Читать книгу "Финансист. Титан. Стоик"

Глава XVIII

Контора фирмы «Райдер, Баллок, Джонсон и Чэнс», так же как и контора лорда Стэйна, помещалась в одном из самых темных закоулков Стори-стрит, примыкавшей к зданиям адвокатских корпораций. Сказать по правде, весь этот квартал, если не считать зданий адвокатских корпораций, показался бы всякому американцу весьма неподходящим местом для конторы столь солидных и прославленных юристов Англии. Маленькие, неоднократно перестраивавшиеся трех– или четырехэтажные дома, где прежде ютились какие-то склады и мелкие торговые заведения, преобразились теперь в служебные и приемные кабинеты, в архивы и библиотеки. Здесь помещалось около дюжины юристов со своими стенографистками, клерками, посыльными и прочими служащими.

Стори-стрит была до того узка, что по тротуару вряд ли можно было пройтись по-приятельски под руку, а на мостовой, пожалуй, могли разъехаться две ручные тележки, но уж никак не два более солидных экипажа. И однако в этот тесный проход с утра устремлялся поток рабочих и всякого иного люда, потому что здесь вы срезали наискосок и попадали прямо на Стрэнд и в другие близлежащие кварталы.

Фирма «Райдер, Баллок, Джонсон и Чэнс» занимала все четыре этажа дома № 33 по Стори-стрит. По фасаду дом был шириной не более двадцати трех футов, зато глубиной был футов в пятьдесят. В нижнем этаже, некогда приемной и гостиной жившего здесь в полном уединении весьма необщительного старого судьи, помещались теперь общая приемная и архив. Лорд Стэйн занимал небольшой кабинет в глубине бельэтажа. На третьем этаже находились кабинеты трех главных представителей фирмы – Райдера, Джонсона и Баллока. Чэнс со своими многочисленными помощниками занимал весь четвертый этаж. Контора Элверсона Джонсона, в самой глубине третьего этажа, выходила окнами на крохотный мощеный дворик, который некогда был частью старинного римского двора, но величие этой древности стало чересчур привычным и утратило свой блеск для тех, кому приходилось созерцать его изо дня в день.

Никакой подъемной машины – или лифта, как говорят англичане, – в доме не было. Большая вытяжная труба поднималась из середины третьего этажа и выходила на крышу. В каждом кабинете в стене были по-старинному проделаны отдушники, которые, как предполагалось, способствовали очищению воздуха. Кроме того, в каждом кабинете был камин, который в туманные, сырые зимние дни топили битумным углем, отчего необыкновенно уютная атмосфера этого удобного помещения становилась еще более уютной. В кабинете у каждого поверенного стояли большие добротные письменные столы и стулья, а над камином красовалась мраморная полка, уставленная книгами и статуэтками. На стенах висели потускневшие изображения давно закатившихся светил английской юриспруденции и какие-то бледные английские пейзажи.

Джонсон, весьма влиятельный компаньон фирмы, успешно продвигавшийся на финансовом поприще, был прежде всего человек практичный; он вел дела независимо от своих компаньонов, руководствуясь главным образом собственными интересами. Однако в каком-то маленьком уголке его сознания оставалось место и для отвлеченных размышлений: он интересовался вопросами религии и даже сочувствовал распространению нонконформистских доктрин. Он любил рассуждать о лицемерии и духовном застое англиканской церкви, а также не только о земном, но и о небесном величии таких знаменитых сектантов, как Джон Нокс, Уильям Пенн, Джордж Фокс и Джон Уэсли. В его чрезвычайно запутанном и странном представлении о мире уживались самые противоречивые и даже, казалось бы, несовместимые понятия. Он считал, что в мире должен существовать правящий класс, которому надлежит господствовать и умножать свое могущество при помощи необходимой и желательной, если и не всегда заслуживающей оправдания, тонкой хитрости. Поскольку в Англии этот класс уже опирается на законы о собственности, о наследовании, о первородстве, следовательно, это и надлежит считать самым существенным, правильным и непреложным. Поэтому нищим духом, а равно и достоянием, не остается ничего другого, как послушание, труд и вера в Отца Небесного, который, надо полагать, в свое время как-то позаботится о них. С другой стороны, огромная пропасть между не всегда нищей духом бедностью и незаслуженным богатством казалась Джонсону чем-то жестоким и даже греховным. Это мировоззрение поддерживало в нем самые нетерпимые религиозные настроения, которые иной раз доходили до ханжества.

