Читать книгу "Финансист. Титан. Стоик"

– Мне сейчас надо подыскать для себя не только новое поле деятельности, – сказал он, – но и найти капитал… Поэтому я и думаю пожить здесь некоторое время и сделать вид, будто все у нас с тобой как прежде. Это произведет хорошее впечатление. Ты знаешь, было время, когда я серьезно подумывал о разводе, но если ты в самом деле способна забыть прошлое и удовлетвориться лишь видимостью отношений, не устраивая сцен из-за моей личной жизни, мне кажется, мы отлично могли бы поладить. Уверен, что могли бы. Я теперь уже не так молод, и если я и хочу сохранить за собой право распоряжаться своей личной жизнью, признаться, я не вижу, чем, собственно, это мешает нам с тобой жить мирно; мы могли бы даже постараться сделать наши отношения лучше, чем они были до сих пор. Разве ты не согласна со мной?

И поскольку Эйлин и думать не могла ни о чем другом, как остаться до конца жизни его женой, и несмотря на все его жестокосердие и бесчисленные измены, всегда от всего сердца желала ему успеха в делах, – она не задумываясь ответила:

– А что же мне остается, как не согласиться? У тебя все карты в руках. А у меня что? Скажи, что у меня?

И тут Каупервуд решился заговорить о путешествии: если ему придется уехать, а Эйлин сочтет более правильным сопутствовать ему, он охотно возьмет ее с собой и даже ничего не будет иметь против заметок в прессе – пусть раззвонят повсюду о поездке супругов Каупервуд, но только, разумеется, Эйлин не должна настаивать на своих супружеских правах и вмешиваться в его личную жизнь.

– Ну что ж, если ты так хочешь… Во всяком случае, я ничего от этого не теряю, – сказала Эйлин, а про себя подумала: а что, если он ее обманывает и за всем этим опять скрывается какая-то женщина, и скорее всего эта девчонка Беренис Флеминг? Ах, если так… ну нет, тогда она ни на какие уступки не пойдет! Чтобы он с этой Беренис!.. Нет, нет, она никогда не допустит такого позора, чтобы он открыто связался с этой зазнайкой и выскочкой.

И в то время как Каупервуд поздравлял себя с быстрым успехом и радовался, что все так хорошо вышло, Эйлин тоже не без торжества думала о том, что она все-таки кое-что выиграла: как ни тяжело ей подавлять свои чувства, но чем больше будет Каупервуд оказывать ей публично внимания, тем очевиднее будет для всех, что он принадлежит ей, и тем больше она может гордиться этим, если не про себя, так на людях.

Глава XIII

Заинтересовать Коула лондонским предприятием не стоило Каупервуду никакого труда. Посидели за ужином, выпили, поговорили – и Коул сам вызвался надоумить Гривса и Хэншоу еще раз обратиться к Каупервуду. Лондон, по мнению Коула, для человека с широким размахом, такого как Каупервуд, несомненно, может предоставить гораздо больше возможностей, чем Чикаго, и он рад будет вложить деньги в настоящее дело согласно плану, который разработает Каупервуд.

Каупервуд остался очень доволен и своим разговором с Эдвардом Бингхэмом: он узнал от него все, что ему было нужно, о Брюсе Толлифере. По словам Бингхэма, Толлиферу приходилось очень туго. Когда-то это был человек с хорошими связями и деньги у него водились, а потом все растерял. Он все еще недурен собой, но опустился и пообтрепался. Попал в дурную компанию, спутался с какими-то темными личностями; карты, пьянство, – словом, все прежние его знакомые и приятели давно отвернулись от него.

Однако в последнее время, вынужден был признать Бингхэм, Толлифер, кажется, взялся за ум и как-то пытается выправиться. Живет сейчас один, в недорогом холостяцком пансионе «Альков» на Пятьдесят третьей улице. Появляется иногда в самых шикарных ресторанах. Наверное, ищет случая как-то пристроиться – подцепить дамочку с деньгами, которая рада будет оплатить его услуги, – или поступить агентом в какую-нибудь маклерскую фирму, которая, принимая во внимание его прежние связи, может предложить ему приличное жалованье. Это ироническое заключение Бингхэма заставило Каупервуда улыбнуться. Толлифер хочет пристроиться – отлично: ему это как раз на руку.

