Читать книгу "Финансист. Титан. Стоик"

Глава IX

А у Толлифера родилась мысль пристроиться агентом в какой-нибудь крупной маклерской фирме или в нотариальной конторе, ведающей опекой, а точнее – состояниями богатых вдов и наследниц. Однако осуществить это было не так-то легко, ибо он совершенно оторвался от того круга пронырливых молодых людей, которые не просто вертелись на периферии, а процветали в самом сердце высшего нью-йоркского общества. Такие люди не только полезны, но иной раз просто необходимы тем, кто, обладая деньгами, но не имея родословной, жаждет войти в привилегированную среду, а также перезрелым девицам, которые, несмотря на свои годы, все еще мечтают блистать в свете.

Для такого рода деятельности требовалось немало: хорошее американское происхождение, приятная внешность, светский лоск, обширная эрудиция по части всякого спорта – гонок на яхтах, скачек, тенниса, поло, верховой езды и езды в экипаже, а также по части таких развлечений, как опера, театры и всякого рода зрелища. Эти люди ездили с богачами в Париж, Биарриц, Монте-Карло, Ниццу, Швейцарию, Ньюпорт, на Палм-Бич, для них были открыты все двери – и тайных притонов на юге, и разных аристократических клубов. В Нью-Йорке они подвизались главным образом в шикарных ресторанах, в опере, где неизменно красовались в ложах бенуара, и в других театрах. Разумеется, они должны были безупречно одеваться, соблюдать все правила этикета, обладать ловкостью и умением доставать лучшие места на скачки, на теннисные и футбольные матчи и на все модные премьеры. Желательно было, чтобы они могли составить партию в карты и посвятить в правила и тонкости игры неопытного партнера, а при случае дать полезный совет и по части дамских нарядов, драгоценностей и убранства комнат. Но самое главное, они должны были заботиться о том, чтобы имена их патронесс как можно чаще появлялись на страницах газет в разделе светской хроники.

Такого рода многосторонняя деятельность обычно вознаграждалась, и в этом, собственно, не было ничего предосудительного, ибо полезным молодым людям приходилось немало трудиться, а иной раз даже идти на жертвы – ведь им приходилось отказываться от всех соблазнов и удовольствий, какие несет с собой общение с молодостью и красотой, поскольку услуги их требовались главным образом стареющим дамам, таким, которые, подобно Эйлин, страшились остаться в одиночестве и изнывали от скуки, не зная, куда себя девать.

Толлифер потрудился на этом поприще немало лет, но на тридцать втором году своей жизни почувствовал, что ему это начинает надоедать. Скука и отвращение все чаще овладевали им, и он исчезал с горизонта – пил или развлекался с какой-нибудь юной эстрадной красоткой, которая бескорыстно дарила его настоящей пылкой любовью и была верна ему как пес. Но сейчас он опять подумывал вернуться в эти рестораны, бары, роскошные отели и прочие злачные места, где толкутся богатые люди, на которых у него только и оставалась надежда. Он возьмет себя в руки на этот раз, бросит пить; раздобудет немножко денег, может быть, даже у Розали, приведет себя в надлежащий вид – и, конечно, ему подвернется случай проявить себя на светском поприще.

И вот тогда… тогда пусть посмотрят!

Глава X

Эйлин томилась в Нью-Йорке и, разочарованная, уставшая от такой жизни, тщетно ломала себе голову, стараясь придумать, как бы не пропасть от скуки. Хотя особняк Каупервуда – дворец, как его теперь называли – был одним из самых красивых и роскошных домов Нью-Йорка, для Эйлин он был все равно что пустая скорлупа, вернее, могила – могила ее любви и ее надежд блистать в свете.

