Текст книги "Пугачев и Екатерина"

Утром, а точнее, это был уже день, они не увидели туч даже на горизонте.

– Только солнце! – радостно воскликнула Со.

– Действительно, – сказал Державин, просыпаясь у ее ног, – утро вечера мудреней.

– Ты что здесь делаешь, больванчик? – ахнула Пилат, и поцеловала своего мужа. – Ай! – почти тут же воскликнула она, и добавила: – Не он. – Это был Потемкин. – Ты как здесь оказался.

– Ты сама сказала, чтобы я ложился.

– Так потом. Не сейчас же. Как ты не понимаешь?

– Так понял, понял. – И киллер на коленках пополз к борту дирижабля.

– Где Эм? – рявкнула Со. – Где, я спрашиваю, мой Эми? Понтий Великолепный, ты где?

– Так здесь где-то он, – сказал Державин, еще не удалившийся.

– Ага, вот ты где! – И София приподняла покрывало. Там была Лиза Воронцова. – А! А! А! – закричала Со, как будто увидела змею. Ну, не змею, может быть, а скорпиона – это точно. Хотя нет, скорее, это была кислая капуста. А вы знаете, что кислую капусту древние греки применяли при осаде Трои? Да, как военное оружие. Это была первая в мире, известная историкам газовая атака. – Ты что здесь делаешь?! – наконец, вымолвила Пилат. – Ты вообще, кто?

– Я твой любимый сон, – мягко сказала Лиза, и, показав Державину язык, убежала, стараясь пониже натянуть короткое платье.

– Ты с ней был? – спросил Со Державина.

– Нет. Не может быть.

– Почему? Петрушка считал ее сексуальной.

– Что в ней сексуального?

– Ну-у, трахаешь, как будто слона. Забыла, кто сказал. Некоторых это восхищает.

– Сам себя тоже слоном чувствуешь, что ли? – спросил Держ.

– Ты давай не прикидывайся, что ничего не помнишь. Ей здесь больше не с кем было быть. От-веча-ть!

– Я скажу, если только ты мне пообещаешь, что не обидишься. – Говори.

– Я хочу заранее получить подтверждение лояльности, – сказал Державин.

– Ну, и чего ты хочешь? Перстень?

– Табакерку усыпанную рубинами и изумрудами.

– Ладно, но сначала прочти мне что-нибудь новенькое, успокаивающее.

– Хорошо, я подарю тебе цветок. Ночью пришли мне две-три мысли.

Цветок

 
Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя:
 
 
Где цвел? когда? какой весною?
И долго ль цвел? И сорван кем,
Чужой, знакомой ли рукою?
И положен сюда зачем?
 
 
На память нежного ль свиданья,
Или разлуки роковой,
Иль одинокого гулянья
В тиши полей, в тени лесной?
 
 
И жив ли тот, и та жива ли?
И нынче где их уголок?
Или уже они увяли,
Как сей неведомый цветок?
 

– Спасибо, сэр.

– Прости, что перебиваю, Со, но у нас нет сэров, – просто ответил поэт.

– Тогда пэр.

– Так тоже вроде нет.

– Ну, а кем ты хочешь быть?

– Как все.

– Как все, Графом? Окей. Я подыщу тебе какое-нибудь Пущино.

– Так вы уже отдали его.

– Кому?

– Шаргородской, кажется.

– Ну, она пропала. И возможно навсегда.

– Мэй би, Протвино?

– Граф Протвинский?

– Не нравится?

– Все равно, что Ботвиньский. Что-нибудь другое есть?

– Есть.

– Где?

– В Сибири.

– Граф Новосибирский, – произнес Державин. – Нет, оставьте это Ломонофоффе. Хотя он тоже пропал в неизвестно направлении. Странно как-то получается, вам не кажется? Вроде мы в воздухе, а люди пропадают, как будто мы едем с базара на телеге. Все так и ломится, так и ломится через край, свисает, как спелый виноград, и падает по дороге.

– Хорошо, я подумаю, где тебе будет лучше, – сказала Со, и добавила: – Табакерку-то пока возьмешь, что ли?

– Да возьму. – Поэт взял драгоценную табакерку и уже пошел к двери, когда Пират Рицца спросила прямо ему в спину:

– Так, с кем была Лизка Ворон?

– И тобой и была под утро-то, – ответил он.

– Врешь?! И да: вернись и отдай табакерку. Отдай, я тебе сказала! Этого не может быть, потому что не может быть никогда. – Но парень уже выскользнул из палатки. Палату-то в дирижабле где разместить? Не уместится. Но и в палатку народу набилось, как мы видим немало. – Ты у меня будешь Князем Болотным, лжец! – сказала Со, надеясь не без основания, что ее слышат.

