Читать книгу "Финансист. Титан. Стоик"

Глава XXXIV

В то время как Каупервуд и Беренис осматривали старинные английские соборы, Эйлин с Толлифером наслаждались сутолокой парижских кафе, модных магазинов и разных увеселительных заведений.

Как только Толлифер удостоверился в том, что Эйлин собирается в Париж, он тотчас же выехал из Лондона и, опередив ее на сутки, подготовил к ее приезду целую программу самых разнообразных развлечений, с помощью которых он надеялся задержать ее здесь. Он знал, что Эйлин не первый раз в столице Франции, что в прежние годы, когда Каупервуду самому было приятно доставить ей удовольствие, он возил ее по всяким модным курортам, она побывала с ним во многих городах Европы. Эйлин часто вспоминала об этой счастливой поре своей жизни, и здесь эти воспоминания вставали перед ней на каждом шагу.

Однако в обществе Толлифера ей не приходилось скучать. Вечером в день приезда он зашел к ней в отель «Ритц», где она остановилась со своей горничной. Эйлин была несколько растеряна и втайне недоумевала: зачем она, собственно, сюда приехала? Конечно, ей хотелось съездить в Париж, но ведь она мечтала поехать с Каупервудом. Правда, на этот раз у нее не было никаких оснований сомневаться в том, что супруг ее действительно занят по горло – он так много рассказывал ей о своей лондонской затее, и об этом столько шумели в прессе. Как-то раз она встретила Сиппенса в вестибюле отеля «Сесил», и он, захлебываясь от восторга, стал рассказывать ей обо всех этих запутанных делах, которыми сейчас поглощен Каупервуд.

– Да если он доведет это дело до конца, миссис Каупервуд, он прямо весь город перевернет! – сказал Сиппенс. – Боюсь только, как бы патрон не слишком заработался, – добавил он, хотя, сказать по правде, если он чего-нибудь и боялся, так отнюдь не этого. – Ведь он уже не так молод… Но знаете, по-моему, с годами ум его стал еще острее, а сам он сделался еще проворнее.

– Да, знаю, знаю! – отвечала ему Эйлин. – Что бы вы мне ни сказали о Фрэнке, это для меня не новость. Такой уж это человек, у него всегда будут дела, пока в могилу не ляжет.

Этот разговор с Сиппенсом несколько успокоил Эйлин: разумеется, он говорил правду, – и все-таки в душе у нее шевелилось подозрение, что у Каупервуда наверняка есть какая-то женщина… может быть, это Беренис Флеминг. Но кто бы там ни был, она, Эйлин, – миссис Фрэнк Каупервуд. Она утешалась сознанием, что где бы и когда бы ни произнесли ее имя, все оборачивались и с интересом смотрели на нее: в магазинах, отелях, ресторанах. А потом еще этот Брюс Толлифер… Едва только она приехала, и уже он тут как тут, красивый, обаятельный.

– А вы все-таки послушались моего совета! – весело сказал он, входя к ней в номер. – Ну, теперь, раз уж вы здесь, я беру на себя полную ответственность за вас. Если вы в настроении, извольте немедленно одеваться к ужину. Я пригласил кое-кого из друзей, и мы хотим отпраздновать ваш приезд. Вы знаете Сидни Брэйнерда из Нью-Йорка?

– Да, – отвечала Эйлин в полном смятении чувств. Она знала понаслышке, что Брэйнерды – люди очень богатые и с видным общественным положением. Миссис Брэйнерд, сколько она могла припомнить, это Мэриголд Шумэкер из Филадельфии.

– Миссис Брэйнерд сейчас здесь, в Париже, – продолжал Толлифер. – Она и еще кое-кто из ее друзей ужинают с нами сегодня у «Максима». А потом мы поедем к одному презабавному аргентинцу. Он вам очень понравится, я уверен. Вы как думаете, через час вы будете готовы? – И он повернулся на каблуках с видом человека, который предвкушает очень весело провести вечер.