Теперь-то она хорошо понимала, сколько зла причинила первой жене Каупервуда и его детям. В то время она, конечно, не представляла себе, каково приходилось бедной миссис Каупервуд. А вот теперь ей пришлось и самой этого отведать. Несмотря на то что она пожертвовала ради Каупервуда и своими родными, и друзьями, и положением в обществе, и репутацией, – жизнь ее с ним разбита, и ничем этого не поправишь. Другие женщины, жестокие, безжалостные, отняли у нее Фрэнка и держатся за него не потому, что любят его, а просто из-за его богатства, из-за его славы. А его, конечно, прельщает их молодость, красота, хотя всего каких-нибудь два-три года тому назад разве они могли бы сравниться с ней, с Эйлин! Но все равно – она не отпустит его! Никогда! Ни одна из этих женщин не будет называться миссис Фрэнк Алджернон Каупервуд! Она связана с ним нерасторжимыми узами любви, брака – и этого у нее никто никогда не отнимет. Он не осмелится открыто порвать с ней или возбудить дело о разводе. Слишком много она о нем знает, да и другие тоже, и уж, во всяком случае, она позаботится, чтобы все узнали, если только он когда-нибудь сделает попытку разойтись с ней. Она не забыла, как он тогда откровенно заявил ей, что любит эту хорошенькую девчонку Беренис Флеминг. Где-то она теперь, интересно? Может быть, с ним! Но она никогда не будет его женой. Никогда!

Но какое ужасное одиночество! Этот роскошный дом, эти громадные комнаты с мраморными полами, лепные потолки, увешанные картинами стены, двери, украшенные резьбой! И эти слуги, – как знать, может быть, они только для того и наняты, чтобы шпионить за ней. И так день за днем, когда нечего делать, не к кому пойти и к себе некого позвать. Обитатели всех этих пышных особняков, красующихся по соседству, не изволят даже и замечать ни ее, ни Каупервуда, невзирая на все их богатство!

Около нее вертелось несколько поклонников, которых она еле-еле терпела, да изредка появлялся кто-нибудь из родственников, в том числе два ее брата, жившие в Филадельфии. Это были люди старинного склада, очень религиозные; оба они были хорошо обеспечены и занимали видное общественное положение; их жены и дети не одобряли поведения Эйлин, поэтому и братья редко навещали ее. Обычно они приезжали к обеду или к завтраку и даже, случалось, иной раз оставались переночевать, когда дела задерживали их в Нью-Йорке, но никогда никто из домашних не бывал с ними. А затем они снова исчезали надолго. Эйлин не обманывалась насчет их подлинного отношения к ней, да они и не старались его скрыть.

Никаких сколько-нибудь интересных знакомых у нее не было. От времени до времени собиралась какая-нибудь шумная компания – актеры и с ними всякие светские прощелыги; они приходили главным образом, конечно, для того, чтобы покутить за ее счет, а ухаживать предпочитали за молоденькими девчонками. Да разве могла бы она после Каупервуда влюбиться в кого-нибудь из этих ничтожеств, этих жалких искателей приключений? Поддаться минутному влечению – да. После долгих унылых часов одиночества и мучительных мыслей, стоит ей выпить несколько бокалов вина, и она способна броситься в объятия кому угодно, лишь бы забыться, чувствуя себя желанной. Ах, это одиночество! Старость! Пустая жизнь, из которой безвозвратно ушло все, что когда-то ее наполняло и красило!

Какая насмешка – этот великолепный дворец, со всеми этими картинными галереями, скульптурами, гобеленами. Каупервуд, ее муж, так редко заглядывает сюда теперь. Когда же он здесь, как он осторожен и холоден, хотя и разыгрывает перед слугами заботливого супруга. А они пресмыкаются перед ним, потому что ведь он здесь хозяин, он распоряжается всем, и все подчиняются ему. Когда она, не выдержав, пыталась высказать ему свое негодование, взбунтоваться, он сразу становился таким предупредительным, вкрадчивым, так ласково гладил ее по руке и говорил: «Послушай, Эйлин! Ты не должна забывать: ты всегда была и будешь миссис Фрэнк Каупервуд. А следовательно, ты должна помнить наш уговор».