Все ужаснулись, когда увидели, что внизу ничего нет. Дирижабль даже накренился, когда люди полезли на деревянные решетки, чтобы по лучше рассмотреть широко раскинувшееся внизу море.

– Смотрите! – крикнула Пилат. – Я вижу корабль!

– Где? – спросил Понтий.

– На тридцать градусов левее солнца, как говорил бедный Ломик, пока не вылетел со своего же дирижабля.

– Не вижу. Тебе просто кажется, – сказал Понтий.

– Неужели не видишь?

– Нет.

– Кстати, ты где был?

– А ты меня не видела?

– Нет.

– Мы спали голова к голове.

– Валетом, что ли?

– Валетом это, когда ноги к ногам. И люди при таком расположении постоянно видят друг друга. Можно надоесть друг другу раньше времени.

– Это ты сам придумал такую позу?

– В общем, да.

Они начали спускаться. Трехмачтовый корабль был пуст.

– Я никуда не пойду, – сказала Со. – И знаете почему? Я боюсь. Это Корабль Призрак. Все, кто здесь был когда-то, бросились в волны, только бы не слышать воя Сирен.

– Нет, думаю, дело проще, хотя тоже страшно, – сказал Потемкин. – Видите на носу желтые шаровары?

– Я вижу, – сказал Разумовский. – А на корме красную жилетку.

– Турки! – в ужасе сказал Сумароков. И добавил: – Теперь у меня есть тема для стихотворения.

– Осталось только узнать, кто был на корабле. Тут два варианта. С одной стороны, могли перебить турок, а могли и турки перебить кого-то.

– Может быть, англичан?

– Мне кажется, это пиратский корабль, – сказала Со. – Они перебили турок, а потом сами бросились в волны, услышав страшный вой Сирен.

Они спустились на корабль. Предварительно Со спросила:

– Они не могут спрятаться в трюмы, чтобы заманить нас?

– Нет, – ответил Григорий Орлов. – Я в кораблях специалист.

– И что же?

– Так не делается.

– Точно?

– Конечно.

– Разреши тебя на минуточку? – спросила Со. И двинулась в сторону своей палатки.

Григорий оглянулся на Потемкина. Гвардеец вроде бы сделал шаг вперед, но тут же отступил назад. И Эм Счастливый тоже не решился воспрепятствовать этой аудиенции. Ну как? Только что стал мужем, и сразу лезть в дела государственные? В принципе можно. Он уже мысленно сказал себе, что сейчас подойдет, и скажет, что сам поговорит со своим Пилатом. Ибо… Но к этому времени ребята уже скрылись в проеме палатки.

– Вы что-то хотели сказать, я вижу? – спросила Графиня Воронцова.

– Не приставай к нему, – сказала Катя фон Карр. – Я сама тебе скажу. – Он, – фон Карр потянула Эма за рукав на себя, – хотел сказать, что, как муж, может сам провести любую проверку. Окэй? – И она заглянула в голубые глаза Эма своими синими глазами.

Из трюма выглянул Сумароков, и сказал не громко:

– Кто хочет шампанского или рома, прошу пройти… – И добавил: – Спускайтесь вниз, если хотите вина и женщин.

– Что он сказал, я не поняла? – спросила Лиза.

– Приглашает на ужин с… Я думаю, со своими стихами, – ответила Кэт. – Пойдем?

Эм сначала упирался, но его чуть не столкнули вниз, и он поспешил все сделать сам. Стол здесь стоял не у стены, а почти посередине каюты. Сумароков предложил всем сесть с одной стороны, а сам встал с другой, и тут же наполнил стаканы ромом.

– Не бойтесь, – сказал он, видя, что Лиза Воронцова подозрительно смотрит на болтающуюся на дне стакана желтую жидкость, – здесь всего по двадцать пять грамм. Одна морская порция.

– Ах, вон оно что! А то я никак не могла понять, почему так мало, – серьезно сказала Лиза. И добавила, садясь на стул прямо у разделочного стола: – Что на закуску?

– Сушеная треска, – сказала, тоже садясь Кэт.

– Что еще тут может быть, – приобщился к разговору Эм.

– Вы не можете себе даже представить, – сказал поэт, – но это цыплята. Кто-то, знаете ли, оставил нам только что выпотрошенных цыплят.

– Мне кажется, они были заморожены, – сказал Эми.

– Вы так считаете? – спросил Суми. – И знаете что, если вы так думаете, то вы абсолютно правы. Здесь есть погреб, где лед имеет более высокую температуру замерзания, и поэтому долго сохраняет цыплят без медвежьего привкуса гниения. Простите, прошу всех вычеркнуть последнее слово из словарного запаса на сегодняшний день. Окэй?