– Безусловно! – смеясь, отвечала Эйлин. – Но если вы хотите, чтобы я успела, вы должны сию же минуту уйти.

– Превосходно! – отвечал Толлифер. – Удаляюсь! Мне бы хотелось видеть вас во всем белом, если у вас есть, и с темно-красными розами. Вы будете просто ослепительны!

Эйлин даже вспыхнула от такой фамильярности. Какой, однако, самоуверенный этот кабальеро!..

– Хорошо, надену, – задорно улыбнувшись, отвечала она. – Если только мне удастся найти это платье.

– Великолепно! Итак, я возвращаюсь за вами ровно через час. А пока – до свидания!

Он поклонился и исчез. Одеваясь, Эйлин снова и снова задавала себе вопрос – как объяснить это внезапное, настойчивое и самоуверенное ухаживание Толлифера? По всему видно, что он не без денег. Но с такими прекрасными связями и знакомствами… чего он, собственно, добивается от нее? И почему эта миссис Брэйнерд принимает участие в вечеринке, которая устраивается, по-видимому, не ради нее? Но, как ни смущали ее все эти противоречивые мысли, все-таки дружба с Толлифером – какие бы у него там ни были виды – прельщала и радовала ее. Если даже это просто расчетливый авантюрист, домогающийся денег, как и многие другие, то, во всяком случае, он очень умен, прекрасно держит себя, и потом у него столько изобретательности по части всевозможных развлечений и такие возможности, каких ни у кого из тех, с кем она встречалась последние годы, и в помине не было. Все это были такие неинтересные люди, и их манеры иной раз страшно раздражали ее.

– Готовы? – весело воскликнул Толлифер, входя к ней ровно через час и окидывая взглядом ее белое платье и темные розы у пояса. – Если мы сейчас выедем, мы будем как раз вовремя. Миссис Брэйнерд приедет со своим приятелем – греком, молодым банкиром. А ее подруга миссис Джуди Торн – я, правда, ее не знаю – приведет с собой настоящего арабского шейха Ибрагима Аббасбея, который бог ведает зачем приехал сюда в Париж. Но хорошо, что он хоть говорит по-английски. И грек тоже.

Толлифер был несколько возбужден и держал себя в высшей степени непринужденно. Он важно разгуливал по комнате, опьяненный сознанием, что вот наконец-то он снова чувствует себя по-настоящему в форме. Он очень насмешил Эйлин, когда вдруг ни с того ни с сего начал возмущаться меблировкой ее номера.

– Вы только посмотрите на эти портьеры! Вот на всем этом они здесь и наживаются! А сейчас, когда я поднимался в лифте, он весь скрипел. Представьте себе что-нибудь подобное в Нью-Йорке! И ведь именно такие люди, как вы, и дают им возможность грабить.

– Разве здесь так уж плохо? – чувствуя себя польщенной, улыбнулась Эйлин. – А я, признаться, даже не обратила внимания. Да и где, собственно, можно было бы еще остановиться?

Он ткнул пальцем в шелковый абажур напольной алебастровой лампы на высокой ножке.

– Смотрите, винное пятно! А вот кто-то тушил сигареты об этот так называемый гобелен. И я, знаете, не удивляюсь!

Эйлин очень забавляла эта истинно мужская придирчивость.

– Да полно вам, – смеясь, сказала она. – Мы могли бы попасть в какую-нибудь гостиницу, где во сто раз хуже. И, знаете, мы заставляем ждать ваших гостей.

– Да, верно. Интересно, пробовал ли когда-нибудь этот шейх наше американское виски? Вот мы сейчас это узнаем!