И если она в негодовании начинала кричать или выбегала из комнаты, вся в слезах, с трясущимися губами, он шел следом за ней и уговаривал так мягко и убедительно, что она в конце концов соглашалась на все. А когда ему этого не удавалось добиться, он присылал ей цветы, предлагал пойти с ним вечером в оперу – против этого она никак не могла устоять, он же пользовался ее слабостью и тщеславием. Потому что появляться с ним на людях – это все-таки означало, что она как-никак его жена, хозяйка его дома.

Глава XI

Де Сото Сиппенс отправился в Лондон, прихватив с собой несколько расторопных помощников. Он снял дом в Найтсбридже и, оглядевшись, начал собирать разные сведения и данные, которые, по его мнению, могли пригодиться для Каупервуда.

Он сразу же сделал одно весьма ценное открытие касательно двух старых подземных лондонских линий – Метрополитен и Районной, или Внутреннего кольца, как ее обычно называли: эти линии образовывали в центре города петлю, – обстоятельство, которым так выгодно для себя воспользовался Каупервуд при постройке городской уличной сети в Чикаго и которое нанесло такой ущерб его конкурентам и заставило их ополчиться против него. Эти лондонские линии первой подземной железной дороги в мире, очень скверно оборудованные и до сих пор пользовавшиеся паровой тягой, фактически охватывали и пересекали все главные деловые центры. Таким образом, они являлись решающим звеном во всей подземной сети Лондона. Они шли параллельно друг другу примерно на расстоянии мили, смыкаясь концами, чтобы поезда той и другой линии могли совершать сквозные рейсы, и обслуживали весь район от Кенсингтона и Паддингтонского вокзала на западе, вплоть до Олдгейта близ Английского банка на востоке. Таким образом, все главные улицы, деловой центр, кварталы, где находились магазины, театры, самые крупные и роскошные отели, вокзалы и здания парламента – все было охвачено этими линиями.

Сиппенс очень быстро выяснил, что эти линии при существующем скверном оборудовании и неумелой эксплуатации едва окупают расходы на их содержание, но что их, безусловно, можно сделать гораздо более доходными, ибо, если не считать омнибусов, никакого иного удобного сообщения между всеми этими районами не было.

Устаревшая система паровой тяги на подземных железных дорогах вызывала все больше и больше неудовольствия у публики, а кроме того, в среде молодых финансистов, интересовавшихся строительством подземки, явно наблюдалось стремление переоборудовать линии, пустить электрические поезда – словом, поставить дело на современную ногу. Одним из наиболее влиятельных лиц в этом небольшом меньшинстве был некий лорд Стэйн, крупный акционер Районной подземной дороги и весьма видная фигура в высшем лондонском свете. Сиппенс слышал о нем еще от Каупервуда.

Получив от Сиппенса длинное письмо с подробным изложением всех обстоятельств, Каупервуд воодушевился. Эта возможность использовать центральную петлю, если взяться за дело сейчас же и получить концессию или акты на постройку веток, даст ему как раз то, о чем он мечтал, – сосредоточит в его руках управление сетью и тем самым обеспечит ему руководство всей будущей системой подземных дорог.

Однако деньги на все это надо выкладывать только из собственного кармана – ниоткуда больше ему их не добыть! Ведь в это дело надо вогнать не меньше ста миллионов долларов! Вряд ли он сможет сейчас увлечь кого-нибудь своей идеей и получить таким образом финансовую поддержку, тем более что ныне действующие лондонские линии едва окупают себя. Отважиться на такое предприятие в настоящий момент, конечно, дело крайне рискованное. Тут надо все предусмотреть и прежде всего пустить в ход очень умелую, ловко состряпанную и широко поставленную рекламу, которая представила бы его в самом выгодном свете.

Каупервуд мысленно перебирал в памяти всех крупных американских капиталистов, все их учреждения и банки – в особенности на востоке, – где он, опираясь на свои прежние сделки, мог бы прощупать почву. Им надо внушить, что он на этом деле стремится получить отнюдь не какие-то чрезмерные прибыли, а доверие и признание. Потому что Беренис, конечно, права: это последнее и самое крупное из всех его финансовых начинаний – если, разумеется, из этого что-нибудь выйдет! – должно носить более благопристойный характер, чем все его прежние авантюры, оно должно помочь ему загладить все старые грехи и мошенничества.