Каупервуд поблагодарил Бингхэма и после его ухода тотчас позвонил Толлиферу в «Альков». Сей джентльмен лежал полуодетый у себя в номере, в мрачном унынии, не зная, как убить время до пяти часов, когда можно будет снова «двинуться в поход», как он называл свои хождения по ресторанам, клубам, театрам и барам, где он толкался теперь изо дня в день, изредка раскланиваясь с кем-нибудь из старых знакомых и всячески пытаясь возобновить прежние связи, а при случае завязать новые.

В окно глядел хмурый февральский день. Часы только что пробили три, когда Толлифера позвали к телефону. Он лениво поднялся и, шаркая стоптанными ночными туфлями, всклокоченный, с дымящейся сигаретой в руке, нехотя сошел в вестибюль.

Услышав: «Говорит Фрэнк Каупервуд…», Толлифер весь как-то сразу подтянулся: это имя многие месяцы не сходило с первой полосы газет.

– Да, да! К вашим услугам, мистер Каупервуд! Чем я могу быть вам полезен? – с величайшей предупредительностью отвечал он, и в голосе его слышалась готовность сделать все, о чем бы его ни попросили.

– У меня к вам есть деловое предложение, которое, я думаю, вас заинтересует, мистер Толлифер. Я буду рад вас видеть, если вы заглянете ко мне в контору завтра в половине одиннадцатого. Могу я ждать вас к этому часу?

В голосе Каупервуда, как тотчас же отметил про себя Толлифер, не было того покровительственно-пренебрежительного оттенка, который неизменно проскальзывает у сильных мира сего при разговоре с людьми нижестоящими, но в нем было что-то необыкновенно внушительное, властное. Толлифер, при всем своем исключительном самомнении, не мог не разволноваться, до такой степени он был заинтригован.

– Разумеется, мистер Каупервуд. Я буду совершенно точен, – ни секунды не раздумывая, отвечал он.

Что бы это могло быть?.. Наверное, срочное распространение каких-нибудь акций! Да он с восторгом ухватится за такое дело. Сидя у себя в номере, Толлифер раздумывал об этом неожиданном телефонном звонке и старался припомнить, что он такое недавно читал про Каупервудов. Да, что-то насчет того, как чета Каупервудов пыталась втереться в высшее нью-йоркское общество и как у них это не вышло… Но мысли Толлифера сами собой возвращались к загадочному звонку, к тому, какую работу ему могут предложить и какие новые знакомства могут за этим воспоследовать, и его охватывало чувство радостного волнения и подъема. Он подходил к зеркалу и внимательно разглядывал свою физиономию и всего себя; затем открывал шкаф и так же внимательно осматривал свои костюмы. Побриться и вымыть голову надо будет в парикмахерской, да кстати уж, и костюм надо будет отдать почистить и отутюжить. Пожалуй, сегодня вечером не стоит выходить. Лучше отдохнуть хорошенько, чтобы завтра утром выглядеть посвежее.

В половине одиннадцатого он явился к Каупервуду в контору выбритый, выглаженный, освеженный – словом, такой, каким он уже давно не бывал. Ведь, может статься, это – поворот в его жизни! Так, по крайней мере, он надеялся и именно с таким чувством вошел в кабинет и увидел перед собой великого человека, восседавшего посреди комнаты за необъятным письменным столом из палисандрового дерева. И тут Толлифер сразу съежился и почувствовал себя весьма неуверенно, потому что человек, сидевший перед ним, хотя его никак нельзя было упрекнуть в недостатке учтивости и даже некоторой дружелюбной приветливости, был до такой степени недосягаем, что невольно удерживал вас на расстоянии. «Да, – подумал Толлифер, – сразу видно, сильный человек; какое красивое, властное лицо, и эти большие пронизывающие и в то же время совершенно непроницаемые светлые глаза, и руки какие сильные, красивые, а как легко лежат на столе; и на правой руке, на мизинце, простое золотое кольцо…»

