Текст книги "Пугачев и Екатерина"

2

– Ты похож на Фику, – сказал, – Зуб.

– Что? Я похож на фиг? – Эм закатал рукав. – Ты уверен, парень, что можешь это повторить?

Зуб поднял руку и сделал шаг назад.

– Слишком много вопросов сразу, друг, – сказал он. – Ну, может, я забыл, точно твое имя изображенное на портрете, может быть, там было написано более полнометражно:

– Фикус.

– Фикус? – повторил Эм, и в виде вопроса толкнул локтем Суми: – Он надо мной смеется?

– Нет.

– A что он делает?

– Издевается.

– Я не пойму, парень, у тебя челюсть лишняя?

– Я не сказал, что ты Фикус, и даже не сказал, что ты похож на Фикус.

– Что же ты сказал?

– Я сказал, что он, – Зуб похлопал себя по животу, – похож на Фикус.

– Зубы заговаривает, – сказал Сум. И добавил: – Точно стоматолог.

– Хорошо, – сказал Эм, – какие ваши доказательства?

– Доказательства будут, когда я схожу в туалет, и покажу вам асса… асса… ассагнации.

– Отличная идея, между прочим, – Суми, – давайте поедим, а потом и зачитаем ему права.

Они уже пошли в камбуз, когда вспомнили о Баронессе фон Карр. Вспомнили просто случайно. Зуб назвал ее Баронессой, а Эм усомнился:

– Я думал, она Графиня.

– Я бывал в странах, где Фонами называли Баронесс.

Ну, и тут они вспомнили, что фон Карр не убежала, а значит, должна быть где-то здесь.

Дама валялась за канатами, и была без сознания.

– Ихх либе дихх, – сказал Су с придыханием, Он опустился на колени перед телом, и приложил ухо к груди Баронессы.

– Смотри, что делает, – теперь Зуб толкнул локтем Эма.

– Да-а, а ведь только что говорил, что очень любит Лизу, Графиню Воронцову. Но оно и понятно.

– Почему? Очень хочет попасть в академики? Говорят, у Лизы сестра Академик.

– Так естественно.

– А чем это хорошо?

– Очен-но хорошо. Вот, что ни напишешь – за все будут платить деньги. Хорошо?

– Отлично. А бы тоже не против. Хочу стать или Графом или Академиком.

– Ну, Графом понятно, можно ничего не делать, только трахать Пират Риццу да бить татар с турками, – сказал Эм, – а если Академик, что будешь делать?

– Так есть мысли-то, – серьезно сказал Зуб.

– А именно?

– Магией буду заниматься. Честно, у меня есть способности.

– А еще более конкретно, какое направление магии тебе больше нравится? – спросил Эм. – Ты, наверное, в курсе, что некоторые направления здесь запрещены. Как-то:

– Полеты во сне и наяву.

– Та не! Хотя это и интересовало меня раньше, в молодости. Бывало, сцепимся с турками или с каким-нибудь английским охотником за головами, капером, разобьем их, или наоборот, скроемся от них в тумане, а я залезу после боя на грот-мачту, привяжу себя покрепче, и думаю. Так вот думаю, думаю, как бы это все интересно могло быть, а в конце обычно все равно начинаю летать. Как будто меня привязали к этому, как его, Дирижаблю, и я натурально пролетаю поля и леса, смотрю вниз, и понимаю, что мне хорошо.

– И?

– Что и? Ах, И? Хочу заняться продолжением жизни. Чтобы… – Но Эм нагнулся и хлопнул себя по коленям. – Что? – не понял Зуб. – За это расстреливают?

– Скоро будут, – ответил Эм, – пока, что бьют морду и вызывают на дуэль.

– Почему? Слишком много желающих продлить себе жизнь?

– Если бы себе – это еще ничего. Хотят всем!

– А это почему плохо? – не понял Зуб.

– Потому что хотят всем, а получается пока что только своим родственникам.

– Это уже хорошо! – воскликнул Зуб. – С кого-то начинать надо.