В глубине души он, признаться, не собирался совсем отказываться от тех трюков, к которым прибегал при организации и захвате чикагской железнодорожной сети. А так как его приемы были, конечно, не столь широко известны в Англии, как у него на родине, он более чем когда-либо рассчитывал на возможность учредить несколько акционерных компаний – для каждого отдельного участка, для каждой ветки вновь проектируемой или требующей переоборудования подземной сети; доверчивая публика все равно раскупит эти «разводненные» акции. Так только и можно делать дела! Публике всегда можно всучить что угодно, если только внушить ей, что дело сулит верный и постоянный доход. Все, конечно, зависит от репутации, солидности и рентабельности предприятия, что может быть достигнуто при помощи надлежащих связей. Решив теперь же предпринять кое-какие шаги, Каупервуд послал телеграмму Сиппенсу с изъявлением благодарности и приказом оставаться в Лондоне впредь до дальнейших распоряжений.

Между тем к Беренис приехала мать, и они временно обосновались в Чикаго по-семейному. Беренис и Каупервуд, каждый по-своему, посвятили ее в последнее знаменательное событие, которое должно было сблизить всех троих и внести, по-видимому, немало волнений в их жизнь. Хотя миссис Картер, разумеется, всплакнула немножко после объяснения с Беренис, сокрушаясь, по обыкновению, о своем прошлом, которое, как она не без основания полагала, было главной причиной, толкнувшей ее дочь на такой рискованный шаг, – однако она была вовсе не так уж убита этим, как ей казалось в минуты угрызения совести. Ведь Каупервуд все-таки видный, влиятельный человек, а кроме того, он сам сказал ей, что Беренис не только получит по завещанию значительную часть его капитала, но, если Эйлин умрет или если она когда-нибудь согласится дать ему развод, он, безусловно, женится на Беренис. А пока пусть все остается по-прежнему: он друг миссис Картер и опекун ее дочери. И что бы там ни случилось, какие бы сплетни ни возникали на их счет, этой версии надо держаться. Конечно, придется до крайности сузить круг знакомых и вести возможно более незаметный образ жизни. Как они с Беренис устроят свою личную жизнь – это уже их дело, но они никогда не будут ни путешествовать в одном поезде или на одном пароходе, ни останавливаться в одном отеле.

В Лондоне все, конечно, будет значительно проще; а если к тому же все сложится хорошо и удастся связаться кое с кем из высоких финансовых кругов, тогда можно будет с помощью Беренис и ее матери принимать этих финансовых магнатов и расположенных к нему дельцов у себя дома, ибо Каупервуд считал, что миссис Картер сумеет создать такую домашнюю обстановку, которая будет вполне соответствовать положению почтенной богатой вдовы, путешествующей с дочерью.

Беренис – а ведь она, в сущности, и придумала все – очень увлеклась этой затеей. И даже миссис Картер, забыв о том, что Каупервуд только что казался ей безжалостным эгоистом, который никогда не поступится ничем и думает только о своих личных удобствах, слушая его, почти готова была поверить, что все устраивается как нельзя лучше. Беренис очень деловито сообщила ей о своих новых взаимоотношениях с Каупервудом.

– Я очень люблю Фрэнка, мама, – сказала она. – И я хочу жить так, чтобы быть с ним как можно больше. Он никогда не пытался склонить меня к тому, чтобы вступить с ним в связь, – ты знаешь. Я пришла к нему сама и сама предложила. Мне, видишь ли, уже давно казалось, что это как-то нечестно – с тех самых пор, как ты мне призналась, что мы живем на его деньги. Ну как же так – все брать и ничего не давать взамен? А потом я оказалась такой же трусихой, как когда-то была ты, слишком избалованной и неприспособленной, чтобы решиться жить, не имея никаких средств к существованию, – а ведь так бы оно и было, если бы он нас оставил.

