело. И вы, джентльмены, разумеется, должны понимать это лучше кого-либо другого. Поэтому если вы еще не решили, подходят ли вам мои условия: тридцать тысяч фунтов за ваш опцион с сохранением за вами контракта на постройку дороги, – а это мое последнее слово, – я полагаю, что нам с вами больше незачем продолжать разговор.

И он, достав из кармана часы, взглянул на циферблат, – этот красноречивый жест ясно дал понять Гривсу и Хэншоу, что, если они сейчас же не дадут ему ответа, им придется уйти ни с чем. Они переглянулись, и после некоторой паузы Хэншоу сказал:

– Допустим, что мы согласимся уступить вам контроль, мистер Каупервуд, но какая у нас будет гарантия, что вы немедленно приступите к постройке линии?

Ведь если нам не будет предоставлена возможность развернуть строительные работы в пределах срока, указанного в контракте, я, признаться, не вижу, какая нам может быть от этого выгода.

– Я совершенно согласен с моим компаньоном, – вставил Гривс.

– На этот счет вы можете быть совершенно спокойны, – сказал Каупервуд. – Я готов дать вам письменное обязательство или подписать любой выработанный сообща договор, что, если в течение шести месяцев со дня его подписания вам не будут предоставлены средства на постройку первого участка линии, наше соглашение с вами надлежит считать недействительным, и я сверх того обязуюсь уплатить вам десять тысяч фунтов неустойки. Вас это удовлетворяет?

Подрядчики снова многозначительно переглянулись. Они слышали, что Каупервуд в денежных делах хитер и прижимист, но они слышали и то, что он выполняет подписанные им обязательства.

– Тогда все в порядке! На такие условия можно согласиться, – сказал Гривс. – Ну а как относительно дальнейшей работы на других участках?

Каупервуд захохотал.

– Видите ли, джентльмены, я как раз избавляюсь сейчас от двух третей всего городского транспорта Чикаго. За двадцать лет я построил в этом городе тридцать пять миль надземных дорог, сорок шесть миль трамвайных путей и провел, кроме того, семьдесят пять миль загородных трамвайных линий, приносящих сейчас немалый доход. Я являюсь основным владельцем и хозяином этих предприятий. И ни один из моих пайщиков до сих пор не потерял ни одного цента. Акции этих предприятий дают и сейчас свыше шести процентов прибыли. И если я расстаюсь с ними – не без выгоды для себя, – так не потому, что предприятия эти недостаточно доходны, а исключительно из-за конкуренции и политических нападок, которыми меня донимали. Далее: ваша лондонская подземка интересует меня отнюдь не с денежной стороны. Вы сами затеяли это: не забывайте, что вы пришли ко мне, а не я к вам. Но не в этом дело. Я не имею привычки хвастаться и не собираюсь хвастаться. Что касается других участков – сроки и сумму издержек мы оговорим в контракте, но только вы, разумеется, по собственному опыту знаете, что тут надо будет учесть всякие непредвиденные задержки и случайности, которые возникают в такого рода делах. Главное же, я полагаю, это то, что я готов заплатить вам сейчас наличными за ваш опцион и взять на себя все обязательства, вытекающие из контракта.

– Что вы скажете? – спросил Гривс, обращаясь к Хэншоу. – Я считаю, что мы сумеем поладить с мистером Каупервудом не хуже, чем с кем-нибудь другим.

– Отлично, – сказал Хэншоу. – Я готов.

– А как вы предполагаете оформить передачу мне опциона? – осведомился Каупервуд. – Насколько я понимаю, вы должны сначала оформить ваши права на него в Электротранспортной компании, прежде чем сможете передать его мне.

– Совершенно верно, – ответил Хэншоу, мысленно уже прикидывавший, как им лучше поступить. Если они сначала будут оформлять дела с Электротранспортной компанией, а потом с Каупервудом, это значит, что им придется не только выложить компании сейчас же наличными тридцать тысяч в уплату за опцион, но и раздобыть сверх того хотя бы на короткое время еще шестьдесят тысяч, чтобы осуществить передачу внесенного компанией гарантийного залога в государственных бумагах.

А так как достать наличными такую громадную сумму – девяносто тысяч – дело нелегкое, Хэншоу решил, что куда проще было бы пойти к Джонсону и в правление Электротранспортной компании и рассказать им все начистоту. Джонсон может созвать директоров, пригласить Каупервуда и его с Гривсом и оформить передачу прав за денежки Каупервуда. Эта идея показалась ему как нельзя более заманчивой.