Выходец из низов, из среды обездоленных и униженных, Джонсон всю жизнь стремился пробраться поближе к верхушке, где если не он, так его дети – два сына и дочь – обретут незыблемое благополучие, как и те люди, которыми он так восхищался, но которых в то же время и порицал. Для себя он мечтал не более и не менее как о титуле: для начала получить скромного «сэра», а если судьба будет благоприятствовать, это впоследствии поможет ему снискать и более существенные знаки королевского внимания. Но чтобы достичь этого, как он хорошо понимал, требовалось располагать не только гораздо более значительным капиталом, чем был у него сейчас, но и благоволением тех, кто уже обладает и деньгами и титулами. Поэтому он инстинктивно направлял свою деятельность на благо и процветание этой привилегированной верхушки.

Он был маленький, но очень выносливый, держался важно и внушительно. Отец его, плотник из Саутуорка, пропивал свой заработок, и его семья в восемь душ вела полуголодное существование. Джонсон совсем мальчишкой нанялся в услужение к пекарю, развозить хлеб по домам. Своим усердием он обратил на себя внимание одного из клиентов, типографщика, и тот взял мальчика к себе на посылки, обучил грамоте и посоветовал ему подыскать себе какое-нибудь выгодное занятие, которое даст возможность выбиться из нищеты и стать на ноги. Джонсон показал себя способным учеником. Развозя прейскуранты и объявления разным коммерсантам и предпринимателям, он познакомился с неким молодым поверенным, Лютером Флетчером, который, баллотируясь в члены совета Лондонского графства, проводил выборную кампанию в Саутуорке и неожиданно обнаружил в юном Джонсоне, которому было тогда около двадцати лет, задатки будущего юриста. Любознательный и смышленый юноша так заинтересовал Флетчера, что тот отправил его в вечернюю юридическую школу.

С той поры дела Джонсона пошли в гору. Фирма, в которую он впоследствии поступил клерком, не замедлила убедиться в его исключительном юридическом чутье; вскоре ему стали поручать всякую подготовительную работу, связанную с теми областями юриспруденции, которыми занималась фирма: контракты, документы на право владения, завещания, учреждение компаний. Двадцати двух лет он сдал все полагающиеся экзамены и получил звание поверенного. Год спустя он познакомился с мистером Чэнсом из адвокатской конторы «Баллок и Чэнс» и через некоторое время получил от них предложение – вступить компаньоном в их фирму.

Баллок, у которого были обширные знакомства среди адвокатов, практикующих в суде, дружил с неким Велингтоном Райдером, у которого были, пожалуй, еще более влиятельные связи, чем у самого Баллока. Райдер вел дела многих крупных землевладельцев, в том числе и лорда Стэйна, а кроме того, состоял юрисконсультом в акционерной компании Районной подземной дороги. Райдер тоже оценил Джонсона по достоинству и подумывал даже переманить его от Баллока. Однако кое-какие личные соображения, а также дружба с Баллоком побудили его прибегнуть к другому способу, который давал ему возможность пользоваться услугами Джонсона. Потолковав с Баллоком, он вошел компаньоном в их фирму, и это содружество юристов существовало уже десять лет.

Вместе с Райдером в фирму вступил лорд Гордон Родерик Стэйн, старший сын пэра Англии графа Стэйна. Стэйн к этому времени только что окончил Кембридж, и отец его полагал, что этого вполне достаточно для старшего отпрыска, которому суждено унаследовать все привилегии родителя. Но молодой человек был не без странностей, он отличался беспокойным нравом и интересовался не столько историческими, сколько гораздо более практическими жизненными вопросами. Он вступил в жизнь в ту пору, когда блеск финансовых светил стал не только состязаться с блеском и величием титула, но сплошь и рядом совершенно затмевать его. В Кембридже Стэйн увлекался политической экономией, социологией и прочими политическими науками и даже не прочь был послушать и социалистов фабианской школы, отнюдь не забывая при этом о своих неоспоримых наследственных правах. Познакомившись с Райдером, чьи интересы были целиком поглощены деятельностью крупных акционерных компаний, дела которых он вел, Стэйн очень быстро усвоил его взгляд на вещи, а Райдер не сомневался, что будущее принадлежит финансовым магнатам. Мир нуждается в увеличении материальных и технических средств, и финансист, который посвятит себя этому делу и удовлетворит этот спрос, будет, несомненно, главной движущей силой в развитии общества.