– Ах, я знаю, ты права, Беви! – жалобным тоном перебила ее мать. – Пожалуйста, не вини меня. Я и без того мучусь беспрестанно. Прошу тебя, не вини! Ведь я всегда думала только об одном – о твоем будущем.

– Ну полно, мама, полно! – смягчившись, утешала ее Беренис, которая все-таки любила мать и прощала ей все ее заблуждения и безрассудства. Правда, когда Беренис была еще девчонкой, школьницей, она несколько свысока относилась к своей матери, к ее суждениям и вкусам; но, узнав все, она стала смотреть на нее совсем другими глазами: не то чтобы она полностью оправдывала мать, нет, но она прощала и жалела ее. Теперь она уже не разговаривала с ней пренебрежительно-снисходительным тоном, а, наоборот, старалась быть ласковой, внимательной, словно желая утешить ее, заставить забыть все обиды, которые выпали на ее долю.

Поэтому и сейчас Беренис говорила с ней ласково и мягко.

– Ты вспомни, мама, – продолжала она, – ведь я все-таки пыталась пробиться собственными силами и очень быстро поняла, что никак не подготовлена к жизни и мне просто не преодолеть тех препятствий, с которыми мне пришлось бы столкнуться. Меня чересчур холили, берегли. И я в этом не виню ни тебя, ни Фрэнка. Но какая у меня может быть будущность, особенно здесь, в нашей стране? Поэтому я и решилась, и, по-моему, это лучшее, что я могла сделать, – соединить свою жизнь с жизнью Фрэнка, потому что это единственный человек, который может мне помочь по-настоящему.

Миссис Картер, соглашаясь, кивала головой и смотрела на Беренис с грустной улыбкой. Она знала, что ей ничего другого не остается, как подчиниться всему, что ни вздумает Беренис. У нее нет собственной жизни, нет и не может быть никаких средств к существованию – она целиком зависит от своей дочери и Каупервуда.

Глава XII

Спустя некоторое время после того, как все было переговорено и достигнуто полное взаимопонимание и согласие, Каупервуд и Беренис с матерью отправились в Нью-Йорк. Дамы поехали вперед, а следом за ними вскоре выехал и Каупервуд. В Нью-Йорке он намеревался прощупать почву и выяснить, кто из американских предпринимателей мог бы заинтересоваться крупным капиталовложением, а кроме того, предполагал связаться с какой-нибудь международной маклерской фирмой, которая позаботилась бы о том, чтобы эти лондонские дельцы с их предложением насчет линии Чэринг-Кросс снова обратились к нему, – словом, сделать так, чтобы никому и в голову не пришло, будто он сам интересуется этим.

Конечно, у него были и свои нью-йоркские и лондонские маклеры и комиссионеры: Джеркинс, Клурфейн и Рэндолф, но в таком важном и многообещающем деле он не мог на них вполне положиться. Джеркинс, главная фигура в американском отделении фирмы, хоть и очень ловкий и весьма полезный субъект, слишком уж заботился о собственных интересах, а кроме того, не всегда умел держать язык за зубами. Однако обращаться в незнакомую маклерскую контору тоже было небезопасно. Могло, пожалуй, выйти еще хуже. В конце концов Каупервуд решил, что самое разумное – подослать какого-нибудь верного человека к Джеркинсу и намекнуть ему, что недурно было бы, чтобы Гривс и Хэншоу попытались еще раз обратиться к Каупервуду.

И тут он вспомнил, что среди рекомендательных писем, которые Гривс и Хэншоу вручили ему при первом свидании, было письмо от некоего Рафаэля Коула, когда-то довольно крупного нью-йоркского банкира, который теперь отошел от дел. Несколько лет тому назад Коул пытался заинтересовать его нью-йоркским транспортом, но Каупервуд в то время был так поглощен своими чикагскими делами, что не имел возможности подумать об этом предложении. Тем не менее у него сохранились дружеские отношения с Коулом, и тот впоследствии вошел пайщиком в кое-какие из его чикагских предприятий.

