Читать книгу "Финансист. Титан. Стоик"

Он замолчал и забарабанил пальцами по столу, словно желая показать, что разговор окончен; но когда англичане поднялись и стали прощаться, он прибавил:

– Поскольку мы здесь ни до чего конкретного не договорились, я был бы вам весьма признателен, джентльмены, если бы этот наш сегодняшний разговор остался между нами.

Затем он сделал знак Джеркинсу подождать и, когда все вышли, повернулся к нему и сказал:

– Вечная с вами история, Джеркинс, никогда вы не можете толком взяться за дело, которое само идет вам в руки. Ну вы только подумайте, что у нас здесь сегодня вышло! Вы приводите ко мне этих людей, которые, по вашим словам и как они сами говорят, имеют на руках такой крупный подряд на постройку метрополитена в Лондоне. Ведь если за это взяться с умом, то каждому из нас такое предприятие могло бы принести неисчислимые выгоды. А эти люди являются ко мне, не имея ни малейшего представления о том, как я веду дела. Но ведь вы-то это прекрасно знаете: контроль, полный контроль в моих руках. Я не уверен, что они даже и сейчас поняли, какой у меня в этом смысле огромный опыт и как бы я мог развернуться, получив такой подряд. А они воображают, что я могу польститься на половину прибыли, предоставив им и их друзьям контроль над предприятием. Предупреждаю вас, Джеркинс, – тут Каупервуд метнул на него такой грозный взгляд, что у Джеркинса мороз пошел по коже, – если вы хотите быть мне полезным, бросьте канителиться без толку с этим дурацким предложением и потрудитесь представить мне подробные и исчерпывающие сведения о лондонской подземной сети и о том, какие там имеются возможности. А всякие ваши личные соображения по поводу меня и моих дел можете держать при себе. Если бы вы, прежде чем приводить этих людей ко мне, потрудились прокатиться в Лондон и выяснили на месте все, что о них требуется знать, вы бы не заставили ни меня, ни их терять даром время.

– Да, сэр! – пробормотал Джеркинс. Это был толстенький, рыхлый человечек лет сорока, одетый с щеголеватой изысканностью, словно модель с витрины; сейчас от сильного волнения он весь обливался потом. У него были черные бегающие глазки, маленький острый носик и мягкие пухлые губы. Он вечно мечтал о какой-нибудь крупной афере, которая сразу сделала бы его архимиллионером и выдвинула в ряды знаменитостей, привлекающих взоры посетителей премьер, спортивных состязаний, собачьих выставок и прочих великосветских зрелищ. В Нью-Йорке и в Лондоне у него были весьма обширные знакомства.

Каупервуд знал это и понимал, что Джеркинс ему еще может пригодиться; однако сейчас он не находил нужным раскрывать перед ним карты и ограничился только намеками, полагая, что этого вполне достаточно, чтобы побудить Джеркинса броситься вдогонку за Гривсом и Хэншоу и постараться прийти с ними к соглашению. Пожалуй, он даже способен отправиться в Лондон, а если так… то в смысле рекламы лучшего агента и желать нечего!

Глава XV

И действительно, не прошло и недели со дня отъезда мистера Гривса и мистера Хэншоу, как Джеркинс уже поплыл вслед за ними в Лондон: его била лихорадка, до такой степени ему не терпелось стать непосредственным участником этой грандиозной авантюры, которая наконец-то могла принести ему желанные миллионы.