– Вы меня не поняли, мил человек, – сказал Эм. – Дело в том, что родственники Академиков часто бьют баклуши, в том смысле, что торгуют барахлом на рынках, и бывает им не хватает денег на сносную жизнь. А это в свою очередь ведет к повышению давления, сахарному диабету, и прочим медицинским расходам. Из-за чего они умирают рано.

– А после того, как Академик устраивает их в Академию, их там, прямо на месте вылечивают, – сделал логичное предположение Ваня Зуб.

– Да, – просто ответил Эм Великолепный.

– И уже известен рецепт этого счастья?

– Да. В основных чертах все ясно.

– А именно? Или это большой секрет?

– Да, секрет. Но тебе скажу.

– И?.…

– После ужина.

– Да вы что! Я умру от любопытства.

– Хорошо. У тебя сколько, ты говорил, там? – Эм кивнул на живот Зуба. – Девяносто с чем-то? Мы не успели сделать ставки на Лизу и Катю, давай забьем на твой вопрос.

– Кто будет судьей? – спросил Зуб. Он вздохнул, потому что Суми продолжал лежать на фон Карр, и слушать, как стучит ее сердце. – Этот парень не будет, он очень занят, – юнга кивнул на поэта.

– Ты сам и будешь судить себя.

– Сам? А разве это возможно?

– А ты разве никогда не слышал мантру:

– Ты – сам свой высший суд.

– А! Ну, окей, я согласен. Я буду к себе очень строг.

– Давай.

– Давай.

– Своя лаборатория в тридцать лет – раз. Хорошая зарплата – два. Телка из отряда генеральских. Такая белокурая бестия. Наряды, секс и твои достижения в области международного продления жизни – ее кумир. С другими мужиками – не часто. А то ведь обычно у нас как?

– Как?

– Обычно она говорит:

– Если что – ты меня никуда не пускай.

– Ладно, – говорит он. А когда до дела доходит, и он говорит ей:

– Ты куда? Не ходи. – Она, не подумавши, отвечает:

– Пошел ты на хер! – Так не делается.

– Да, – задумчиво сказал Зуб, – разница действительно есть.

– Я вижу, ты честный парень, – сказал Эм, – понимаешь, где правда, а где нет. И тебя, следовательно… Мы на сколько спорили?

– Мы не оговаривали сумму.

– Ну, значит, на все. С тебя девяносто – я округляю в твою пользу – ассигнаций. – Он опять кивнул на живот парня.

– Нет, нет, нет! – запричитал Ваня. – Открытие, несомненно великолепное, и более того, верю, будет жить долго, но это последние мои деньги. Тридцать рублей предлагаю. Золотом.

– Золотом? У тебя там золото?

– Да, там написано, что это чистое золото. Где там? Так на ассигнациях.

3

Они сошли на берег.

– Что будем жарить? – просил Зуб.

– Он спрашивает? – сказал мрачно Сум, недовольный тем, что фон Карр очнулась на Зуба. Эм-то ничего, просто сказал, что дама бросается на Зуба потому, что он новенький. Но Сум позавидовал этому геронтологу, и натурально пообещался ославить его в стихах. Так и сказал:

– Обещаюсь, мол, что ты никогда не доберешься до самой Пират Риццы.

– Как ты сможешь это сделать? – спросил для поддержания разговора Эм. Он пытался развести костер и сухих веток, которые нашел на берегу. Маринованные цыплята в большой кастрюле стояли в тени камня.

– Напишу стихи, позорящие его, как бабника.

– Как бабника? – машинально спросил Эм, отмахиваясь от дыма, который неожиданно подул в его сторону.

– Это будет неправда. А неправда быстро раскрывается.

– Вот в этом я сомневаюсь. И знаешь почему? Раскрывается только небольшая неправда. А если наврать так, что сказать не только что неточно, а сказать, так сказать:

– Всё наоборот, – поверят многие. Потому что не поверят, что так нагло можно врать. Мол:

– Не мог же он так нагло врать. – Без знака вопроса. И действительно никто так сильно и не врет. Никто, кроме Бенкен… Бенкен…

– Не получается? – резюмировал Эм.

– Бенкен… – опять начал поэт, но так и не смог выговорить имя этого гонителя поэтов.