Ресторан «Максим» в 1900 году. Навощенные до зеркального блеска черные полы отражают красные, как в помпейских домах, стены, позолоченный потолок и переливающиеся огни трех огромных хрустальных люстр с бесчисленными подвесками. Массивные входные двери и еще дверь в глубине; все остальное пространство вдоль стен уставлено диванчиками, обитыми красновато-коричневой кожей, и перед каждым – маленький уютный столик, сервированный для ужина. Интимная, типично французская атмосфера, – она словно завладевает вашими чувствами, рассудком и погружает вас в сладостное забытье, которого все жаждут, все ищут в наши дни и обретают только в одном-единственном месте – в Париже. Едва только вы входите – вы сразу переноситесь в какой-то блаженный мир видений: лица, типы, костюмы, пестрая сутолока, смешение всех национальностей, пышный парад богатства, славы, титулов, могущества, власти – и все это туго затянуто в привычную, традиционную форму светских условностей, кичится ими и вместе с тем жаждет освободиться от них. Потому-то и стекается сюда эта роскошная публика, ибо здесь, не нарушая светской благопристойности, она может вдосталь насладиться непристойным зрелищем – главной приманкой программы светских увеселений.

Эйлин, замирая от восторга, с любопытством смотрела на всю эту публику, чувствуя, что и на нее тоже смотрят. Как, собственно, и предвидел Толлифер, друзья его несколько запаздывали.

– Наверное, этот шейх плутает где-нибудь, он первый раз в Париже, – сказал он.

Но через несколько минут появились обе пары – миссис Брэйнерд со своим греком и миссис Торн со своим арабом. Шейх привлек всеобщее внимание, по столикам пронесся шепот, послышались возгласы, – ему смотрели вслед, оборачивались. Толлифер с важным видом принялся командовать полудюжиной официантов, которые, как мухи, кружили вокруг стола.

Шейх, к великому удовольствию Толлифера, сразу устремился к Эйлин. Ее округлые формы, золотистые волосы и белая кожа пленили его сильнее, чем тонкая и менее пышная грация миссис Брэйнерд или миссис Торн. Он никого не замечал, кроме Эйлин, и, усевшись подле нее, стал атаковать ее учтивейшими расспросами. Откуда она приехала? А ее супруг – он, наверное, тоже миллионер, как и все американцы? Не подарит ли она ему на память одну из своих роз? Ему так нравится этот темно-красный цвет! Была ли она когда-нибудь в Аравии? Ей бы, наверное, понравилась кочевая жизнь бедуинов. Аравия необычайно красивая страна!

Эйлин, чувствуя на себе пристальный взгляд его пылающих черных глаз, поглядывала на его смуглое лицо с длинным горбатым носом и красиво подстриженной холеной бородкой – и сладко робела. Представить себя возлюбленной такого человека… Что сталось бы с ней, если бы она действительно поехала в Аравию и попала в лапы такого чудовища? И хотя она улыбалась и отвечала на все его вопросы, ей было приятно чувствовать, что Толлифер и его друзья – здесь, рядом, несмотря на то что их насмешливые взгляды немножко задевали ее.

Шейх Ибрагим, выяснив, что она пробудет в Париже несколько дней, просил разрешения нанести визит… Он привез свою лошадь на парижские скачки, на Большой приз. Миссис Каупервуд должна непременно пойти с ним, поглядеть на его лошадку. А потом, может быть, они где-нибудь поужинают вместе. Она, конечно, остановилась в отеле «Ритц»? А-а… а он… у него особняк на улице Сайд, около Булонского леса.

Во время этой сцены Толлифер всеми силами старался очаровать Мэриголд, а та, кокетничая, подшучивала над его романом с Эйлин, хотя характер их отношений был для нее совершенно очевиден.

– Скажите, Брюс, – поддразнивала она его, – что же нам теперь, бедняжкам, останется делать, раз вы завели себе такую необъятно пышную пассию?

– Если речь идет о вас, вам стоит только шепнуть мне, и я к вашим услугам. Не могу похвастаться, чтобы меня так уж сильно осаждали.

– Вот как! Неужели бедняжка так одинок?