– Так кроме цыплят больше ничего? – уныло спросила Лиза.

– Их можно сделать с чесноком, – почти обиженно сказал Суми.

– С чесноком? – сделала гримасу печали Лиза. И добавила: – Мы вампиры, нам нельзя чеснок.

– Ты не знал, Суми? – тоже печально спросила Кэт.

– Хорошо, тогда я сделаю вам специально, с имбирем.

– С имбирем, наверное, пойдет, – сказала Лиза. И добавила: – Как ты думаешь, Кэт?

– А после него пить кровь-то можно? – захотел тоже приобщиться к разговору Эми. На него посмотрели очень внимательно.

– Что вы смотрите на меня, как на шпиона? – спросил он. – Я просто хотел пошутить.

– Мы не шутим, – сказала Лиза. И Кэт ее поддержала:

– Если мы кем-то занимаемся, то всерьез.

Все заметили, что у Суми начали дрожать руки.

– Он испугался, – сказала мощная Лиза.

– Н-да, у него дрожат руки, – поддержала подругу фон Карр.

– И знаешь почему?

– Почему?

– Он просто украл этих кур.

– Чтобы скрыть возрастающую между нами угрозу, – сказал поэт, – прошу выслушать мои стихи.

– Только после цыплят! – воскликнула Лиза.

– С чесноком, – добавила Катя.

– А…

– Б, – ответила фон Карр на не заданный вопрос профессора. – Если все будут цыплят с чесноком, то ничего не будет заметно.

Даже Эми, уже почти поверивший, что эти дамы вампиры, улыбнулся. Нет, конечно.

– Но из вас мы кровь высосем, – сказала Лиза. – Хотя и другим способом.

– Окей? – Катя посмотрела сначала на сидящего рядом Эма Великолепного, потом на притихшего Сумарокова.

– Нет, я не против, – сказал поэт, и поставил цыплят в духовку. – Немного дойдут, – добавил он. – С краю будут по суше, а в середине по жирнее.

– Мне по сочнее, – сказала Лиза.

– А мне по поджаристей, – сказала Катя.

– А мне… – начал Эм, но дамы перебили его:

– А тебе, что останется.

– Шутка, – сказала фон Карр, – ты будешь первый выбирать, Эми. – И да, – обратилась она к Сумарокову, который уже готовился снять фартук: – Каждому по целому?

– Разумеется, – ответил поэт, и опять попытался сказать что-нибудь путное. На этот раз в предвкушении еды, ему разрешили это сделать:

 
Так и мне узнать случилось,
Что за птица Купидон;
Сердце страстное пленилось;
Признаюсь – и я влюблен!
Пролетело счастья время,
Как, любви не зная бремя,
Я живал да попевал,
Как в театре и на балах,
На гуляньях иль в воксалах
Легким зефиром летал;
Как, смеясь во зло Амуру,
Я писал карикатуру
На любезный женский пол;
Но напрасно я смеялся,
Наконец и сам попался,
Сам, увы! с ума сошел.
 

– Спасибо, – сказала Лиза, а фон Карр поинтересовалась:

– Сколько времени еще осталось до полной готовности?

– Минут десять, не больше.

– Я прошу показать мне ваш замечательный холодильник, – сказала она. И добавила, уже утаскивая за собой поэта: – Мы успеем.

– Мы тоже, – вздохнула Лиза, и выбила стул из-под зада Эма.

– Вы что? – удивился Великолепный.

– А что? – возразила Лиза. – Не будем же мы так просто сидеть, и ждать, когда они вернутся.

– Разумеется, – вынужден был ответить Атаман, понимая, что такую Графиню ему не поднять, чтобы выбросить за борт.

Они вернулись вовремя, счастливые и раскрасневшиеся.

– Мы успели! – радостно воскликнул Сумароков, взглянув на песочные часы у плиты. Он открыл духовку и вынул готовых цыплят. Аромат чеснока наполнил благоуханьем камбуз.

– Вы где? – спросила фон Карр. Она встала у стола со стороны повара, и не видела ребят, находящихся в лежачем положении с другой стороны. Потом догадалась, и добавила: – Вставайте, вставайте! Обе-е-д-д!

– Ром или шампанское? – спросил Сумароков.

– Только шампанское! – крикнул, не удержавшись, с другой стороны невидимый Эм. И добавил: – Мне полусладкое.

– Я тоже хочу полусладкое, – пропищала Лиза, но, боюсь мне нельзя. Я и так слишком толстая.

– Брют? – решила уточнить Катя.