– Да брось ты мучиться, – сказал Эм, отойдя подальше от костра, чтобы не чихать от дыма. – Что тебе мешает говорить просто, без выкрутасов, по-человечески:

– Бенкен. – И да, – добавил Эм: – Никто кроме Бенкена и поэтов.

– Не-е, наоборот, – даже застонал Сум, – только поэты и говорят правду. Иначе за что их все любят?

– Поэтов? – ужаснулся Эм, – в первый раз слышу.

– Ну, не ври, не ври. А этот Держиморда, как его? Ну, в общем, второй за Ломонофоффе Академик.

– Ты считаешь, что он говорит правду?

– Приходится признать:

– Не зрим ли каждый день гробов – седин дряхлеющей Вселенной. – А то я иногда думал, какая у нас Вселенная:

– Новая или Старая?

– Теперь понял?

– Да, Старуха. Впрочем, ты не подумай, что я имею в виду Пират Риццу.

Пока этот Зуб собирал дрова для костра, Сумароков прочитал Эму Великолепному стихи про него:

– Потент – он думает, Патент уж получил на Пират Риццу.

Да позабыл приставку Им – от слова:

– Невозможный!

– Кстати, может, будем звать его Импос? От английского слова:

– Импосебл – Невозможный. А?

– Нет.

– Почему?

– Может возникнуть путаница. Более того, путаница двух родов. Нас могут принимать друг за друга. Его – за меня, Эма Великолепного. А меня, наоборот, за него. Понимаешь? Меня самого Пират Рицца может начать считать абсолютно:

– Невозможным.

– Это невозможно, – возразил поэт.

– Сама Жизнь диктует нам ходы невозможные. Кстати, где он?

– Ушел за хворостом.

– Че-то его не видно.

– Дак ясно: его утащила Баронесса. А ведь я ее так люблю.

– Не надо ничего выдумывать, – сказал Эм. И добавил: – Особенно, если это неправда. Вон она моется на берегу. Как будто воды сроду не видала.

– У тебя подзорная труба с собой?

– Ноу, забыл на корабле.

– А что, так плохо видно?

– Нет, нормально, но я люблю смотреть на ее маленькую родинку на бедре.

– Значит, ты ее видел раньше?

– Нет. Я просто много думал об этом.

– Как это?

– Ну как? Вот, например, будем считать, что ты прочитал Слово о Полку Игореве. Что ты будешь делать между чтениями? Ты, естественно, будешь выходить гулять с собакой и кошкой, и думать не о том, как там оно было, а о том, как это будет происходить с твоим участием. Вроде бы:

– А при чем тут ты? – Но, извини, без меня вообще ничего не получится. Вообще, тогда не понятно, зачем написан этот любовный боевик. Если нет меня, то нет и этой прекрасной истории. И из этого следует, что я могу рассматривать ее прекрасную родинку:

– Невооруженным взглядом.

– А хотелось бы посмотреть и глазом, – понял Эм. – Сравнить, так сказать, данное от века с современностью.

– Да. Может, ты сходишь за трубой?

– Иди сам. Я жарю.

4

Сум взошел на корабль и стал искать кабину капитана, как он сказал, спутав ее, со словом каюта. Он думал найти подзорную трубу именно там. И нашел. Потом вышел на свежий воздух, и для проверки трубы разложил ее. И вдруг увидел то, что собственно и хотел увидеть:

– Секс во всех положениях между фон Карр и Зубом.

Хотя как это произошло так быстро – он не мог понять. А дело в том, что Зуб принес дрова для жарки мяса, и сказал:

– Хочу сходить за деньгами.

– Куда, в банк? – усмехнулся Эм. И добавил: – Здесь банков нет. – Зуб похлопал себя по животу.

– Ах это! – обрадовался Эм, что скоро получит свой выигрыш за победу в споре:

– Могут ли Академики продлять человеческую жизнь?

– Давай, давай, иди. Как раз вернешься, все будет уже готово, – и начал интенсивно махать носовым платком достаточной величины, чтобы на нем уместились не только инициалы Пират Риццы, но и ее полное от рождения имя. Как-то:

– София, – это имя. Августа, – это отчество, и Фредерика – май фэмиле. То есть фамилия. Не зря некоторые говорили:

– Фиговна. – А точнее:

– Фигова. – Что значит:

– Простая. – А Простой, или Простая – по-русски означает:

– Прикрытая только Фиговый Листом. Чтобы было чинно, благородно, по-старому, а не как сначала было на фресках Микеланджело в Сикстинской Капелле.