Проникнувшись этими убеждениями, Стэйн засел в конторе Райдера, Баллока, Джонсона и Чэнса за изучение английского права в применении к практике акционерных компаний. И ближе всего он сошелся с Элверсоном Джонсоном. Он ценил в нем проницательного дельца, который, выбившись из самых низов, твердо и решительно поднимается по общественной лестнице. Джонсон, в свою очередь, почитал в лице Стэйна обладателя и наследника всяких общественных и материальных благ, который, однако, считает нелишним для себя приобрести кое-какие полезные знания и применять их на практике.

Оба они – и Джонсон и Стэйн – с самого начала угадали, какие перспективы сулит развитие подземного железнодорожного транспорта в Лондоне. Их интерес к этому делу выразился не только в учреждении Электротранспортной компании, в которой они составляли основное ядро, – они горячо поддерживали проект постройки линии Сити – Южный Лондон, привлекли к этому делу кое-кого из своих друзей и сами вложили в него немало денег в расчете на то, что новую линию можно будет присоединить к двум старым линиям – Метрополитен и Районной, – обслуживавшим деловой центр Лондона.

Подобно Демосфену, взывавшему к афинянам, Джонсон взывал к английским капиталистам и старался убедить их, что человек, который найдет капитал на то, чтобы скупить акции этих двух линий, и обеспечит себе контрольный пакет, может считать себя полным хозяином всей подземной сети и распоряжаться лондонским метро, как ему вздумается.

После смерти отца Стэйн кое с кем из своих друзей и Джонсоном пытался скупить акции Районной подземной дороги, надеясь таким образом получить в свои руки контроль над обеими линиями, но эта затея оказалась им не под силу. Слишком много оказалось неразошедшихся акций, и они не могли наскрести достаточно денег, чтобы приобрести их все. А так как эксплуатация дороги была поставлена скверно и акции не приносили дохода, они постарались сбыть с рук большую часть и того, что имели.

Что же касается линии Чэринг-Кросс, с целью постройки которой они и организовали Электротранспортную компанию, то и здесь им не удалось собрать требуемую сумму или распродать выпущенные ими акции, чтобы получить в руки необходимый для постройки капитал, а именно: миллион шестьсот шестьдесят тысяч фунтов стерлингов. В конце концов они привлекли к этому делу Гривса и Хэншоу, рассчитывая найти с их помощью какого-нибудь финансиста или группу финансистов, которые перекупили бы у них линию Чэринг-Кросс или, объединившись с ними, помогли им осуществить их давнюю мечту – захватить в свои руки всю центральную сеть, то есть линии Метрополитен и Районную.

Однако до сих пор ничего из этого не получилось. Джонсону тем временем стукнуло уже сорок семь лет, а лорду Стэйну – сорок. Оба они успели значительно охладеть к этому делу, ибо у них уже не было никакой уверенности в том, что им удастся осуществить эту грандиозную затею.

Глава XIX

Таково было положение вещей, когда мистер Джеркинс и мистер Клурфейн явились в контору Элверсона Джонсона, дабы получить у него консультацию по весьма важному вопросу. Они начали с того, что дело их якобы непосредственно касается мистера Гривса и мистера Хэншоу, которые – как, вероятно, хорошо известно мистеру Джонсону – только что ездили в Нью-Йорк, где вели переговоры с клиентом их фирмы мистером Фрэнком Каупервудом, – имя, разумеется, хорошо известное мистеру Джонсону.

Джонсон подтвердил, что он кое-что о нем слышал. А чем, в сущности, он может быть полезен джентльменам?

Стояло чудесное весеннее утро, поистине редкое для Лондона. Солнце ярко светило на выщербленный древнеримский дворик. Джонсон, когда они вошли, перебирал документы, относившиеся к тяжбе с компанией дороги Сити – Южный Лондон. Он был в отличном расположении духа – хороший солнечный денек, акции «Районной» немножко поднялись, а чрезвычайно взволнованная речь, с которой он выступил накануне в методистской лиге Эпворта, весьма одобрительно упоминалась сегодня в двух или трех утренних газетах.