Это кольцо много лет назад подарила Каупервуду Эйлин, когда он сидел в филадельфийской тюрьме (ниже этого он не опускался, а потом пошел в гору и уже не останавливался в своем восхождении), – подарила в знак своей неизменной любви. С тех пор Каупервуд никогда его не снимал. И вот теперь он собирался нанять этого деклассированного субъекта, бывшего светского денди, и поручить ему заботиться о своей жене, развлекать ее, чтобы она не мешала ему, Каупервуду, спокойно наслаждаться обществом другой женщины. Настоящая моральная деградация – иначе не назовешь. Он и сам это понимает – но что ему остается делать? Ведь он идет на это, потому что иначе поступить нельзя, потому что его вынуждает к этому сама жизнь, условия, созданные ею, которые подчиняют себе и его и других людей, и изменить тут ничего нельзя. Слишком поздно. А раз другого выхода нет – нечего церемониться: надо действовать решительно, беспощадно, так, чтобы никто не смел пикнуть, и тогда все признают, что иного метода и способа действий и быть не могло. Каупервуд смерил Толлифера спокойным холодным взглядом и, указывая ему на стул, сказал:

– Садитесь, пожалуйста, мистер Толлифер. Я позвонил вам потому, что хочу поручить вам одно дело, для которого требуется человек с большим тактом и со светскими навыками. Подробнее я остановлюсь на этом потом. Признаюсь, что, прежде чем позвонить вам, я навел о вас кое-какие справки, чтобы познакомиться с вашей биографией и с вашим теперешним положением; я сделал это, разумеется, не с целью повредить вам, уверяю вас. Напротив. Я полагаю, что могу быть вам полезен, если вы, со своей стороны, сумеете оказаться полезным мне. – И он поглядел на Толлифера с такой располагающей улыбкой, что Толлифер, хоть и несколько неуверенно, тоже улыбнулся в ответ.

– Надеюсь, что в этих справках, которые вы навели обо мне, не нашлось ничего столь предосудительного, чтобы вы сочли наш разговор излишним, – не очень уверенно промолвил он. – Я готов признать, что не всегда вел, что называется, строго благопристойный образ жизни. Боюсь, что я для этого не создан.

– По-видимому, не созданы, – чрезвычайно любезно и сочувственно отозвался Каупервуд. – Однако, прежде чем судить об этом, мне бы хотелось, чтобы вы совершенно чистосердечно и откровенно рассказали мне о себе. Дело, которое я имел в виду, требует, чтобы я знал о вас решительно все.

Он очень приветливо посмотрел на Толлифера, как бы ободряя его, и тот, заметив это, честно, ничего не прикрашивая, рассказал в немногих словах историю своей жизни с самого детства. Каупервуд слушал его с немалым интересом и пришел к заключению, что этот тип, пожалуй, даже лучше, чем можно было предположить, что он вовсе не такой уж расчетливый, а скорее – откровенный повеса, бесшабашная голова, кутила, но отнюдь не хитрый и не своекорыстный человек. Поэтому Каупервуд решил, что может говорить с ним гораздо более откровенно, чем собирался вначале.

– Итак, значит, в финансовом отношении вы сейчас на мели?

– Д-да, в этом роде, – криво усмехнувшись, отвечал Толлифер. – Сказать вам по правде, я по-настоящему никогда с этой мели и не съезжал.

– М-да, там бывает тесновато. Но скажите, разве в последнее время вы не пытались выкарабкаться и снова войти в те круги, где вы когда-то бывали раньше?

Горькая гримаса, словно тень, промелькнула по лицу Толлифера.

– Да. Пытался, – с усилием выговорил он.

И снова на губах у него появилась та же кривая и несколько саркастическая усмешка.

– Ну и как? Идет дело на лад?