И вот видит Сумароков секс на опушке леса и не верит своим глазам.

– Откуда здесь Леший и Русалка? – не понял он логично. И соответственно врожденному инстинкту, начал пробираться к лесу. Ведь, как сказал поэт:

 
Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла, всё кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
 

Все хотят посмотреть что-нибудь со стороны. Подглядеть за не своей жизнью. Вроде бы:

– Какой смысл? – А смысл есть:

– Чужое достается и другим людям.

Он залег метрах в двадцати пяти за бугорком между елками.

– Елки-палки – лес не очень густой, – сказал поэт, – да это же они! – Но сказал, правда, т ихо, без восклицательного знака.

Суми лежал на спине, не смотрел, а только думал. О чем? Он и сам не знал, о чем. Но опять повернулся в сторону сцены, когда услышал:

– Только не дрягай ногами. – Со вздохом он решил посмотреть еще.

– Он заставил ее не расслабиться, а наоборот, сковать свое тело. Ноги не обвисают, как яблоневые ветки под тяжестью наливных яблочек, и не смотрят в небо, как стрелы лучников при расстреле Ксерксом остатка войска трехсот спартанцев. Они строго подчиняются закону прямых углов Пифагора. Как только мог этот Зуб додуматься до такой простой, но в тоже время статично активной позы? Непонятно. Вот что значит плавать по всем морям с детства. Чему-нибудь да научишься.

– Она лежала, как царица Савская, мертва. Как камень!

А он лизал ее со всех сторон, юнец. Как пламень!

Наконец, Сум первый понял, что дело сделано, – по крайней мере им, – отряхнулся и отполз. Он пришел к костру, и, как ни в чем не бывало сказал умиротворенно:

– Никого не было?

– А тебе, что, меня мало? – спросил Эм щурясь от дыма.

– А че ты такой?

– Какой?

– Какой-то хмурый и не разговорчивый.

– Так я тебя обманул: у меня тоже подзорная труба есть.

– И что это значит? А! понял, понял, понял, – затараторил Сум, – ты за мной подглядывал.

– Да, – просто ответил Эм. – Их мне было не видно, пришлось судить о происходящем по тебе.

– Он наблюдал театр в театре, – сказал поэт, – и добавил: – Но не ощутил издалека всего его амбре.

– Скоро готово, – прореагировал Эм Великолепный.

– Я пока ничего не хочу, – сказал Сум.

– А че так? А! понял. Хочешь идти искать Лизавету.

– Дак…

– Не надо песен. Я первый это задумал.

– Ты?!

– А что, я не человек, по-твоему?

– Та не, в том то и дело что человек, и более того, человек обыкновенный, а следовательно, хоть ты и разумен, но первое, что тебе приходит в голову это:

– Заняться плагиатом.

– Ты считаешь, значит, что я не хотел никуда идти, а люблю только жарить цыплят?

– Да.

– А как только ты пришел, я решил перехватить у тебя Лизу? Нет, я об этом думал гораздо раньше тебя. – И добавил: – Хочешь поспорить?

– У тебя деньги-то хоть есть?

– Есть, конечно. Но по любому мне должен Зуб. Он пошел в банк, но по пути завернул на сексодром.

– Я понимаю, – сказал Суми, – есть вещи, от которых нельзя отказаться, но пока что спорить не буду.

– Хорошо, тогда ты дожаривай здесь цыплят, а я пойду искать Лизавету.

– Нет, давай поедим сначала.

– Ты не хотел.

– Я вспомнил способ, как быстро добиться повышения аппетита.

– Как? Скажи, я заплачу. А то с угара часто не хочется есть, и приходится опять начинать на голодный желудок.

– Сколько ты мне заплатишь за эту секретную информацию?

– Я тебя понял, друг. Ты хочешь продать мне этот секрет за право, так сказать, первой ночи. Я угадал? – Сум утвердительно кивнул головой.