– Я постараюсь быть как можно более кратким, – начал Джеркинс.

На нем был серый костюм, серая шелковая сорочка, яркий, белый с синим, галстук, котелок и в руках трость. Он уже успел очень внимательно оглядеть Джонсона и решил про себя, что разговор с этим типом – дело нелегкое. Хитрая бестия этот Джонсон, сразу видно.

– Вы, разумеется, понимаете, мистер Джонсон, – продолжал Джеркинс с вкрадчивой и многозначительной улыбочкой, – что мы явились к вам без каких бы то ни было полномочий от мистера Каупервуда. Но я смею думать, что, невзирая на это, вы сумеете оценить всю важность нашего визита. Как вы, конечно, знаете, Гривс и Хэншоу связаны с Электротранспортной компанией, где вы, насколько мне известно, состоите поверенным.

– Одним из поверенных, – осторожно вставил мистер Джонсон. – Но компания уже давно не прибегала к моим советам.

– Так, так! – изрек Джеркинс. – Тем не менее, полагаю, вас это должно интересовать. Дело, видите ли, в том, что именно наша фирма явилась посредником при переговорах, состоявшихся между Гривсом и Хэншоу и мистером Каупервудом! Как вам известно, мистер Каупервуд располагает весьма солидным капиталом. Он финансировал в Америке всевозможные виды транспорта. Говорят, он реализовал свою часть акций в чикагских предприятиях и получил по меньшей мере двадцать миллионов долларов.

Услышав эту цифру, мистер Джонсон насторожился. Транспорт – это транспорт, будь то в Чикаго, Лондоне или еще где-либо. И человек, который сумел выжать из него двадцать миллионов долларов, надо полагать, хорошо разбирается в этом деле! Джеркинс сразу заметил, что попал в точку.

Но мистер Джонсон постарался сделать вид, что его это мало интересует.

– Возможно, – сухо отвечал он, – но я не понимаю, какое это может иметь отношение ко мне. Не забывайте, что я всего лишь один из поверенных Электротранспортной компании и не имею ни малейшего касательства ни к мистеру Гривсу, ни к мистеру Хэншоу.

– Но вы имеете касательство к лондонской подземной сети, так я по крайней мере слышал от мистера Клурфейна, – настойчиво продолжал Джеркинс. – Иными словами, – дипломатично добавил он, – вы являетесь представителем людей, заинтересованных в развитии подземного транспорта.

– Действительно, мистер Джонсон, – вмешался молчавший до сего времени Клурфейн, – я взял на себя смелость сообщить мистеру Джеркинсу, что ваше имя нередко упоминается в газетах и что на вас обычно ссылаются как на представителя акционерных компаний «Метрополитен» и «Районной», а также «Сити – Южный Лондон» и «Центральной Лондонской».

– Правильно, – явно успокоившись, холодно отвечал Джонсон. – Как юрист, я действительно являюсь представителем этих компаний. Но я что-то не совсем ясно понимаю, чего, собственно, вы от меня хотите. Если речь идет о покупке или продаже чего-либо, связанного с линией Чэринг-Кросс – Хэмпстед, вам, конечно, надо было обратиться не ко мне.

– Я попрошу вас уделить мне еще минутку внимания, – не унимался Джеркинс, наклоняясь всем корпусом к Джонсону. – Дело, видите ли, вот в чем. Мистер Каупервуд в настоящее время ликвидирует все свои чикагские транспортные предприятия, и как только он с этим покончит, у него не будет никаких дел. Но не такой это человек, чтобы сидеть сложа руки. Он поставил транспортное дело в Чикаго и проработал в этой области больше двадцати пяти лет. Я отнюдь не хочу сказать, что он ищет, куда бы вложить капитал. Мистер Гривс и мистер Хэншоу убедились, что это не так. А свели их с Каупервудом мы, наша фирма, «Джеркинс, Клурфейн и Рэндолф». Мистер Клурфейн является главой нашего отделения в Лондоне.

Джонсон кивнул; теперь он уже слушал внимательно.