Хорошо бы привлечь Коула с его капиталом к этой лондонской затее, да, пожалуй, через него можно будет подтолкнуть и Джеркинса и заставить тем самым Гривса и Хэншоу повторить свое предложение. Он решил пригласить Коула на ужин к себе на Пятую авеню, кстати, и Эйлин представится случай выступить в роли хозяйки. Таким образом, он и Эйлин доставит удовольствие, и на Коула произведет впечатление примерного супруга, ибо Коул – человек консервативных взглядов. Ведь для того, чтобы преуспеть в этой лондонской затее, нужно непременно создать такой респектабельный фон, чтобы исключить возможные нападки. Вот и Беренис тоже перед самым отъездом в Нью-Йорк сказала ему: «Не забудь, Фрэнк, чем больше ты будешь проявлять внимания и предупредительности к Эйлин на людях, тем лучше будет для всех нас!..» И она так посмотрела на него своими синими глазами, что ему показалось, словно в этом взоре скрывается вся извечная женская мудрость.

Итак, по дороге в Нью-Йорк Каупервуд, помня наставления Беренис, послал Эйлин телеграмму, извещая ее о приезде. И тут же в связи с Эйлин он вспомнил о некоем Эдварде Бингхэме, агенте по распространению акций, человеке светском, который когда-то часто к нему наведывался и который наверняка сумеет раздобыть ему кое-какие сведения об этом субъекте Толлифере.

Таким образом, составив себе дорогой полную программу действий и приехав в Нью-Йорк, Каупервуд прежде всего позвонил Беренис на Парк-авеню, в тот самый особняк, который он когда-то подарил для нее ее матери. Условившись, что он приедет попозже, он позвонил Коулу, а затем к себе в контору, в отель «Нэзерлэндс», где, справившись о разных делах, узнал между прочим, что Бингхэм уже интересовался, когда ему можно будет повидать Каупервуда. Вслед за этим он отправился к себе домой в весьма приподнятом настроении, – совсем не тот человек, которого видела Эйлин несколько месяцев тому назад.

Когда он вошел к ней в спальню, она сразу по его походке, по его глазам поняла, что он чем-то очень доволен и готовит ей приятный сюрприз.

– Ну, как ты тут поживаешь, моя дорогая? – весело осведомился он – давно уже он не был с ней так приветлив. – Надеюсь, ты получила мою телеграмму?

– Да… – спокойно, но в то же время несколько насторожившись, отвечала Эйлин. И тут же украдкой поглядела на него с любопытством, ибо в ее чувстве к Каупервуду было столько же любви, сколько и ненависти.

– А! Детективные романы почитываешь! – заметил он, заглядывая в книжку на столике у ее кровати и мысленно сравнивая ее ограниченные интересы с кругозором Беренис.

– Да, – с раздражением отрезала Эйлин. – А по-твоему, мне что читать? Библию? Или, может, твои ежемесячные финансовые отчеты? Или каталоги твоих коллекций?

Она была возмущена и оскорблена до глубины души: за все время своих чикагских передряг он не удосужился написать ей ни слова.

– Сказать тебе по правде, дорогая, – продолжал он все так же мягко и невозмутимо, – я столько раз собирался написать тебе, но просто руки не поднимались, до такой степени я был всем этим замучен. Я правду тебе говорю. А потом, я был почти уверен, что ты читаешь газеты. Ну а там все это было расписано. Да! Я получил твою телеграмму. И очень был тронут. Чрезвычайно. Мне казалось, что я ответил. Я хорошо помню, что собирался ответить. – Он говорил о сочувственной и ободряющей телеграмме, которую Эйлин послала ему на другой день после его скандального провала с концессией в Чикагском муниципалитете.

– Хватит, – сухо перебила его Эйлин. – Допустим, ты собирался. Ну что еще ты можешь сказать? – Было одиннадцать часов утра, а она только принималась за свой туалет.