– Мне надо подумать. Впрочем, хорошо, я согласен.

– Тогда слушай внимательно, – сказал Сум, – и продолжил: – Когда ты собираешься в кабак, ты кого представляешь? Естественно, любовницу, – он сам же и ответил на свой вопрос. – Впрочем, это совсем не обязательно. Можно и с женой, если она согласна заняться с тобой сексом не в общем, а в частности. Конкретно:

– Не только в кровати дома, но и в туалете кабака.

Можно бы и в ванной, но ни ванн, ни больших бочек, как у вас в Поселении в кабаках пока что нет.

– Короче, Сумароковский. – Нет, честно, а то я скоро запутаюсь в хитросплетениях твоих мыслей.

– Теперь я тебя подготовил, и ты с успехом поймешь, что чем меньше – тем лучше.

– Лучше меньше – да лучше? – попробовал уточнить Эм.

– Нет, нет, нет. А именно так, как я сказал. Чтобы ты наконец понял, скажу прямо:

– Маленькая порция сильно возбуждает аппетит.

– Сомневаюсь.

– Ты бывал когда-нибудь в шикарных, культурных кабаках? Ты знаешь, сколько там порция? – И не дожидаясь вопроса Эма об уточнении, резюмировал:

– Восемьдесят грамм.

– Серьезно? Почему так мало?

– Потому что богатые всегда ходят уже обожравшись. Им ничего не надо. А тем не менее, бабло с них рубить как-то надо. Вот им и предлагают сходить в кабачок. А они обычно:

– Не, я ничего не хочу.

– Там порции маленькие, – говорит жена или любовница. Если судачки а натюрель, то совсем маленькие, молоденькие, молоденькие такие, практически, как эти… как их?

– Как?

– Нимфетки.

– Нимфетки? – переспрашивает муж. И говорит: – Тогда пойдем.

– Все, – сказал Сум, – ты проиграл спор. Лиза моя.

Эм глубоко задумался.

– Че? Неужели не признаешь свое поражение?

– Нет, вынужден признать твою правоту, – сказал Эм Великолепный. – Я вот сейчас подумал, что мне достанется всего одно крылышко от тех двух цыплят, что я себе запланировал, то сразу захотел иметь не два, а уже четыре упитанных, как индейка цыпленка. Действительно, это очень хорошее средство для кардинального повышения аппетита. Я проиграл. Единственно, что утешает, так это то, что заодно я почувствовал себя богатым.

Только вот не пойму:

– Откуда взяться богатству?

Часть вторая
Остров каперов

Глава одиннадцатая

1

– Я сегодня не буду выступать.

– Почему?

– Потому.

– Скажи конкретно, я не знаю, почему, потому. Мужчину, что ли, хочешь? Хочешь, за победу в сегодняшнем бою ты получишь награду в виду хорошего пленного турка? Ну, соглашайся.

– Мне эти турки в публичном доме надоели, – сказала Фике.

– Кстати, хочешь опять туда?

– Нет, хватит, я сама хочу решать, с кем мне трахаться.

– Для этого существует только одна возможность.

– Какая?

– Стать мной. Впрочем, не обязательно. Так может поступать любой свободный человек. Ты хочешь быть свободной?

– Что я буду делать? Опять голодать?

– Свободные люди сами ищут себе работу. Я могу отпустить тебя на волю. Не за бесплатно, конечно. Ты мне много крови попортила. Мы тут поймали одного Циклопа. Если победишь его в… в пятидесяти раундах голыми руками – отпущу.

– Попробовать можно. Сколько он весит?

– Тебе в унциях назвать его вес, или в баранах? – спросила Варвара.

– Назовите, пожалуйста в баранах. Я уже забыла, что такое унции. И знаете почему? Мне давно никто не дарил драгоценностей из чистого золота. Идет одна сплошная турецкая подделка.

– Да, хотя и в плену у нас, а все равно хотят обмануть кого-нибудь на каждом шагу.

– Гастарбайтеры. – Но, думаю, я правильно сделала, что послушала тебя, и дала им свободу. Представляешь, никто не хочет бежать. Все хотят жить здесь!