– Разумеется, – продолжал Джеркинс, – ни мистер Клурфейн, ни я ни в коей мере не уполномочены говорить от лица мистера Каупервуда. Однако, по нашему убеждению, положение в лондонском подземном транспорте сейчас таково, что если надлежащее лицо осведомит о нем должным образом мистера Каупервуда, это может повести к весьма ощутимым результатам для всех, кто с этим связан. Ибо мне совершенно точно известно: мистер Каупервуд отклонил предложение насчет линии Чэринг-Кросс отнюдь не из тех соображений, что она не окупит себя, а только потому, что ему не предложили пятидесяти одного процента акций, на чем он всегда настаивает, как на главном условии. Кроме того, ему, разумеется, показалось, что это очень небольшая ветка, которая в целой системе никакого серьезного значения иметь не может, ее можно эксплуатировать как небольшое обособленное предприятие, и только. А мистера Каупервуда можно заинтересовать не иначе как всей сетью городского транспорта в целом.

И тогда я попросил мистера Клурфейна, – в голосе Джеркинса появился льстивый оттенок, – познакомить меня с таким человеком, который, будучи более других осведомлен в данном вопросе, мог бы оценить, сколь исключительно важно заинтересовать в этом деле мистера Каупервуда. Ибо если мы правильно разбираемся в положении вещей, – тут он недвусмысленно поглядел на Джонсона, – вашу подземную сеть давно пора объединить и поставить на уровень современной техники, а мистер Каупервуд, как это все знают, истинный гений по части транспорта. Он скоро должен быть в Лондоне. И мы считаем своим долгом подготовить почву для того, чтобы он мог встретиться и потолковать с таким человеком, который мог бы его убедить в том, что он в Лондоне с его знанием дела просто необходим.

И если вы, мистер Джонсон, сами не интересуетесь и не собираетесь принять участие в этом деле, – тут Джеркинс вспомнил о Стэйне и его влиятельных друзьях, – вы, вероятно, могли бы нам посоветовать, к кому обратиться. Мы, как вы понимаете, маклеры, и нам важно заинтересовать мистера Каупервуда, с тем чтобы наша доля комиссионных не прошла мимо нас, – в таком деле, вы сами знаете, без посредничества не обойдешься.

Джонсон сидел за своим письменным столом, не глядя ни на Джеркинса, ни на Клурфейна, а уставившись в пол.

– Та-ак… – начал он. – Мистер Каупервуд – американский архимиллионер… У него огромный опыт по части городского транспорта и надземных железных дорог как в Чикаго, так и в других городах. Я, видимо, должен заинтересовать его в разрешении проблемы нашего подземного транспорта. И если я это сделаю, я, видимо, должен буду заплатить вам – или во всяком случае позаботиться о том, чтобы вам заплатили – за то, что мистер Каупервуд поможет кое-кому из наших лондонцев, интересующихся транспортом, нажиться на этом деле. – Он поднял брови и поглядел на Джеркинса. Тот ответил ему взглядом человека, который все понимает, но отвечать не намерен.

– Весьма практический подход к делу, нельзя не признаться, – продолжал Джонсон, – и я не сомневаюсь, что кое-кто может на этом нажиться, а кое-кто – нет. Проблема лондонского подземного транспорта – это в высшей степени сложная проблема. У нас столько всяких проектов, столько разных компаний, которые нужно еще суметь привести к соглашению! Столько подрядов роздано разным спекулянтам и прожектерам без единого шиллинга за душой. – Он мрачно поглядел на своих посетителей. – Денег надо убить уйму. Миллионы фунтов. Я так полагаю, не меньше двадцати пяти миллионов фунтов. – Он с поистине горестным видом стиснул руки – так велик был этот груз неизбежных издержек.

Разумеется, мистер Каупервуд здесь небезызвестен. Если не ошибаюсь, в Чикаго против него были выдвинуты различного рода обвинения. Я готов согласиться, что все эти обвинения не должны создавать препятствий к претворению в жизнь такого крупного общественно полезного начинания, какое вы, джентльмены, имеете в виду, однако, принимая во внимание консерватизм нашей английской публики…

– Ах, вы говорите об этих выпадах в Чикаго против его финансовых методов? – смело раскрывая карты, воскликнул Джеркинс. – Но это же чистой воды политиканство, все это подстроено его соперниками, которые завидовали его успеху.