– Видите ли, поскольку я сейчас в таком положении, похвастаться, в сущности, нечем. В том кругу, где я раньше вращался, надо иметь не такие деньги, как у меня сейчас, а много больше. Я рассчитывал устроиться в каком-нибудь банке или маклерской фирме через кого-нибудь из моих прежних нью-йоркских знакомых. Тогда я бы мог кое-что заработать и для себя, и для фирмы и при этом завязать связи с людьми, которые могли бы мне быть полезны.

– Понятно, – сказал Каупервуд. – Но поскольку вы растеряли ваши связи, восстановить все это не так-то просто. А вы думаете, если бы вы пристроились на такое место, вы сумели бы занять прежнее положение?

– Как я могу сказать?.. Не знаю, – ответил Толлифер. – Может быть, и сумел бы.

Легкая нотка неуверенности, а точнее – сомнения, прозвучавшая в тоне Каупервуда, сильно поколебала Толлифера в обоснованности возникших было у него надежд. Но он сделал над собой усилие и продолжал:

– Не старик же я и уж не настолько опустился; на свете предостаточно людей, которые попадали в такое положение, а потом как-то выкарабкивались. Вся беда в том, что у меня мало денег. Будь у меня их побольше, никогда бы я не сбился с пути. Всему виной бедность. Это-то меня и погубило. Но, во всяком случае, я себя не считаю конченым человеком. Нет. Я еще не теряю надежды выбиться – мое время не ушло.

– Мне нравится ваше настроение, – сказал Каупервуд. – Надо думать, это вас вывезет. А устроить вас в маклерскую контору – дело не трудное.

Толлифер сразу оживился.

– Хорошо бы, если бы это вышло, – глядя на Каупервуда с надеждой, робко промолвил он. – Для меня это в самом деле было бы толчком к новой жизни.

Каупервуд усмехнулся.

– Ну что ж, – сказал он, – я думаю, что это можно устроить без всяких хлопот. Но только при одном условии: не впутываться ни в какие истории и не водить компанию с подозрительными личностями. Это очень важно, принимая во внимание характер дела, которое я намерен вам поручить. Это никак не затронет вашей личной, холостяцкой свободы, но потребует какое-то время вашего усиленного внимания к одной даме, то есть возвращения к тому самому занятию, о котором вы мне только что рассказывали. Короче говоря, вам придется поухаживать за одной очаровательной женщиной, несколько старше вас.

У Толлифера сразу мелькнула мысль, что это, вероятно, какая-нибудь богатая пожилая дама, знакомая Каупервуда, чьим состоянием Каупервуд хочет воспользоваться для каких-то своих комбинаций и думает использовать его, Толлифера, в качестве приманки.

– Конечно, – отвечал он, – если я могу быть вам полезен, к вашим услугам, мистер Каупервуд.

Каупервуд, откинувшись на спинку кресла и задумчиво соединив вместе кончики пальцев, смотрел на Толлифера холодным, оценивающим взглядом.

– Женщина, о которой я говорю, мистер Толлифер, моя жена, – коротко, с циничной невозмутимостью сказал он. – Уже много лет мы с миссис Каупервуд находимся… не то чтобы в дурных отношениях – это не совсем верно, но в некотором… отдалении друг от друга.

Толлифер сочувственно кивнул, как бы уверяя, что он вполне понимает, но Каупервуд, не обращая на него внимания, продолжал:

– Это отнюдь не значит, что мы избегаем друг друга. Или что мне желательно получить против нее какую-нибудь законную улику. Нет. Она может распоряжаться своей личной жизнью, жить как ей хочется – но, конечно, в известных пределах. Ясно, что я не потерпел бы никакого публичного скандала и не позволил бы никому впутать ее в какую-нибудь грязную историю.

– Я понимаю, – вставил Толлифер, сообразив, что тут надо быть чрезвычайно осторожным и ни в коем случае не переступать границ, если ему все-таки дано будет воспользоваться этим предложением.