Хотя первый шаг, сделанный Каупервудом на пути к приобретению линии Чэринг-Кросс, иначе говоря, его разговор с Гривсом и Хэншоу, не принес тех результатов, на которые он рассчитывал, это отнюдь не поколебало его намерений: Сиппенс прислал ему достаточное количество информации, и Каупервуд твердо решил добиться концессии на постройку подземной линии в Лондоне даже в том случае, если у него ничего не выйдет с линией Чэринг-Кросс. В связи с этим у него дома происходили совещания, устраивались званые обеды, и у Эйлин создавалось впечатление, что супруг ее понемножку возвращается к прежнему образу жизни, к той жизни в Чикаго, о которой у нее сохранились самые счастливые, самые яркие воспоминания. Она иногда спрашивала себя: а не могло ли так случиться – мало ли чудес на свете! – что эта чикагская катастрофа подействовала на него отрезвляюще и ему захотелось вернуть, хотя бы внешне, былые отношения с ней; и если для него это ничего не значило, то для нее это было все-таки утешением.

В действительности же Каупервуд с каждым днем все больше увлекался Беренис. На нее иногда находила какая-то шаловливость, когда она становилась способной на всякие озорные выдумки, а ее здравомыслие не мешало внезапным, удивительным сменам настроений, и это всякий раз восхищало Каупервуда. Словом, ему никогда не надоедало ее изучать, и за сравнительно короткое время, прошедшее с тех пор, как она переехала в Чикаго, он так в нее влюбился, что положительно места себе не находил.

Как-то, еще в Чикаго, Каупервуда глубоко тронула одна выдумка Беренис. Однажды они поехали обедать в гостиницу, где они уже обедали несколько дней тому назад. Когда они вышли из саней, Беренис предложила ему пройтись в рощу, и там на опушке, среди усыпанных снегом сосенок и молодых дубков, он вдруг увидел вылепленную из снега фигуру, которая, когда они подошли ближе, оказалась чуть-чуть карикатурной, но совершенно точной копией его самого. Беренис нарочно приехала сюда рано утром и слепила этого снежного человека. Вместо глаз она вставила два блестящих голубовато-серых камешка, а нос и рот сделала из сосновых шишек, подобрав их по форме и по величине. Она даже прихватила с собой одну из его шляп, и теперь шляпа эта, лихо сдвинутая на затылок снежной фигуры, как-то особенно подчеркивала сходство с Каупервудом. Когда этот двойник внезапно вырос перед ним в сумерках, пронизанных закатными лучами огненно-красного солнца, среди деревьев, шелестевших на ветру голыми ветвями, – Каупервуд даже вздрогнул от неожиданности.

– Что это, Беви? Как это тебе пришло в голову? Да когда же ты успела это сделать, плутовка? – И он расхохотался. Снежный Каупервуд смотрел на него совсем как живой, прищурив глаз, и нос торчал у него необыкновенно внушительно.

– Сегодня утром, – сказала Беренис. – Приехала сюда одна и вылепила моего милого человечка!

– А здорово похоже на меня! – с удивлением заметил Каупервуд. – И долго ты возилась с этим чучелом?

– Час, наверное. Не больше. – Она отступила на шаг и оценивающе посмотрела на свое творение. Затем, выхватив у Каупервуда трость, приставила ее сбоку к снежной фигуре, набалдашником к карману, который был изображен при помощи мелких камешков. – Посмотри, какой ты красавчик! Весь из снега, шишек и каменных пуговок. – И, приподнявшись на цыпочки, она поцеловала снежное чучело в губы.

– Беви! Если ты хочешь целоваться… – Каупервуд схватил ее в объятия: ему казалось, что он держит в руках лесного эльфа. – Беренис, клянусь, ты меня не перестаешь удивлять! Кто ты – женщина, колдунья или дух лесной?

– А ты не знаешь? – Она откинулась и протянула к его лицу обе руки, растопырив пальцы. – Я колдунья, да, да. И я могу обратить тебя в снег и лед. – И она потянулась к нему.

– Беренис!.. Что с тобой, брось дурить! А знаешь, мне кажется, ты сама заколдована. Но ты можешь колдовать надо мной сколько угодно. Только… не покидай меня! – И, крепко прижав к груди, он поцеловал ее.

Но Беренис вырвалась из его объятий и снова подбежала к снежной фигуре.