– Да, одинок. И больше, чем вы можете предположить, – самым серьезным тоном отвечал он. – А как же насчет вашего супруга? Он ничего не будет иметь против постороннего вмешательства?

– Ну, об этом можно не беспокоиться, – отвечала она, улыбаясь и подзадоривая его. – Просто он подвернулся мне прежде, чем я встретилась с вами. А кстати, ну-ка, напомните, сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– Да немало. А кто виноват? Но скажите мне, что это за разговоры о вашей яхте?

– Ах, это о моем капитане? Клянусь вам, просто шкипер на жалованье. Не хотите ли отправиться со мной в кругосветное плавание?

Толлифер почувствовал себя в затруднительном положении. В кои-то веки ему подвернулся такой случай, то, о чем он мечтал всю жизнь, но сейчас он никак не мог этим воспользоваться – потому что, если он откажется от взятого на себя обязательства, все его благополучие сразу кончится.

– Охотно, – сказал он, посмеиваясь, – надеюсь, вы не завтра отплываете?

– О нет!

– Но если это серьезно, то смотрите берегитесь!

– Уверяю вас, никогда в жизни я не была более серьезна! – отвечала она.

– Посмотрим. Во всяком случае, обещайте позавтракать со мной как-нибудь на этой неделе. Хорошо? А потом мы с вами прокатимся по Тюильри.

Подали счет, Толлифер расплатился, и они уехали.

Полночь. У Сабиналя. Как всегда полным-полно народу. Рулетка. Карты. Танцы. Оживленные группы и томно уединяющиеся парочки. Сабиналь сам вышел приветствовать Толлифера и его друзей и предложил расположиться в его собственных апартаментах до часу ночи, пока не приедет труппа русских танцовщиц и певцов.

У Сабиналя была недурная коллекция драгоценных камней, средневекового итальянского стекла и серебра, редких восточных тканей самой необычной расцветки. Но гораздо более сильное впечатление, чем все его коллекции, которые он показывал как бы между прочим, с очаровательной небрежностью, производил он сам: вкрадчивая, похожая на Мефистофеля, загадочная личность, от которой словно исходил какой-то магнетический ток, странная неуловимая сила, действующая как наркотик. Он перевидал за свою жизнь столько интересных людей, бывал в таких любопытнейших местах. Осенью он намерен отправиться в путешествие. Закроет на время свой особняк и уедет на Восток собирать всякие редкости, которые потом перепродаст частным коллекционерам. Такие поездки приносят ему недурной доход!

Сабиналь прямо обворожил Эйлин, да и всех остальных. Ей ужасно понравился этот особнячок. Тем более что Толлифер никому из них не обмолвился ни словом о коммерческих началах этого интимного заведения. Разумеется, он потом пошлет чек Сабиналю, но они-то все ушли в полной уверенности, что Сабиналь – просто его близкий друг!

Глава XXXV

Толлифер еще раз почувствовал всю важность возложенного на него поручения, получив на третий день после приезда Эйлин две тысячи долларов из парижского отделения Центрального нью-йоркского кредитного общества, которое еще в Нью-Йорке рекомендовало ему, как только он устроится, сообщить свой адрес их лондонскому и парижскому отделениям.

С Эйлин все обстояло как нельзя лучше. Она явно была расположена к нему. Когда он часов через пять после их визита к Сабиналю позвонил ей по телефону и предложил пойти куда-нибудь позавтракать, он безошибочно мог заключить по ее тону, что она рада его звонку. Ее и в самом деле радовала эта дружеская близость с человеком, который, по всей видимости, действительно интересовался ею. В некоторых отношениях он даже чем-то напоминал ей прежнего Каупервуда: такой энергичный, заботливый и такой веселый.