– Полагаю, что не совсем понимаете, – сухо поправил Каупервуд, – но постараюсь объяснить так, чтобы вы поняли. Миссис Каупервуд когда-то была писаной красавицей, одной из самых красивых женщин, которых я видел на своем веку. И сейчас она еще очень хороша собой, хотя уже и не первой молодости. А могла бы быть и еще лучше, если бы так не расстраивалась и не предавалась всяким мрачным мыслям. Причиной этому – наш разрыв, и виноват в этом один я, ее я ни в чем не виню, – надеюсь, вы это хорошо усвоили…

– Да-да, – почтительно отвечал Толлифер, слушавший с напряженным интересом.

– Миссис Каупервуд несколько опустилась, не следит за своей внешностью, нигде не бывает – оправдание этому, может быть, и есть, но оснований для этого, на мой взгляд, решительно никаких нет. Она еще достаточно молода, и впереди у нее еще много хорошего, ради чего стоит жить, что бы она там себе ни внушала.

– Мне кажется, я понимаю ее состояние, – опять перебил его Толлифер с некоторым даже вызовом. И Каупервуду это понравилось – как-никак это свидетельствовало об отзывчивости и способности проявить сочувствие.

– Возможно, – сухо заметил Каупервуд. – Так вот, дело, которое я намерен вам поручить, обеспечив вас, разумеется, для этого нужными средствами, будет заключаться в следующем: вы должны постараться сделать ее жизнь более интересной и яркой – я при этом, разумеется, остаюсь в тени: жена моя ни в коем случае не должна ничего знать о нашем разговоре. На нее плохо действует одиночество. Знакомых у нее мало, да и к тому же это люди, мало подходящие для нее. Так вот я вас спрашиваю: если я предоставлю вам нужные средства, можете ли вы, не выходя из рамок житейских условностей и светских приличий, расширить как-то круг ее интересов, познакомить ее с людьми, которые подходили бы ей и по положению, и по складу характера? Я отнюдь не имею в виду высшие круги общества – ни ей, ни мне это не нужно. Но есть разные промежуточные слои, где можно завязать интересные знакомства, приятные для нее, да и для меня. Так вот, если вы меня поняли, может быть, вы подумаете и скажете, что, собственно, вы могли бы в этом смысле сделать.

И Толлифер очень живо показал Каупервуду, какое приятное разнообразие можно внести в жизнь Эйлин и какими он для этого располагает возможностями. Каупервуд слушал его внимательно и убеждался, что Толлифер в самом деле хорошо понял, что именно от него требуется.

– Отлично, мистер Толлифер, – сказал он. – Так вот, ставлю вас в известность, что вашей работой в маклерской фирме, в которую я вас устрою, руководить буду я сам. Надеюсь, мы понимаем друг друга? – И с этими словами он приподнялся в кресле, давая понять, что аудиенция окончена.

– Да, мистер Каупервуд! – поспешно вставая, с улыбкой отвечал Толлифер.

– Отлично. Возможно, мы теперь с вами не так скоро увидимся, но вы получите от меня указания. И я позабочусь о том, чтобы на ваше имя был открыт счет. Итак, полагаю, все. До свидания.

Учтивый кивок и спокойный непроницаемый взгляд, которым Каупервуд проводил его до двери, заставили Толлифера еще раз остро почувствовать, какая глубокая пропасть отделяет его от этого человека.

Глава XIV

Окрыленный этим необыкновенным свиданием, Толлифер, выйдя из конторы Каупервуда, тотчас же отправился по Пятой авеню посмотреть на его роскошный дворец. Полюбовавшись со всех сторон внушительной архитектурой и лепными украшениями этого итальянского палаццо и почувствовав себя героем какого-то удивительного приключения, он окликнул кэб и направился в ресторан «Дельмонико», на углу Пятой авеню и Двадцать седьмой улицы. Днем, в часы обеда, в этот ресторан стекались самые претенциозные и чванливые представители нью-йоркского света, всякие театральные знаменитости и иные светила, видные адвокаты и художники – словом, все те, кто жаждет и на людей поглядеть и себя показать. Толлифер пробыл там недолго, но успел раскланяться и перекинуться словцом по меньшей мере с пятью или шестью наиболее известными завсегдатаями, а своим оживленным и самоуверенным видом обратил на себя внимание и многих других.