– Ну вот! – воскликнула она. – Ты все испортил. Оказывается, он – не настоящий. А я-то старалась сделать его совсем живым. Он был такой большой, холодный. И стоял здесь и ждал меня. А теперь надо его уничтожить, бедняжку, чтобы никто не видел его и не знал, кроме меня. – И, схватив трость Каупервуда, она ударила ею со всего размаха и развалила фигуру. – Вот видишь: я тебя сотворила, я же тебя и уничтожаю! – И она, смеясь, разбрасывала снег своими затянутыми в перчатки руками. А Каупервуд смотрел на нее с восхищением.

– Ну идем, Беви, радость моя! Как ты сказала? Ты меня сотворила, ты и уничтожаешь? Хорошо, я согласен, только не покидай меня. Ты знаешь, с тобой я словно переношусь в неведомые края, точно ты передо мной новый мир открываешь – чудесный, непонятный, твой собственный! И для меня это такое счастье – окунуться в него! Ты мне веришь, Беви?

– Конечно, милый, конечно, – отвечала Беренис таким спокойным и рассудительным тоном, как будто она и не разыгрывала только что этого представления со снежным чучелом. – Так ведь оно и должно быть. И так будет.

Она взяла его под руку, и они пошли. У Каупервуда было впечатление, словно она только сейчас очнулась или вернулась на землю из какого-то своего, странного мира видений, и ему хотелось расспросить ее об этом мире, но его словно что-то удерживало: он чувствовал, что этого не следует делать. И тем не менее именно сейчас сознание, что вот она здесь, с ним, что он может осязать, видеть, слышать ее, что он в любую минуту может пойти к ней или может бродить с ней и говорить, преисполняло его такого восторга, словно ему только теперь наконец-то открылось то, ради чего стоило жить и радоваться. Да разве это может быть, чтобы он когда-нибудь захотел расстаться с ней? Никогда в жизни ему еще не приходилось сталкиваться с таким удивительно многообразным, таким необычайно изменчивым и вместе с тем рассудительным и трезвым, – словом, с таким необыкновенным существом! Несомненно, это артистическая натура. Мало ли всяких женщин перевидал он на своем веку, а все-таки ему еще никогда не приходилось встречать такую блестящую и одаренную женщину!

Даже в минуты самой интимной близости она неизменно вызывала у него чувство восхищенного удивления. Она не отдавалась ему безвольно, слабея и замирая в его объятиях, не подчинялась ему, пассивно уступая неистовству его мужской страсти. Это не была заурядная самка, созданная для совокупления, – нет, она трепетала и загоралась в ответ и словно сама держала его в плену, властно завораживая своими чарами – разметавшимся золотом огненных волос, влекущим взором синих потемневших глаз, манящим сладострастным ртом.

И когда он потом, после бурных свиданий оставшись один, вспоминал эти чудесные минуты, у него было чувство, что это совсем не похоже на то, что он когда-либо переживал раньше. Это было не просто удовлетворение некоей физической потребности и не исступление страсти, а какой-то неведомый мир новых, головокружительных ощущений, который открывала ему волшебница Беренис.

Глава XVI

Предвидя, что ему придется как-то согласовать с Толлифером дальнейший план действий в отношении Эйлин, Каупервуд решил объявить ей, что он недели через две предполагает отправиться в Лондон и что, если ей хочется, она может поехать с ним. А затем он сообщит об этом Толлиферу, и пусть тот уж сам придумывает, как лучше занять и развлечь Эйлин, чтобы она не изводила себя, как это было до сих пор, непрестанно думая о том, что муж ее не любит. Каупервуд был сейчас в самом радужном настроении. Наконец, после стольких лет тягостного разрыва, он нашел способ облегчить ее жизнь и создать какую-то видимость мирных отношений.