– Я полагаю, что для обеих сторон целесообразнее всего было бы оформить передачу из рук в руки за один раз, – сказал он и тут же объяснил Каупервуду, каким образом это можно сделать, умолчав, разумеется, почему ему кажется это удобным. Но Каупервуд отлично понял и то, о чем Хэншоу предпочел умолчать.

– Хорошо, – сказал он. – Если вы беретесь уладить это с вашими директорами, я не возражаю. Все это займет буквально несколько минут. Вы передаете мне ваш опцион и ценные бумаги государственного банка на шестьдесят тысяч или соответствующую расписку на эти бумаги, и я тут же передаю вам чеки на тридцать и на шестьдесят тысяч. А сейчас, я думаю, нам остается только набросать текст временного соглашения, и вы подпишете его.

И он тут же позвонил секретарю и продиктовал основные пункты.

– Итак, джентльмены, – сказал Каупервуд, когда все они подписали документ, – я бы хотел, чтобы мы с вами теперь чувствовали себя не как продавцы и покупатели, но как союзники, взявшиеся сообща делать весьма важное дело, которое всем нам принесет хорошие плоды. Я даю вам слово отплатить за ваше ревностное сотрудничество не менее ревностным сотрудничеством со своей стороны. – И он крепко пожал руки обоим.

– Ну, скажу я вам, быстро мы с вами это провернули! – заметил Гривс.

Каупервуд улыбнулся.

– Надо полагать, вот это и называется у вас в Америке «ускоренный темп»? – прибавил Хэншоу.

– Просто трезвый подход к делу со стороны всех участников, – сказал Каупервуд. – Если это по-американски – хорошо! Если по-английски – тоже хорошо! Но не забудьте, что в данном случае это достигнуто при участии одного американца и двух англичан!

Как только они ушли, Каупервуд послал за Сиппенсом.

– Уж не знаю, де Сото, поверите ли вы мне, – сказал он вошедшему Сиппенсу, – но я только что купил эту самую вашу Чэринг-Кросс.

– Купили?! – воскликнул Сиппенс. – Вот это здорово!

Он уже видел себя главным управляющим и организатором работ на этой линии.

А Каупервуд тем временем как раз думал о том, чтобы поручить ему это дело. Правда, ненадолго – только чтобы сдвинуть все с места, потому что Сиппенс слишком уж неприкрытый американец, он, пожалуй, будет раздражать англичан, не сумеет ладить с воротилами лондонского финансового мира.

– Вот взгляните-ка! – сказал Каупервуд, протягивая ему лист бумаги: предварительное, но тем не менее обязательное для обеих сторон соглашение с Гривсом и Хэншоу.

Сиппенс выбрал из пододвинутого ему Каупервудом ящика длинную, в золотой обертке, сигару и начал читать.

– Здорово! – воскликнул он, вынимая сигару изо рта и держа ее в вытянутой руке. – Ну и шум поднимется, когда об этом прочтут в Чикаго, в Нью-Йорке, да и здесь тоже! Бог ты мой! Это прогремит на весь мир, стоит вам только сообщить в здешнюю прессу!

– Вот об этом-то я и хотел поговорить с вами, де Сото. Такая сенсация здесь, да еще сразу после моего приезда… Что-то я боюсь, какое это произведет впечатление… не у нас в Америке – пусть они там себе удивляются и негодуют, – а вот на ценах здешних концессий это может отразиться. Они могут подскочить, и, по всей вероятности, так оно и будет, едва только это просочится в печать. – Он задумался. – В особенности когда они прочтут, какая сумма будет выложена на стол сразу за одну эту крошечную линию. Подумайте: почти сто тысяч фунтов… Мне ведь и в самом деле придется тут же приступить к постройке или потерять на этом около семидесяти тысяч.

– Верно, патрон, – поддакнул Сиппенс.

– И сказать по правде, до чего все это бессмысленно, – задумчиво продолжал Каупервуд. – Лет нам с вами уже немало, и вот мы зачем-то ввязываемся в эту новую авантюру, которая – удастся она или нет – не может для нас с вами так уж много значить. Мы же не собираемся оставаться здесь навеки, де Сото, и ни вы, ни я не нуждаемся в деньгах.

– Но вы же хотите построить дорогу, патрон?

– Да, я знаю, – сказал Каупервуд, – ну а что, собственно, нам это даст? Что человеку надо: поесть, выпить, порадоваться подольше жизни – вот, в сущности, и все. Я просто удивляюсь, с чего мы вдруг так взбудоражились. А вам это не кажется удивительным?