Каупервуд тем временем отдал распоряжение в Центральное акционерное кредитное общество, где он был пайщиком и одним из директоров, сообщить некоему Брюсу Толлиферу, проживающему в пансионе «Альков» на Пятьдесят третьей улице близ Парк-авеню, чтобы он немедленно явился в отдел специальных расчетов, где ему будут даны инструкции в связи с возложенным на него поручением. Явившись в тот же день по этому вызову и получив аванс в размере месячного жалованья из расчета двести долларов в неделю, Толлифер почувствовал себя на седьмом небе. Он решил, что ему необходимо познакомиться с тем, что известно в Нью-Йорке о Каупервудах, и стал осторожно наводить справки не только среди журналистов и репортеров, но и среди всеведущих посетителей ресторанов и кабачков на Бродвее и на Сорок второй улице – «Джилси-Хауса», «Мартиники», «Марлборо», «Метрополитен» – этой Мекки всяких светских бездельников и фланеров.

Узнав, что Эйлин появляется иной раз в актерской компании в том или ином ресторане, на скачках и в других общественных местах, он решил, что для первого шага ему надо свести знакомство с кем-нибудь из ее окружения: быть представленным ей по всем правилам – это будет самое успешное начало.

Каупервуд, подыскав столь удачного чичероне для Эйлин, почувствовал, что у него развязаны руки. Теперь он мог спокойно заняться ликвидацией своих чикагских предприятий и постараться сбыть хотя бы некоторые из них. В то же время он ждал, чем кончатся переговоры Коула с представителями линии Чэринг-Кросс. Каупервуд считал, что ему незачем торопиться с этими лондонскими подрядчиками: чем больше он будет с ними тянуть, тем скорее он может рассчитывать на выгодные для себя условия.

Поэтому, когда к нему явился Джеркинс и сообщил, что Гривс и Хэншоу очень хотели бы еще раз повидаться с ним, Каупервуд сделал вид, что это его мало интересует. Если бы это действительно было дельное предложение, а не просто болтовня, как в тот раз, и если бы они приехали недельки через полторы, тогда…

Джеркинс после этого разговора тут же телеграфировал своему лондонскому партнеру Клурфейну, что действовать надо немедленно. Через двадцать четыре часа мистер Гривс и мистер Хэншоу уже сидели в каюте на океанском пароходе, направлявшемся в Нью-Йорк. После своего приезда они провели несколько дней, запершись в кабинете с Джеркинсом и Рэндолфом, обсуждая условия предложения, с которым они могут явиться к Каупервуду. Договорившись о дне приема и нимало не подозревая, что все это подстроено самим Каупервудом, они предстали перед ним в сопровождении Джеркинса и Рэндолфа, которые, конечно, тоже не могли предположить, что Каупервуд заранее распределил все роли.

Каупервуд был осведомлен, что Гривс и Хэншоу – крупные подрядчики по строительству и инженерному делу – пользуются солидной репутацией у себя на родине. Это были довольно состоятельные люди, как сообщил ему Сиппенс. Сверх того контракта, который был заключен у них с Электротранспортной компанией на прокладку туннелей и постройку станций новой подземки, они недавно откупили у нее за тридцать тысяч фунтов стерлингов право на приобретение парламентской лицензии на все предприятие.