Когда он вошел к ней, помахивая тростью, такой цветущий, сияющий, уверенный в себе, с гарденией в петличке, в серой шляпе, в серых перчатках, Эйлин пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить невольную радостную улыбку, которой он, по ее мнению, не заслуживал. Он сразу стал рассказывать ей о своих делах. А читала она сегодня газеты? Обратила внимание, что один из его самых заклятых чикагских врагов только что отдал Богу душу? Туда ему и дорога – одной занозой меньше! А что у них сегодня на ужин? Хорошо бы заказать Адриану рыбу-соль под соусом «Маргери», если, конечно, не поздно. Да, он ужасно занят, никак не развяжется с делами. Ездил в Бостон, в Балтимор, а на днях придется ехать в Чикаго. А насчет этого лондонского дела… он уже кое-что нащупал, и, вероятно, в ближайшем будущем придется плыть в Англию. Не хочет ли она с ним прокатиться? Конечно, он там будет очень занят, но она может поехать в Париж или в Биарриц, а он на субботу и воскресенье будет приезжать к ней на отдых.

У Эйлин от радости глаза загорелись. Она даже рванулась к нему со стула, но тут же вспомнила, какие у нее отношения с мужем, и, сдержавшись, откинулась назад. Она столько натерпелась от него, что теперь ни в чем не была уверена. Но не лучше ли все-таки сделать вид, что она верит, будто, предлагая ей поехать, он действительно жаждет ее общества?

– Ну что ж, – сказала она. – А ты правда хочешь, чтобы я поехала с тобой?

– Зачем бы я стал тебе предлагать, если бы не хотел? Разумеется, хочу. Мне сейчас, видишь ли, предстоит сделать очень серьезный шаг. И он может для меня обернуться очень удачно, а может и нет. Но как бы то ни было, – тут Каупервуд, следуя своему излюбленному правилу, прибегнул к спасительной лжи, не постыдившись сыграть на самых заветных, самых сокровенных чувствах Эйлин, – ведь ты была со мной оба раза, когда я затевал свои предприятия, мне кажется, ты должна быть со мной и на этот раз, когда я задумал третье. Разве не правда?

– О да, Фрэнк! Если это так, как ты говоришь, я хочу быть с тобой. Это будет просто замечательно. Я буду готова, как только ты скажешь. Когда мы поедем? Каким пароходом?

– Я велю Джемисону, – сказал он, имея в виду своего секретаря, – чтобы он узнал все, что надо, и тогда я дам тебе знать.

Эйлин подошла к двери и позвонила Карру, чтобы распорядиться насчет ужина. Она точно ожила. На нее вдруг пахнуло прежней жизнью, когда она делила с Каупервудом его могущество, его успех. Она тут же приказала Карру достать чемоданы и осмотреть их.

А Каупервуд пожелал узнать, как поживают тропические птицы, которых он привез для оранжереи, и он предложил Эйлин пойти вместе. Эйлин, вся сияя, направилась с ним в оранжерею и смотрела на него, не сводя глаз, пока он возился с двумя резвыми трупиалами с Ориноко и подсвистывал им, стараясь раззадорить самца, чтобы услышать его пронзительный крик. Внезапно он обернулся к Эйлин и сказал:

– Видишь ли, Эйлин, я всегда мечтал сделать из этого дома настоящий музей. Я и сейчас покупаю кое-что и уверен, что когда-нибудь это будет одна из самых замечательных частных коллекций. Последнее время я много думал, как бы это мне с тобой уладить, чтобы после моей смерти, – ведь рано или поздно, а придется все же помереть, – дом этот сохранился не просто как память обо мне, а доставлял бы радость людям, которые любят такие редкости. Я собираюсь составить новое завещание – и вот надо подумать, как бы это внести туда.

На лице Эйлин выразилось удивление. С чего это ему пришло в голову?