– Видите ли, патрон, нас с вами равнять нельзя. Ну как я могу за вас говорить? Вы большой человек, и все, что вы делаете или не делаете, имеет значение. Ну а я – я смотрю на это как на своего рода игру, в которой я тоже участвую. Конечно, когда-то все это казалось мне гораздо более значительным, чем теперь. Может быть, так оно и было, потому что, если бы я не работал, не пробивался, жизнь прошла бы мимо меня; я не сделал бы многого из того, что мне удалось сделать. И вот в этом-то, по-моему, вся суть: все время что-нибудь делать. Жизнь – это игра, и хотим мы этого или нет, а приходится в ней участвовать.

– Так, так, – сказал Каупервуд, – ну, скоро вам придется напрячь все силы для этой игры, если мы намерены выстроить линию в срок.

И он дружески похлопал по спине своего маленького неутомимого помощника.

Беренис, когда он объявил ей о приобретении Чэринг-Кросс, решила отпраздновать событие: разве не она затеяла поездку в Лондон, не она натолкнула Каупервуда на мысль об этом новом начинании? И вот теперь наконец свершилось то, о чем она когда-то мечтала: она в самом деле приобщилась к миру больших дел! Чувствуя, какое приподнятое настроение у Каупервуда, она принесла бутылку вина, чтобы выпить за успех дела и пожелать друг другу удачи.

Когда они чокнулись, она не удержалась и спросила его с лукавым видом:

– А ты уже познакомился с этим твоим – или, вернее, нашим – лордом Стэйном?

– Нашим? – расхохотался он. – Не хочешь ли ты сказать: твоим лордом Стэйном?

– Моим и твоим, – ответила Беренис. – Ведь он может помочь нам обоим, разве не правда?

«Вот бесенок! – подумал Каупервуд. – Сколько дерзости и самоуверенности у этой девчонки!»

– Правда, – спокойно ответил он. – Нет, я пока еще не познакомился с ним, но признаю, что он важная для нас фигура. И я надеюсь, что он сыграет в наших делах существенную роль. Но со Стэйном или без Стэйна я теперь уже всерьез взялся за осуществление нашей идеи.

– И со Стэйном или без Стэйна ты своего добьешься, – сказала Беренис. – Ты сам это знаешь, и я знаю. И тебе для этого решительно никто не нужен, даже я! – Она подошла к нему и взяла его руку в свои ладони.

Глава XXIX

Весьма довольный состоявшейся сделкой, которая открывала ему перспективы для дальнейшей деятельности в Лондоне, Каупервуд решил нанести визит Эйлин. Он уже давно не имел никаких сведений от Толлифера, и это несколько беспокоило его, ибо он не видел возможности снестись с ним, не выдавая себя.

Подойдя к двери в апартаменты Эйлин, расположенные рядом с его собственными, он услышал ее смех, а когда он вошел, то застал ее перед большим зеркалом, окруженную мастерицами и модельершами из шикарного лондонского магазина. Она с озабоченным видом рассматривала свое отражение, в то время как горничная суетилась вокруг нее, оправляя складки нового платья. Кругом были разбросаны бумаги, картонки, ярлыки и платья. Каупервуд с первого взгляда заметил, что элегантный наряд Эйлин отличается несомненно большим вкусом и изяществом, чем ее прежние туалеты. Две мастерицы, с булавками во рту, ползали вокруг нее на коленях, закалывая подол, под наблюдением весьма видной и прекрасно одетой дамы.

– Я, кажется, попал не вовремя, – сказал Каупервуд, – но, если дамы не возражают, я не прочь изобразить собой публику.

– Иди сюда, Фрэнк! – позвала Эйлин. – Я как раз примеряю вечернее платье. Мы сейчас кончим. Это мой муж, – сказала она, обращаясь к окружавшим ее женщинам. Они почтительно поклонились.

– Тебе очень идет этот светло-серый цвет, – сказал Каупервуд. – Он хорошо оттеняет твои волосы. Очень немногим женщинам к лицу такой цвет. Но я, собственно, зашел сказать тебе, что мы, по-видимому, задержимся в Лондоне.

– Вот как? – спросила Эйлин, слегка повернув голову в его сторону.

– Я только что заключил соглашение, о котором я тебе говорил. Остается еще оформить кое-какие мелочи. Я думал, тебе интересно будет это узнать.

– Ах, Фрэнк, как замечательно! – радостно воскликнула Эйлин.

– Ну, я не хочу тебе мешать. Да и у меня еще столько дел.