По всей видимости, Электротранспортная компания находилась сейчас в весьма затруднительном положении. В число ее акционеров входили Райдер, лорд Стэйн, Джонсон и еще кое-кто из их друзей. Все это были люди весьма солидные, сведущие во всяких юридических и финансовых тонкостях, однако никто из них не имел ни малейшего представления о том, как финансировать и каким образом поставить на ноги подобное предприятие; а своих средств для финансирования этого дела у них не было. Лорд Стэйн в свое время вложил крупные деньги в две центральные линии – Районную и Метрополитен, но они не приносили ему никаких доходов. Поэтому он и постарался отделаться от линии Чэринг-Кросс и уговорил компанию переуступить право собственности на нее Гривсу и Хэншоу за тридцать тысяч фунтов стерлингов сверх тех десяти тысяч, которые они внесли ранее за подряд на прокладку и оборудование туннелей. Естественно, что Каупервуд, имея в виду проект новой кольцевой линии, был совсем не прочь прибрать к рукам линию Чэринг-Кросс, которую можно было бы эксплуатировать самостоятельно, а в случае, если бы ему удалось захватить контроль над старыми линиями, – создать единую сеть, присоединив новую линию к старым. Словом, это была бы для него отличная зацепка.

Но когда Гривс и Хэншоу, сопровождаемые и поощряемые Джеркинсом и Рэндолфом, явились к Каупервуду, в его контору, он встретил их довольно прохладно. Гривс, видный мужчина, рослый, цветущий, представлял собой типичный образец самоуверенного, самодовольного обывателя, Хэншоу – тоже высокий, но бледный, худой, производил впечатление человека более светского. Просмотрев планы и документы, которые они разложили перед ним на столе, и еще раз внимательно выслушав всю историю, как если бы он слышал ее впервые, Каупервуд задал им всего лишь несколько вопросов.

– Допустим, джентльмены, я заинтересуюсь этим делом настолько, что мне желательно будет познакомиться с ним вплотную, – сказал он, – какой срок могли бы вы предоставить мне на ознакомление с ним? Ибо, если я вас правильно понял, вы предлагаете мне ваш контрольный пакет акций вместе с контрактом на постройку дороги, так или нет?

Услышав это, Гривс и Хэншоу явно оторопели, ибо ничего подобного они и не думали предлагать. Они поспешили объяснить, что они предлагают ему купить за тридцать тысяч фунтов стерлингов половину акций. Остальные пятьдесят процентов и контракт на постройку они хотят удержать за собой. Но зато – как они наивно разъяснили ему – они готовы использовать свое влияние для сбыта акций достоинством по сто долларов, на общую сумму в восемь миллионов; акции эти были выпущены Электротранспортной компанией, но она не имела возможности их распродать и уступила свою половину им. Они тут же добавили, что такой человек, как Каупервуд, несомненно, сумеет поставить дело финансирования и эксплуатации дороги так, что она будет давать доход, на что Каупервуд только усмехнулся: его интересовала не постройка или эксплуатация новой линии, а контроль над всей сетью подземных железных дорог.

– Насколько я понял из нашей беседы, вы должны получить изрядный доход от постройки дороги для вашей компании, что-то около десяти процентов, – сказал Каупервуд. – Так или нет?

– Мы рассчитываем на обычную при строительных подрядах прибыль, не более того, – ответил Гривс.

– Допустим, – любезно заметил Каупервуд, – но если я вас понял правильно, вы, джентльмены, рассчитываете выручить по меньшей мере пятьсот тысяч долларов на постройке дороги, не считая доходов, которые вы получите как пайщики той самой компании, для которой вы строите.

– Но ведь за наши пятьдесят процентов мы обязуемся привлечь к делу кое-какие английские капиталы, – пояснил Хэншоу.

– А сколько же именно? – осторожно спросил Каупервуд, тут же прикидывая мысленно, что если бы ему удалось заполучить пятьдесят один процент акций Чэринг-Кросс, так оно, пожалуй, стоило бы и подумать.

Но, как он сейчас же выяснил из их ответа, они и сами еще не знали, какую сумму составит этот капитал. Если Каупервуд войдет в дело, возьмет на себя обязательство внести требуемый залог в государственных ценных бумагах и придать всему предприятию, так сказать, характер реальности, возможно, что двадцать пять процентов всех расходов покроется от продажи акций – публика будет покупать.

– А можете вы гарантировать это? – поинтересовался Каупервуд. – Иначе говоря, согласны вы обусловить ваше участие в деле обязательством мобилизовать этот капитал, прежде чем получите акции?