– Мне вот-вот исполнится шестьдесят, – спокойно продолжал он, – и хотя я еще пока не собираюсь умирать, все-таки нужно как-то привести дела в порядок. В число моих душеприказчиков – их всего будет пять – я хочу включить Долена из Филадельфии, мистера Коула и затем Центральное акционерное кредитное общество. Долен и Коул превосходно разбираются в финансовой и формально-юридической стороне дела, и они сумеют выполнить все мои распоряжения. Но так как я собираюсь оставить тебе этот дом в пожизненное пользование, я думаю, не назвать ли мне и тебя вместе с Доленом и Коулом, и тогда ты сможешь либо сама открыть дом для посещения публики, либо позаботиться о том, чтобы это было сделано. Я хочу, чтобы этот дом был по-настоящему красив, чтобы он остался таким же и после моей смерти.

Эйлин прямо себя не помнила от радости. Чем объяснить, что ее муж отводит ей такую серьезную роль в своих делах? Она была польщена и обрадована. Может быть, он и правда образумился?

– Ты знаешь, Фрэнк, – сказала она, пытаясь как-то совладать со своими чувствами, – я всегда очень близко принимаю к сердцу все, что тебя касается. У меня, в сущности, никогда не было никакой жизни помимо тебя – да мне и сейчас без тебя ничего не надо, хотя ты-то, конечно, теперь чувствуешь совсем по-другому. Так вот, то, что ты говорил насчет дома, – оставишь ли ты его мне, или сделаешь меня одним из твоих душеприказчиков, ты можешь быть совершенно спокоен: я ничего не изменю. Я никогда не делала вида, будто разбираюсь в таких вещах и обладаю таким вкусом, как ты, но ты можешь быть уверен, что твое желание для меня свято.

Каупервуд, слушая это признание Эйлин, тыкал пальцем в зеленовато-оранжевого попугая макао, который своим пронзительным криком и яркой пестрой окраской вносил такой диссонанс в эту глубоко прочувствованную сцену. Но Каупервуд в самом деле был растроган словами Эйлин, он повернулся к ней и потрепал ее по плечу.

– Я знаю это, Эйлин. Ведь мне всегда только одного и хотелось, чтобы мы с тобой могли смотреть на жизнь одинаково. Но так как это у нас не получается, я, сколько могу, готов пойти тебе навстречу, потому что я знаю: что бы там ни было или ни будет, ты все-таки привязана ко мне и будешь привязана до конца жизни. И мне, веришь ты этому или нет, всегда хочется отплатить тебе за это всем, чем я могу. Вот отсюда и этот наш сегодняшний разговор о доме; есть и еще кое-что, о чем я собираюсь с тобой поговорить.

За ужином он рассказал Эйлин о своем намерении сделать дар какой-нибудь больнице для расширения ее лабораторий и о том, как еще он собирается распорядиться своими деньгами. В связи с этим, сказал он, ему придется частенько наведываться в Нью-Йорк, и ему было бы удобно, если бы она жила здесь, чтобы он всегда мог приехать к себе домой. Ну, разумеется, время от времени и она тоже сможет прокатиться за границу.

И, видя Эйлин такой довольной и веселой, Каупервуд мысленно поздравлял себя с тем, что ему удалось заставить ее принять его условия. Ну, если у них и дальше так пойдет, тогда, можно сказать, все превосходно.

Глава XVII

Тем временем мистер Джеркинс в Лондоне был занят беседой со своим партнером Клурфейном, которому он и сообщил сногсшибательную новость о том, что великий Каупервуд, по-видимому, серьезно интересуется лондонской подземкой в целом! Он подробно пересказал ему все, что говорил Каупервуд, и сокрушенно покачивал головой, удивляясь, как это они попали впросак и не сообразили, что такой крупный воротила, конечно, не станет возиться с какой-то одной маленькой веткой. Смешно даже и подумать, чтобы Гривс и Хэншоу могли прельстить его половинным паем в их предприятии! Да лучше бы они и не заикались об этом. Меньше пятидесяти одного процента акций даже и предлагать нечего. Ну, а как все-таки полагает Клурфейн, удастся Гривсу и Хэншоу раздобыть денег в Англии на эту их линию?