Он обратил внимание на белоснежный воздушный капот – это был ее излюбленный цвет, он так хорошо оттенял ее пышные рыжие волосы, которыми Каупервуд когда-то восхищался. Он заметил, что она густо напудрена. И с грустью подумал, что ей без этого теперь уж не обойтись и что ей, наверное, это еще более грустно. Время! Время! Это его безостановочная разрушительная работа. Она стареет, стареет, стареет! И ничего не может с этим поделать, только огорчается, потому что она прекрасно знает, как он ненавидит эти страшные признаки старости у женщин, хотя он никогда не говорил ей об этом и даже делал вид, что не замечает их.

Ему было жаль ее, и он старался говорить с ней поласковее. Глядя на нее, он думал, что ведь Беренис, в сущности, относится к ней без всякого предубеждения, так почему бы ему не поддержать видимость примирения с Эйлин и не повезти ее за границу? Конечно, не обязательно, чтобы она ехала с ним, но примерно в это же время – так, чтобы создалось впечатление, что его супружеская жизнь течет вполне благополучно. Ну, пусть даже она поедет с ним, на одном пароходе, – может быть, к тому времени удастся заполучить этого Толлифера или еще кого-нибудь и в какой-то мере сбыть ее с рук. И пожалуй, было бы даже желательно, чтобы этот человек, который возьмется развлекать ее, был при ней не только здесь, но и последовал за ней за границу, чтобы она там не мешала ему с Беренис.

– А что ты сегодня думаешь делать вечером? – любезно осведомился он.

– Ничего особенного, – холодно ответила она, чувствуя по его вкрадчивому тону, что он чего-то от нее домогается, но чего именно, она не могла догадаться. – А ты что, думаешь здесь пожить некоторое время?

– Да, поживу немного. Во всяком случае, буду наезжать. У меня появились кое-какие планы. Может быть, мне придется ненадолго съездить за границу, я вот и хотел с тобой об этом поговорить. – Он замолчал, не зная, как продолжать разговор. Все было так сложно и трудно. – И потом, я попросил бы тебя помочь мне принять кое-кого, пока я здесь. Ты ничего не имеешь против?

– Нет, – коротко отвечала она, чувствуя, что все это не имеет никакого отношения к ней лично. Мысли его где-то далеко, он вовсе не думает о ней даже сейчас, после того как они столько времени не виделись. И вдруг ее охватила страшная усталость: что толку говорить с ним, упрекать его?!

– Не пойти ли нам сегодня вечером в оперу? – предложил он.

– Ну что ж. Если ты хочешь… – Как бы то ни было, а все-таки это утешение, что вот он, хоть и ненадолго, здесь, с нею.

– Конечно, хочу… И именно с тобой! – отвечал он. – В конце концов, ведь ты моя жена. И ты здесь хозяйка. И как бы ты сейчас ко мне ни относилась, мы должны держать себя так, чтобы люди думали, что у нас все благополучно. Повредить это никому из нас не повредит, а помочь может обоим. Видишь ли, Эйлин, – дружески продолжал он, – после всех этих историй в Чикаго мне теперь остается одно из двух: либо бросить все дела в наших краях и удалиться на покой, что мне, по правде сказать, вовсе не улыбается, либо попробовать заняться чем-то совсем в другом роде и где-нибудь подальше отсюда. Мне, знаешь, что-то совсем не хочется умирать заживо.

– Это ты-то – умирать заживо? – иронически глядя на него, воскликнула Эйлин. – Действительно, похоже на тебя! По-моему, ты любого мертвеца не только на ноги поставишь, но он у тебя еще побежит вскачь.

Каупервуд улыбнулся.

– Ну, так или иначе, – продолжал он, – пока я слышал лишь о двух более или менее интересных возможностях: это предполагаемая постройка метрополитена в Париже, что меня не очень привлекает, и затем… – Тут он умолк и задумался, а Эйлин внимательно смотрела на него и глазам своим не верила: неужели это был не сон? – … и нечто в этом же роде в Лондоне… Так вот я и думаю: хорошо бы туда поехать и посмотреть на месте, как у них там обстоит дело с подземкой.