Толлифер, посвистывая, отошел от телефона. Он и сам теперь относился к Эйлин несколько теплее и сердечнее, чем в то время, когда еще только вступал в свои обязанности. Узнав ее ближе, он понял, что любовь Каупервуда была для нее всем в жизни и что ей нелегко примириться с такой утратой. Он и сам нередко бывал в удрученном состоянии – ведь ему тоже приходилось мириться со своим положением, и он искренне сочувствовал ей.

Накануне, у Сабиналя, когда Мэриголд и миссис Торн, как бы не замечая ее, болтали друг с дружкой, он ловил на ее лице беспомощное и растерянное выражение. Он даже ненадолго увел ее из-за этого к рулетке. Безусловно, опекать ее нелегко, однако это его обязанность, и от успеха в этом деле зависит все его будущее.

Но Боже, рассуждал он сам с собой: ведь ей надо похудеть по меньшей мере фунтов на двадцать. И одеться как следует. И научиться держать себя с людьми. Она слишком робка. Ей надо внушить уважение к самой себе, тогда и другие будут ее уважать. «Если я не сумею этого сделать, мне от нее будет больше вреда, чем пользы, сколько бы мне ни платили».

Толлифер, если ему чего-нибудь хотелось, умел добиваться своего. Он решил и сейчас не откладывать дела в долгий ящик. Задавшись целью воздействовать на Эйлин и полагая, что успех этого дела в значительной степени зависит от собственной его изящной внешности, он надел свой лучший костюм и постарался придать себе как нельзя более элегантный вид. Поглядев на себя в зеркало, он невольно усмехнулся: да разве можно сравнить его сейчас с тем жалким субъектом, каким он был всего полгода назад в Нью-Йорке. Розали Харриген, убогая комнатенка, его отчаянные попытки найти заработок…

Его квартира в Булонском лесу была всего в нескольких минутах ходьбы от отеля «Ритц». Когда он вышел из подъезда и зашагал по залитой утренним солнцем улице, всякий, глядя на него, сказал бы, что это беспечный парижанин, баловень судьбы. Он перебирал в уме разные модные ателье, парикмахерские и белошвейные мастерские, которым он рекомендует заняться Эйлин. Вот как раз здесь, рядом, за углом – Клодель Ришар. Надо отвести ее к Ришару! Пусть он внушит ей, что она должна сбросить – ну хотя бы – фунтов двадцать лишнего жиру. И тогда он придумает для нее такие туалеты, что все будут смотреть на нее, – она первая введет в моду новую модель Ришара! А вон там, на бульваре Осман, магазин Краусмейера. Его изящная обувь вне всякой конкуренции. Толлифер позаботился разузнать обо всем этом заранее. А на улице Мира – какие украшения, духи, какие драгоценности! А на улице Дюпон – знаменитые салоны красоты. И самый привилегированный из них – салон Сары Шиммель. Эйлин необходимо познакомиться с ней…

В летнем ресторане Наташи Любовской, откуда открывался вид на сад у собора Парижской Богоматери, за бокалом замороженного кофе и гоголь-моголем а-ля Суданов Толлифер посвящал Эйлин в тайны парижских вкусов и в новинки мод. Слышала ли она, что Тереза Бьянка, знаменитая испанская танцовщица, носит туфли от Краусмейера? А Франческа, младшая дочь герцога Толле, тоже покровительствует ему – она носит только его обувь. А знает Эйлин, какие чудеса по части восстановления женской красоты проделывает эта Сара Шиммель? И он приводил примеры, называл имена.