Эйлин сразу почувствовала его желание уйти, и ей захотелось показать ему, что она не собирается его удерживать.

– Да, кстати, – небрежно сказала она, – мне только что звонил мистер Толлифер. Он вернулся, и я пригласила его к ужину. Я сказала ему, что ты, возможно, не будешь ужинать с нами, так как тебя могут задержать дела. Я думаю, он не обидится.

– Не знаю, удастся ли мне вырваться, во всяком случае, я постараюсь… – сказал Каупервуд, но Эйлин прекрасно поняла, что эта фраза ровно ничего не значит.

– Хорошо, Фрэнк, – сказала она.

Каупервуд помахал ей рукой и вышел.

Она знала, что не увидит его теперь до утра, а то и дольше, но это его обычное равнодушие на сей раз не так огорчило ее. Толлифер, разговаривая с ней по телефону, извинился, что он так долго не давал о себе знать, и очень интересовался, не собирается ли она приехать во Францию. Эйлин несколько недоумевала, чем, собственно, она могла пленить такого блестящего молодого человека. Что может его привлекать в ней? Деньги, конечно! А все же он очень обаятельный! Приятно, когда такой человек интересуется тобой – независимо от побудительных мотивов.

Однако главная причина, почему Толлифер добивался приезда Эйлин во Францию, – хотя это вполне совпадало с желанием Каупервуда спровадить ее куда-нибудь из Лондона, – заключалась в том, что он сам оказался в плену парижских чар. В те времена, когда автомобили были еще редкостью, в Париж стекались для развлечения богачи со всего света – американцы, англичане, русские, итальянцы, греки, бразильцы съезжались сюда развлекаться и сорить деньгами, на которые сушествовали все эти роскошные магазины, великолепные цветочные киоски, бесчисленные кафе с маленькими столиками, плетеными креслами и стульями под открытым небом, катания в Булонском лесу, скачки в Отейле, опера, театры, веселые кабаре, игорные заведения и всяческие притоны.

Тогда-то и возник там международный отель «Ритц», изысканные рестораны для ценителей тонкой кухни – «Кафе де ля Пэ», «Вуазен», «Маргери», «Жиру» и полдюжины других. А для поэтов, мечтателей, литераторов без сантима за душой был и оставался Латинский квартал. Для натуры тонкой, артистической Париж был просто родной стихией, которая влекла и вдохновляла в любое время года – в дождливые и снежные дни, солнечной весной, и жарким летом, и туманной осенью. Париж пел. Пела молодежь – песни ее подхватывали старики, и честолюбцы, и богачи, и даже неудачники, и отчаявшиеся.

Не следует забывать, что в этом городе Толлифер впервые в жизни оказался с деньгами. Какое это было наслаждение – иметь возможность прекрасно одеться, остановиться в шикарном отеле – вот как сейчас в «Ритце», – зайти когда хочешь в первоклассный ресторан, заглянуть в кулуары театров, в бары, раскланяться с друзьями, знакомыми!

Как-то раз в воскресенье в Булонском лесу Толлифер неожиданно встретился со своей бывшей пассией Мэриголд Шумэкер из Филадельфии, ныне миссис Сидни Брэйнерд. Когда-то девчонкой она была страстно влюблена в него, но он был беден, и она предпочла ему лонг-айлендского миллиардера Брэйнерда, чье состояние казалось неисчерпаемым. Теперь у нее была своя яхта, стоявшая на якоре в Ницце. Увидя Толлифера, безупречно одетого, прогуливавшегося с явным намерением развлечься, она сразу вспомнила волнующее и романтическое увлечение своей юности. Она дружески окликнула его, познакомила со своей свитой и дала ему свой парижский адрес. Эта встреча с Мэриголд и ее друзьями распахнула перед Толлифером многие двери, которые столько времени были для него закрыты.

Но как же теперь быть с Эйлин? Не так-то все это просто. Ему придется пустить в ход всю свою изобретательность, чтобы, занимая Эйлин, не упускать из вида в то же время и собственные интересы. Придется поискать для нее рыбешку помельче, которую, однако, можно было бы выдать за самое что ни на есть великосветское общество. Он сразу же бросился наводить справки в разных отелях о знакомых актрисах, музыкантах, танцовщицах, певицах. Ему без труда удалось сговориться с ними, так как он обещал им возможность попировать за чужой счет. Обеспечив, таким образом, средства для развлечения Эйлин, если она приедет в Париж, он перенес свое внимание на модных портних: туалеты Эйлин казались ему далеко не удовлетворительными, но Толлифер полагал, что, если осторожно дать несколько тактичных советов, это легко поправить, а тогда уж ему можно будет не стесняясь ввести ее в круг своих друзей.