Не успел он договорить, как Эйлин, сама не зная почему, – может быть, тут было нечто вроде телепатии или гипноза, – внезапно оживилась и просияла, словно почувствовав что-то неожиданно интересное для себя.

– А что! – сказала она. – Мне кажется, это довольно заманчивая перспектива. Но если ты действительно собираешься заняться новым делом, надеюсь, на этот раз ты постараешься оградить себя заранее от всяких неприятностей и скандалов. А то ведь, за что бы ты ни взялся, сейчас же впутываешься в какую-нибудь ужасную историю – то ли ты сам их устраиваешь, то ли они возникают сами собой.

– Н-да, – продолжал Каупервуд, не обращая внимания на ее последние слова, – так вот я думаю, если мне ничего более заманчивого не подвернется, я, пожалуй, попробую прощупать почву в Лондоне. Одно только неприятно: я слышал, что англичане очень недоброжелательно относятся ко всяким американским предприятиям. А если это так, то вряд ли мне удастся там зацепиться, особенно после этого дурацкого скандала в Чикаго.

– Ну! Чикаго! – пренебрежительно воскликнула Эйлин, сразу готовая встать на защиту Каупервуда. – Стоит на это обращать внимание! Да всякий здравомыслящий человек прекрасно знает, что эти чикагские дельцы – сущие шакалы, готовые разорвать кого угодно. По-моему, Лондон – самое подходящее место, если ты действительно думаешь взяться за что-то новое. Только ты непременно должен обо всем договориться заранее, чтобы не было потом таких неожиданностей, как с этой концессией в Чикаго. Мне всегда казалось, Фрэнк, – продолжала Эйлин, решившись высказаться откровенно (не для того, чтобы подольститься к нему, а потому, что ее долголетняя жизнь с ним давала ей на это право), – что ты чересчур пренебрегаешь мнением других людей. Кто бы они ни были – не важно, – для тебя они просто не существуют! Вот отсюда и возникают все распри, и они у тебя всегда будут, если ты не пересилишь себя и не будешь повнимательнее к людям. Конечно, я не знаю, какие у тебя там планы, но я уверена, что если ты сейчас возьмешься за новое дело и будешь хоть немного считаться с людьми, тебе с твоей изобретательностью, твоим умением убедить всякого, когда ты захочешь, нечего бояться никаких препятствий, ты можешь горы свернуть. – И она замолчала, выжидая, что он ей ответит.

– Очень признателен тебе, – промолвил он. – Может быть, ты и права. Не знаю. Во всяком случае, я всерьез подумываю об этой лондонской подземке.

Эйлин, чувствуя, что он уже, несомненно, что-то решил, заговорила снова:

– Конечно, что касается наших с тобой отношений, я прекрасно вижу, что я тебе совершенно не нужна, и не буду нужна, это дело конченое. Это я теперь поняла. Но я знаю и чувствую, что я все-таки что-то значила в твоей жизни, и хотя бы из-за одного этого – вспомнить только, что мне пришлось перенести с тобой в Филадельфии и в Чикаго! – ты не можешь так просто выкинуть меня, как ненужную рухлядь. Это было бы слишком несправедливо! И вряд ли ты от этого что-нибудь выиграл бы. Я всегда считала и считаю, что хотя бы для виду ты должен относиться ко мне прилично. Неужели ты не можешь оказывать мне хоть немножко внимания и не оставлять меня здесь в полном одиночестве? Подумать только: неделю за неделей, месяц за месяцем совершенно одна, а от тебя – ни слова, ни одного письма…

И тут он опять – в который раз – увидел, как глаза ее наливаются слезами и она, задыхаясь, стискивает губы, стараясь подавить рыдания. Она отвернулась, не в силах больше говорить. И в ту же минуту Каупервуд понял: Эйлин готова пойти на уступки, а это как раз то, о чем он мечтал с тех пор, как к нему пришла Беренис. Да, несомненно, Эйлин сдается, но на каких условиях с ней можно будет сговориться, это он еще не совсем ясно себе представлял.