Клурфейн, тучный, жирный голландец, весьма пронырливый во всяких мелких делишках, был абсолютно лишен какого бы то ни было чутья и догадки в делах, требующих широкого размаха и смелости.

– Да нет! Где им! – отвечал он не задумываясь. – У нас здесь уйма этих контрактов. Столько всяких компаний грызутся между собой из-за одной какой-нибудь линии. И ни одна не хочет объединиться с другой и обеспечить публику удобным сквозным транспортом за доступную плату. Я ведь это все на себе испытал: сколько уже лет приходится колесить по Лондону. Да вы сами подумайте: существуют две центральные линии – Метрополитен и Районная, которые вместе охватывают деловой центр Лондона… – И он очень подробно начал объяснять Джеркинсу практические и финансовые просчеты, допущенные обеими компаниями, и проистекающие отсюда затруднения, в которые они попали. – И ведь вот до сих пор не могут объединиться и проложить новые линии, ни хотя бы переоборудовать и электрифицировать старые. Так и ходят эти паровички – где в туннелях, а где под открытым небом. Единственная компания, которая строила хоть с каким-то соображением, это акционерная компания «Сити – Южный Лондон»: она выстроила линию от колонны в Сити до Клэпем-Коммон и пустила по ней электрические поезда с третьим рельсом – светло, чисто, поезда ходят бесперебойно; но это единственная хорошо обслуживаемая ветка. И опять-таки она слишком коротка: людям приходится пересаживаться и еще раз платить за проезд по кольцу. Да, Лондону, конечно, нужен именно такой человек, как Каупервуд; ну, разумеется, и свои английские капиталисты тоже могли бы кое-что сделать, если бы они только сговорились между собой, вложили бы сообща деньги и как следует переоборудовали и расширили сеть.

Ну а что касается новых линий, на которые Каупервуд мог бы получить концессию, то, к примеру сказать, был такой проект у одного лондонца, некоего Эбингтона Скэрра. Он получил подряд на постройку подземной линии от Бейкер-стрит до вокзала Ватерлоо, но вот прошло уже около полутора лет, и ничего так и не сделано. Ходят слухи, что Районная тоже собирается строить новые ветки. Да, как видно, ни там, ни здесь нет капитала.

– И я так полагаю, – заключил Клурфейн, – что если Каупервуд действительно захочет получить Чэринг-Кросс, он сможет этого добиться без особого труда. Электротранспортная компания уже два года назад отказалась финансировать это дело. Подряд перешел в руки к этим инженерам, но, насколько мне известно, у них, кроме вот этих переговоров с Каупервудом, никаких других видов или возможностей нет и не было. Да ведь они, в сущности говоря, даже и не специалисты по транспорту, и если им не посчастливится найти подходящего человека, да с таким капиталом, как у Каупервуда, сомневаюсь, чтобы они когда-нибудь вообще смогли это осилить.

– Так что на этот счет можно пока не беспокоиться? – заметил Джеркинс.

– Да, я полагаю, что так, – важно подтвердил Клурфейн. – Но пожалуй, нам следовало бы связаться кое с кем из акционеров, которые владеют двумя главными кольцевыми линиями – Районной и Метрополитен, или потолковать со здешними банкирами на Треднидл-стрит, может, у них что-нибудь и удастся выведать. Вы знаете Кроушоу, фирму «Кроушоу и Воукс»? Они пытались раздобыть денег для Гривса и Хэншоу с тех самых пор, как те получили подряд. Но так, разумеется, ничего из этого и не вышло, как и у Электротранспортной компании ничего не вышло еще до них. Слишком им много требуется.

– Электротранспортной? – переспросил Джеркинс. – Это та самая компания, которая первой получила концессию на эту линию? А что там за публика?