Один из его чикагских приятелей представил его некоему аргентинцу, Виктору Леону Сабиналю, и это оказалось весьма полезным знакомством. Сабиналь, молодой человек из хорошей состоятельной семьи, приехал в Париж несколько лет назад с деньгами и рекомендательными письмами, которые сразу открыли ему доступ в самые разнообразные круги этой космополитической столицы. Но, очутившись в Париже, молодой аргентинец дал волю своей необузданной натуре и пустился во все тяжкие: он промотал все, что у него было, и в конце концов истощил терпение своих великодушных родителей. Они наотрез отказались давать ему деньги на его разгульную жизнь, и Сабиналю, так же как и Толлиферу, пришлось изворачиваться самому. Бесконечные займы и попытки поживиться за счет друзей мало-помалу привели к тому, что все его бывшие знакомые, приличные, солидные люди, захлопнули перед ним двери.

Однако кое-кто из друзей не забывал, что Сабиналь – сын весьма состоятельных родителей, которые, наверное, когда-нибудь сменят гнев на милость и простят его. А это значит, что со временем у него будут деньги, и тогда кое-что перепадет и его друзьям. Поэтому около него остался кружок легкомысленных и более или менее способных на все руки приятелей: актеры, военные, прожигатели жизни всех национальностей, интересные молодые люди и дамы из породы искателей приключений и легкой наживы. В то время, когда Толлифер познакомился с ним, аргентинцу благодаря связям с французской полицией и политическими деятелями Франции удалось открыть некое веселое, приятное и вполне приличное заведение, куда допускались только его знакомые, которые в то же время являлись и попечителями этого предприятия.

Сабиналь был высокий стройный брюнет. В его длинном, узком, смуглом лице было что-то почти зловещее. Под необыкновенно высоким лбом один глаз, наполовину закрытый опущенным веком, казался узенькой черной щелкой, другой, блестящий, широко раскрытый и совершенно круглый, производил впечатление стеклянного. Верхняя губа у него была тонкая, а нижняя, не лишенная приятности, забавно выдавалась вперед; ровные крепкие зубы сверкали ослепительной белизной. Его длинные узкие руки и ноги, как и все его длинное, тонкое тело, отличались необыкновенной гибкостью и силой. В нем как-то странно сочетались неуловимая грация, хитрость и своеобразное, но опасное обаяние. Чувствовалось, что этот человек не остановится ни перед чем и плохо придется тому, кто перейдет ему дорогу.

Заведение Сабиналя на улице Пигаль было открыто и днем и ночью. Заходили днем выпить чаю и оставались до утра. Обширное помещение на четвертом этаже, куда поднимались в маленьком лифте, было отведено для азартных игр. На третьем этаже помещался небольшой бар с весьма расторопным барменом, соотечественником Сабиналя; в случае надобности он брал себе одного-двух, а иногда даже и трех помощников. В бельэтаже находились прихожая, гостиная, кухня, а кроме того, картинная галерея с очень недурными картинами и довольно занятная библиотека. При доме имелся прекрасный винный погреб. Шеф-повар, тоже аргентинец, готовил закуски, чай, обычные и торжественные ужины и даже завтраки; за все это платы с гостей он не брал, а получал только чаевые.

Познакомившись с Сабиналем, Толлифер сразу почувствовал в нем родственную натуру, однако с гораздо более широкими возможностями. Он с удовольствием принял приглашение посетить его особняк. Он познакомился там с весьма интересными личностями: банкирами и законодателями Франции, русскими великими князьями, южноамериканскими миллионерами, греческими банкометами и тому подобной публикой и сразу решил, что здесь-то и можно будет найти для Эйлин компанию, которая покажется ей избранным великосветским кружком.

Воодушевленный этим знакомством, Толлифер приехал в Лондон в самом радужном настроении. Позвонив по телефону Эйлин и условившись с ней о свидании, он посвятил остаток дня заботам о своем гардеробе. Он побывал во всех модных магазинах на Бонд-стрит и полностью экипировался для летнего сезона. Вечером он отправился в отель к Эйлин, решив предусмотрительно, что на сей раз он не будет разыгрывать влюбленного. Он будет просто бескорыстным другом: она нравится ему как человек, и ему, безо всяких задних мыслей, по-дружески хочется предоставить ей возможность повеселиться.