Они вместе отправились к Ришару, потом к Краусмейеру, потом к знаменитому парфюмеру Люти и оттуда зашли выпить чаю в кафе «Жермей». В девять вечера он заехал за ней и повез ее ужинать в «Кафе де Пари»; на ужин были приглашены известная американская опереточная дива Рода Тэйер и ее покровитель в этом сезоне бразилец Мелло Барриос, один из секретарей бразильского посольства, затем некая Мария Резштадт, родом не то из Венгрии, не то из Чехии. Толлифер познакомился с ней в одну из своих прежних поездок в Париж. Она была тогда женой главного представителя австрийской военной миссии во Франции. Как-то на днях Толлифер зашел в кафе «Маргери» и там неожиданно столкнулся с ней; она была со знаменитым Сантосом Кастро, баритоном французской оперы, который выступал сейчас с новой оперной звездой, американкой Мэри Гарден. Тут Толлифер узнал, что Мария Резштадт давно овдовела, и по всему видно было, что и Кастро ей порядком надоел. Если Толлифер свободен, она рада будет встретиться с ним. И так как она была неглупая женщина и по складу своего характера и по летам больше подходила Эйлин, чем его молодые приятельницы, Толлифер решил познакомить их.

Мария Резштадт сразу обворожила Эйлин. Внешность ее невольно приковывала к себе внимание. Высокая стройная фигура, гладко причесанные черные волосы, насмешливые серые глаза и ослепительный вечерний туалет, похожий на тунику из красного бархата, ниспадающую живописными складками. Полная противоположность Эйлин – никаких украшений, гладкие волосы, стянутые узлом на затылке, открытый лоб. В ее обращении с Кастро сквозило полнейшее равнодушие; казалось, она держит его около себя только потому, что он пользуется громкой известностью и все оборачиваются на них, где бы они ни появлялись. Она сразу начала рассказывать Эйлин и Толлиферу, что они с Кастро только что вернулись из путешествия по Балканам, и Эйлин была даже несколько потрясена такой откровенностью: Толлифер говорил ей, что Мария Резштадт и Кастро просто давние знакомые. Конечно, и за Эйлин водились грешки, но это было ее личное дело, это не мешало ей относиться с благоговением к прописным правилам светской морали. А вот эта женщина, такая спокойная, самоуверенная, по-видимому, вовсе не считается с этими правилами. Эйлин смотрела на нее, зачарованная.

– Вы знаете, – рассказывала мадам Резштадт, – на Востоке женщины – настоящие рабыни. Правда, правда! У них там только цыганки свободны, но у цыганок, конечно, нет никакого положения в обществе. А вот жены всяких сановников и титулованных людей – настоящие рабыни, живут в страхе и трепете перед своими мужьями.

Эйлин грустно улыбнулась.

– Пожалуй, это не только на Востоке… – сказала она.

И Мария Резштадт тотчас благоразумно согласилась с ней.

– Конечно, не только! – отвечала она. – У нас и здесь есть рабыни. А в Америке тоже? – И она блеснула своими ослепительно-белыми зубами.

Эйлин рассмеялась, подумав о своей рабской привязанности к Каупервуду. Но как же так? Почему эта женщина чувствует себя так независимо, живет как хочет, ни к кому не привязана, а если даже у нее и есть какая-нибудь привязанность, это не доставляет ей никаких мучений… А она, Эйлин… И ей очень захотелось познакомиться поближе с Марией Резштадт, чтобы научиться у нее этому спокойствию, равнодушию и пренебрежению ко всяким условностям.

Мадам Резштадт, со своей стороны, тоже, по-видимому, заинтересовалась Эйлин. Она расспрашивала ее о жизни в Америке, осведомилась, долго ли Эйлин пробудет в Париже, где она остановилась, и предложила встретиться на другой день и пойти куда-нибудь вместе пообедать. Эйлин с радостью ухватилась за это предложение.

Однако мысли ее беспрестанно возвращались к утренней прогулке с Толлифером, ко всем их бесчисленным походам по разным ателье и магазинам. Советы и рекомендации, которых она наслушалась во всех этих модных заведениях, открыли ей глаза: оказывается, она недостаточно следит за своей внешностью, она выглядит совсем не так, как ей подобает. Разумеется, ей постарались внушить, что это отнюдь не поздно исправить, и тут же рекомендовали доктора и массажистку. И теперь ей прописана диета и какой-то совершенно чудодейственный массаж. Говорят, она сделается неузнаваемой, преобразится. И все это придумал Толлифер. А с какой целью? Зачем ему это нужно? Она до сих пор не замечала, чтобы он позволял себе с ней какие-нибудь вольности. У них просто очень хорошие дружеские отношения. Эйлин никак не могла объяснить себе, что это значит. Ах, не все ли равно! Каупервуд живет своей жизнью и не обращает на нее ни малейшего внимания. Надо же и ей как-нибудь заполнить свою жизнь.