Клурфейн, сразу оживившись, стал припоминать все, что он слышал и знал об этой компании. Это было далеко не все, что успел разнюхать Сиппенс, но тем не менее оказалось весьма интересным для обоих. Из недр своей памяти Клурфейн вытаскивал имена: Стэйн, Райдер, Баллок и Джонсон. Главную роль играли Джонсон и Стэйн. Они первые выдвинули проект линии Чэринг-Кросс – Хэмпстед. Стэйн, крупный акционер в компаниях «Районной» и «Сити – Южный Лондон», был из английских аристократов. Джонсон, поверенный Стэйна и вместе с тем юрисконсульт «Районной» и «Метрополитен», входил пайщиком в ту и в другую компании.

– А почему бы нам не попытаться потолковать с этим Джонсоном? – спросил Джеркинс, который после взбучки, полученной от Каупервуда, старался теперь вытянуть из Клурфейна все, что можно. – Такой человек должен быть хорошо осведомлен.

Клурфейн стоял у окна и поглядывал на улицу, но тут он сразу повернулся и уставился на Джеркинса.

– Блестящая идея! – воскликнул он. – В самом деле! Почему нет? Только вот… – Он запнулся и с сомнением посмотрел на Джеркинса. – А удобно это будет? Ведь мы с вами, насколько я понимаю, не имеем полномочий действовать от имени Каупервуда. Вы же, кажется, сами сказали, что он только потому согласился выслушать Гривса и Хэншоу, когда они приезжали в Нью-Йорк, что мы с вами его об этом просили. Ведь он, собственно, нам никаких поручений в связи с ними не давал.

– А мне думается, все-таки недурно было бы пощупать этого Джонсона, – возразил Джеркинс. – Мы можем ему от себя сказать, что вот, например, Каупервуд или там какой-нибудь другой известный ему американский миллионер интересуется подземными дорогами и, в частности, проектом объединения лондонской подземной сети, и тут можно будет ввернуть и насчет Чэринг-Кросс – мол, если бы их компания взяла эту линию снова в свои руки, ее можно было бы выгодно перепродать американцу. А мы с вами, если бы нам удалось их свести, здорово заработали бы, – подумайте-ка, комиссионные на этаком деле! А если нам еще посчастливится скупить акции и перепродать в интересах той же Электротранспортной компании или Каупервуда, тогда уж мы совсем закрепимся в этом предприятии в качестве агентов по покупке и перепродаже. Ну как?

– Неплохая идея, – заметно оживляясь, подхватил Клурфейн. – Попробую позвонить ему.

Он пошел в смежную комнату и уже совсем было взялся за трубку, но остановился и вопросительно взглянул на Джеркинса:

– Я думаю, всего проще попросить его принять нас для консультации. Скажем, что у нас тут сложный финансовый вопрос, который нельзя изложить по телефону. Он подумает, что это платный совет, ну и пусть думает, пока мы ему не объясним, в чем дело.

– Отлично! – сказал Джеркинс. – Давайте звонить.

После весьма неопределенного и в высшей степени осторожного разговора Клурфейн положил трубку и объявил:

– Он сказал, что может принять нас завтра, в одиннадцать утра.

– Великолепно! – воскликнул Джеркинс. – Я считаю, что мы с вами на верном пути. Во всяком случае, это какое-то движение. И даже если он сам не заинтересуется, он может нам указать, к кому обратиться.

– Совершенно верно, совершенно верно, – поддакнул Клурфейн, который в эту минуту думал только о том, как бы сорвать побольше и должным образом вознаградить себя. – Я очень рад, что мне это пришло в голову. Тут может такое дело развернуться, каких нам с вами до сих пор еще не перепадало.

– Совершенно верно, совершенно верно! – подхватил ему в тон Джеркинс, вполне разделяя воодушевление своего партнера, но втайне сожалея, что не обошелся без его участия. Ибо Джеркинс воображал себя не только мозгом, но и движущей силой этого содружества.