– А что они делают? – спросила Фике, – золото ищут?

– Да, како здесь золото! Но ищут, конечно. Более того, иногда даже находят! Но не наше это золото – чувствую:

– Идет контрабанда.

– Так сколько он весит? – опять спросила Фике.

– Шесть баранов.

– Так много.

– Ты тоже не худая.

– Но не шесть баранов. Даже не пять. Нет, нет, нет, и даже не четыре. Три, да, согласна. И то маленьких. По крайней мере, не очень больших.

– Ты согласна? – спросила Варвара, и встала.

– Зайди, пожалуйста, через семь-восемь минут. Я скажу свое решение.

– Придет мой сатрап, – сказала Варвара, и хлопнула дверью.

И он пришел.

– Мы не знакомы? – спросила она.

– Та не, кажется. Откуда? – ответил парень.

– Я тоже тебя не помню, естественно.

– Что естественно, то не позорно, – сказал вошедший.

– Тебе знакомо это выражение?

– Если я сказал – значит знакомо. – Не дави логикой, башмачник. Кстати, откуда у тебя такие хорошие башмаки? Английские?

– Так нет, польские.

– А те где?

– Пани, видимо, не совсем понимает, о чем спрашиваете, – не совсем правильно произнес парень.

Фике встала, еще раз осмотрела башмаки пришельца, и спросила:

– А те, которые я тебе подарила, английские, сняли с тебя, что ли здесь?

– Так…

– Ты думал, я тебя не узнаю?

– Как вы меня можете узнать, если я вас почти не помню?

– Хороший вопрос. Таким же хорошим будет и ответ. – И она провела парню боковую подсечку в падении. Окей. Он вроде тут же набросился на нее, но был отстранен.

– Почему?

– Только после победы.

– Это невозможно. И знаешь почему? Я не могу тебе проиграть.

– Это очень трогательно. У тебя очень трогательное отношение к творчеству, – сказала Фике. И добавила: – Особенно к чужому.

– Я не совсем понимаю, что вы сейчас имеете в виду.

– Да нет, если ты не понял, то и не надо. Я сказала это просто так, к слову.

– Нет, вот теперь я тебя точно узнал, – сказал киллер. – Когда ты говоришь, я ничего не понимаю. Ты эта, как ее? Даша. Президент Академии Наук. – Они разговаривали лежа, но теперь дама встала, и промолвила с презрением:

– Одно слово:

– Хлопуша.

– Можешь обзываться, как хочешь, но я тоже не хочу в случае поражения ехать туда…

– Туда, куда Макар не может телят гонять. И знаешь почему? Там море. Если я проиграю, меня отправят матросом на корабль, чтобы ловить в море…

– Форель?

– Нет.

– Семгу?

– Нет.

– Может быть, хотя бы треску?

– Да нет же! Ловить надо турок. А они, знаешь какие злые! Сами кого хочешь закуют в рабство. Дело доходит до того, что я даже понять не могу, почему все ищут себе рабов. Вот давай, чего хочешь делать вместе. Но! Я буду главный. Так и ты. Сказала бы наоборот:

– Бей меня сколько хочешь и выигрывай.

По крайней мере, можно было бы обсудить совместный побег.

– Я хочу, чтобы ты мне проиграл, а потом – когда я стану свободной – я тебя спасу.

– Извините, но я вам не верю. И знаете почему? Вы меняете любовников, как перчатки, даже чаше. Я бы сказал…

– Оставь при себе свои присказки и поговорки. Мы будем драться по-настоящему.

– Это моя мечта с детства – биться по-честному.

– По-честному? Я не понимаю, что здесь честного? У тебя шесть баранов, а у меня только три. Это по-твоему честно?

– Прошу прощенья, но так жизнь устроена. Не я вас нанимал киллером, а вы меня.

– Знаешь, что, Потемкин, оставайся здесь на всю оставшуюся жизнь рабом Варвары и других ее прихвостней.

Вали отсюда, и готовься умереть.

– Так я, это, пришел за вашим решением.

– Каким решением? Ах, за решением! Я уж и забыла, что вы именно тот сатрап, который должен прийти за решением.