– Знаю, знаю! – с тем же горестным видом перебил его Джонсон. – Люди из финансовых кругов, конечно, понимают все эти приемы конкурирующих противников и не обращают на это внимания. – Но ведь и здесь у него найдется немало противников. У нас здесь на острове свой очень сплоченный и очень консервативный мирок. И мы вовсе не так уж любим пришельцев, которые являются к нам устраивать наши дела. Возможно, как вы изволили заметить, мистер Каупервуд действительно очень опытный и изобретательный человек. Но захочет ли наша публика работать с ним – этого я не могу сказать. Зато я могу сказать, что лишь немногие – если таковые вообще найдутся – согласились бы предоставить ему полный контроль над всей системой подземных дорог, как имеете в виду вы. – Тут он поднялся и тщательно отряхнул с пиджака и брюк воображаемые соринки. – Вы говорите, он отклонил предложение Гривса и Хэншоу? – спросил он.

– Да, отклонил, – ответили в один голос Джеркинс и Клурфейн.

– А что же они, собственно, предлагали?

Джеркинс пояснил.

– Понятно, понятно! Оставить за собой контракт и пятьдесят процентов акций. Так вот, пока у меня не будет возможности подумать и посоветоваться с моими компаньонами, я ничего не могу сказать вам по этому поводу. Но так или иначе, – помолчав, добавил он, – возможно, кое-кому из наших крупных пайщиков и будет желательно потолковать с мистером Каупервудом, когда он приедет.

В сущности, Джонсон уже решил про себя, что эти люди подосланы самим Каупервудом, чтобы разузнать истинное положение вещей. Однако ему и в самом деле казалось весьма сомнительным, чтобы этому американцу Каупервуду, будь он хоть архимиллионер, удалось урвать у здешних владельцев транспорта даже половину акций. Ему и подступиться-то к этому будет трудно. А с другой стороны, если подумать, сколько они со Стэйном убили денег на это дело, и вот теперь, похоже, эта проклятая Чэринг-Кросс опять свалится им на шею, что грозит новыми убытками всем, кто вложил в нее деньги. Н-да…

Он вышел из-за стола и, словно давая понять, что разговор окончен, сказал сухо:

– Мне надо будет хорошенько подумать об этом, джентльмены. Зайдите ко мне еще раз, предположим, во вторник или в среду, и тогда я уже смогу твердо сказать, сумею ли я быть вам чем-нибудь полезен.

Он сделал с ними несколько шагов и позвонил у двери конторскому мальчику, чтобы тот проводил их к выходу. Оставшись один, он подошел к окну, выходившему на старинный римский дворик, все еще залитый лучами яркого апрельского солнца. У Джонсона была привычка, когда он задумывался, закладывать язык за щеку и прижимать ладонь к ладони, стиснув пальцы, словно на молитве. Так он стоял довольно долго, не двигаясь и глядя в окно.

А Джеркинс и Клурфейн шагали в это время по Стори-стрит и обменивались на ходу впечатлениями:

– Замечательно! Да, да! Хитер, каналья! Но явно заинтересовался! Ведь это же для них выход, если они только хоть что-нибудь соображают.

– А эта чикагская история! Я так и знал, что она выплывет! – воскликнул Джеркинс. – Вечно ему припоминают эту его отсидку в Филадельфии и его слабость к женскому полу. Точно это имеет какое-то отношение к делу.

– Нелепо! Ужасно нелепо! – возмущался Клурфейн.

– А все-таки придется что-то предпринять в этом направлении! Придется нам с вами как-то обработать здешнюю прессу! – заявил Джеркинс.

– Вот что я вам скажу, послушайте меня, – возразил Клурфейн. – Если кто-нибудь из здешних богачей войдет в дело с Каупервудом, они сами мигом прекратят всю эту неприятную газетную болтовню. У нас ведь здесь несколько другие законы, не такие, как у вас. Здесь, если хотят завести скандал, не стесняются ничем, пускают в ход любую клевету, но если кому-нибудь из крупных воротил это нежелательно – тогда молчок, никто не осмелится и слова сказать. А у вас, как видно, все по-другому. Но я знаю многих редакторов финансовых отделов в здешних газетах, и если понадобится, можно будет намекнуть им, они живо все это притушат.