Нет, на это они не рискнут… Но если окажется, что они не соберут требуемой суммы, тогда, очевидно, им придется уступить и они оставят за собой меньше пятидесяти процентов акций, ну, скажем, тридцать или тридцать пять процентов, при условии, однако, что подряд на постройку останется за ними.

Каупервуд снова усмехнулся.

– Меня вот что удивляет, джентльмены, – сказал он, – вы, люди, столь хорошо осведомленные во всем, что касается инженерной, технической стороны дела, финансовую его сторону почему-то считаете пустяком. В действительности же это совсем не так. Как вам пришлось много лет учиться, а потом долго работать, прежде чем вы достигли того положения и той репутации, которые дают вам возможность получать такие подряды, какие вы получаете теперь, – точно так же и мне, финансисту, пришлось проделать тот же путь. И напрасно вы думаете, что какой-либо предприниматель, каким бы капиталом он ни располагал, согласится выложить из своего кармана деньги на постройку и эксплуатацию такой крупной дороги. Нет такого человека, который пошел бы на это. Слишком велик риск. Любой финансист вынужден будет действовать совершенно так же, как собираетесь действовать вы: заставит других людей вложить свои капиталы. И ни один финансист не станет вам доставать денег ни на какое предприятие, прежде чем он не обеспечит в первую очередь прибыли для себя и уже во вторую – для тех, чьи капиталы он вложит в это дело. А для того, чтобы иметь такую возможность, он должен обеспечить себе значительно больше, чем пятьдесят процентов акций.

Гривс и Хэншоу не нашлись, что сказать, и он продолжал:

– А вы хотите не только, чтобы я вложил капитал, или, во всяком случае, большую часть требуемой суммы, что даст вам возможность собрать остальное, – вы хотите, чтобы я заплатил вам еще за постройку, а после всего этого эксплуатировал выстроенную на мои деньги дорогу совместно с вами. Если вы на это всерьез рассчитываете, разумеется, нам больше говорить не о чем, меня это не может заинтересовать. Я мог бы купить у вас ваш опцион[30]30
  Опцион – право на преимущественное приобретение выпуска акций, передаваемое за вознаграждение.


[Закрыть], за который вы заплатили тридцать тысяч фунтов стерлингов, если это передаст в мои руки контрольный пакет акций, и тогда, пожалуй, можно было бы оставить за вами ваш пай в десять тысяч фунтов стерлингов и контракт на постройку, – но никак не более. Ведь, помимо всего этого, насколько я знаю, там еще гарантийных бумаг на шестьдесят тысяч фунтов, по ним тоже надо выплачивать четыре процента.

Джеркинс и Рэндолф уныло молчали, чувствуя, что они чего-то недодумали в этом деле. А Гривс и Хэншоу растерянно смотрели друг на друга. Надо же было так промахнуться! Теперь они ничего не выгадали, только испортили все.

– Хорошо, – вымолвил наконец Гривс. – Вам, конечно, самому видней, как лучше поступить, мистер Каупервуд. Но нам желательно, чтобы вы знали, что более благоразумного предложения, чем наше, и представить себе нельзя. Для строительства подземной железной дороги лучше Лондона места не придумаешь. У нас нет единой подземной сети, и такие линии, как эта, безусловно, необходимы; их так или иначе будут строить, и деньги на это найдутся.

– Возможно, – отвечал Каупервуд, – но что касается меня, я предпочитаю подождать; если вы через некоторое время, взвесив и обсудив ваши возможности, убедитесь, что вам с этим делом не справиться, и пожелаете прибегнуть к моей поддержке, вы можете сообщить мне об этом письменно – и тогда посмотрим. Но я должен заранее сказать: вы можете рассчитывать на мое участие в этом деле только в том случае, если условия буду диктовать я. Разумеется, это не значит, что я собираюсь вмешиваться в ваши строительные работы или переписывать ваш контракт. Это, я думаю, может остаться так, как оно есть, при условии, конечно, что ваши сметы на оборудование не окажутся чрезмерными.