Вернувшись к себе в отель, Эйлин внезапно почувствовала приступ тоски – ах, если бы у нее был хоть один близкий человек на свете, с которым она могла бы поделиться всеми своими горестями, друг, которому она могла бы довериться, не опасаясь насмешек. Эта Мария Резштадт, как крепко она пожала ей руку, когда они прощались, – может быть, она и найдет в ней такого друга, какого ей недостает.

Десять дней, которые Эйлин предполагала пробыть в Париже, промелькнули так быстро, что она не успела и опомниться. И, сказать по правде, все складывалось так, что она сейчас никак не могла вернуться в Лондон. Поддавшись настояниям Толлифера, Эйлин отдала себя в руки целой армии опытных специалистов, которые должны были не только восстановить ее красоту, но и создать для нее подобающую оправу. Разумеется, на это требовалось время, но зато какие перспективы, – как знать, быть может, это даже приведет к полной перемене ее отношений с Каупервудом? Молодость еще не ушла, говорила себе Эйлин, и сейчас, когда Каупервуду приходится вести такую трудную борьбу в лондонском деловом мире, может быть, ему приятно будет иметь около себя близкого человека, даже если он и не питает к ней никаких пылких чувств. Здесь, в Англии, где ему нужно создать себе устойчивое общественное положение, для него важно иметь возможность устроиться по-домашнему, жить в добром согласии с женой, и, так как это в его же интересах, он даже будет доволен этим.

Окрыленная надеждами, Эйлин подолгу просиживала перед зеркалом, мужественно переносила голод, строго соблюдая диету, и тщательно выполняла все косметические предписания, которые ей ежедневно давала Сара Шиммель. Она теперь поняла, какое неоценимое преимущество носить платья, сшитые специально для нее. С каждым днем крепла ее уверенность в себе, она стала как-то спокойнее, сдержаннее; все мысли ее были устремлены к Каупервуду, она жила радостным предвкушением встречи с ним. Как он удивится, увидев ее такой, и, кто знает, может быть, это будет для него приятный сюрприз.

Она решила остаться в Париже до тех пор, пока не сбавит в весе по крайней мере двадцать фунтов, – тогда только сможет она облечься в те восхитительные новинки, которые создала для нее изобретательная фантазия мосье Ришара. Тогда же она попробует сделать новую прическу, которую придумал для нее парикмахер. Ах, если бы только все это не оказалось напрасным!

Эйлин написала Каупервуду, что она так хорошо проводит время в Париже благодаря мистеру Толлиферу, что останется здесь еще недели на три, на месяц. Она закончила свое письмо в шутливом тоне: «Первый раз в жизни я прекрасно обхожусь без тебя – обо мне очень заботятся».

Когда Каупервуд прочел эту фразу, его охватило какое-то странное щемящее чувство – ведь он сам все это подстроил. Но помогала ему Беренис. В сущности, это была ее идея, за которую он с радостью ухватился, потому что это была единственная возможность вкусить счастье общения с ней. Но какой же все-таки надо обладать натурой, чтобы проявить такую дальновидность, такой беспощадный цинизм? А что, если в один прекрасный день эти качества будут пущены в ход против него? И что тогда будет – ведь он так привязан к Беренис!.. Ему стало не по себе, и он тут же отмахнулся от этой мысли. Мало ли всяких неприятностей видел он на своем веку, переживет и это, что волноваться заранее.