– Брют, – ответила Лиза. – Надеюсь, поэт догадался поставить шампанское в морозильник? Я теплое не буду. И вообще попрошу обернуть мой бокал полотенцем. Я буду пить медленно, и не хочу, чтобы рука нагрела вино. И так жара! Уф-ф! – Лиза звучно, как… ну, ничего страшного, пусть будет:

– Как лошадь, – профырчала. Затем что-то шмякнуло, плюхнулось, как будто в широкий таз бросили, уставшего от перевозки из дальних стран осетра.

Графиня фон Карр хотя и испугалась, но все равно вытянула голову, чтобы посмотреть, что же такое это было. Большое.

– Не насмотрелась? – спросила Графиня Воронцова, показывая свою роскошную голову над столом.

Наверху послышались шум, беготня, раздался даже отчетливый крик:

– Подайте мне подзорную трубу! – И:

– Это пираты!

– Кажется, на нас кто-то напал, – сказал поэт Сумароков.

– Не может быть, – сказала Лиза Воронцова.

– И знаете почему, – Катинька вон Карр толкнула локтем Эма Великолепного.

– Пока нет, – тяжело вздохнул тот. Тяжело, потому что понял, что кажется, он что-то забыл, так как сам-то он думал, что у него более-менее запанибратские отношения уже сложились с Лизой. Оказывается, с Катинькой.

– На нас могли напасть здесь только или англичане, или французы. И знаете почему? – спросила в свою очередь Лиза.

– Скорее нет, чем, – уклончиво ответил Эм, ища глаза воду для рук.

– Послушайте, Сумароков, – обратилась Лиза к поэту, и тот, не дав ей договорить, быстро, как английский парень по фамилии Копьетрясов, ответил:

– Сейчас, сейчас, дорогая. – У Лизы даже маленькие, как у мыши глазки вылезли из орбит. Она тоже, как и Эм, подумала, что более-менее близкие отношения у нее завязались с Эмом Великолепным, а тут, кажется, этот старичишка предъявляет на нее верительные грамоты. И вообще, она хотела попросить его подать на стол воду с лимоном для мытья рук, покрытых маслом, чесноком и перцем, которыми был покрыт отлично прожаренный местами хрустящий даже цыпленок Табака. Не забыть бы еще про Гоголь Моголь.

И не успела она сказать:

– Ну, извольте, а поэт уже вдохнул, и тут же выдохнул:

 
Вы съединить могли с холодностью сердечной
Чудесный жар пленительных очей.
Кто любит вас, тот очень глуп, конечно;
Но кто не любит вас, тот во сто раз глупей.
 

Леди на время забыла даже, что, собственно, хотела сказать. Руки пришлось по Петровской привычке вытирать о штаны. Ибо скатертей здесь не было.

Но они все-таки выяснили, что у России нет других врагов, кроме англичан, французов и турок, если не считать поляков и литовцев. Ну, и татар само собой.

– Последних мы не берем в расчет, так как всегда готовы их трахнуть туда, куда они только попросят. Турки разбиты, вы сами видели на корме и на носу желтые шаровары и красную жилетку, из которых их вытряхнули наши предшественники. Англичане и французы нам не соперники, потому что друзья. И возникает логичный вопрос:

– Тогда кто? – Все это сказал Эм Великолепный. А на верху уже раздался треск упавшей бизань-мачты. А также взволнованные крики:

– Два румба по правому борту.

Бьют склянки.

– Лот.

– Ракушки и песок.

– Подъем! Свистать всех наверх.

– Бить сбор. Марсовые на реи. Спустить шлюпки на воду.

– Лечь. Всем лечь.

– Восемнадцати фунтовые. – Имелось в виду, что по их кораблю бьют восемнадцати фунтовыми снарядами.

– Приготовить батарею по правому борту.

– Подойти на пистолетный выстрел.

– Поднять флаг.

– Отнеси серебро в трюм.

– Сыпь песок на пол.

– Леера на корму.

– Идем в туман.

– Обшивку пробило.

– Тишина на палубе.

– Молчать!

– Воды в трюмах два фута шесть дюймов.

Они решили, что остались одни на корабле.

– Мы тонем, – сказала фон Карр. – Они сели в шлюпки и отчалили, даже не попытавшись найти нас.

– Скорее всего, они решили, что нас выбросило за борт взрывной волной, – сказал Эм.

– Разрешите к случаю? – спросил поэт. И тут же прочитал:

 
Мне бой знаком – люблю я звук мечей;
От первых лет поклонник бранной славы,
Люблю войны кровавые забавы,
И смерти мысль мила душе моей.
Во цвете лет свободы верный воин,
Перед собой кто смерти не видал,
Тот полного веселья не вкушал
И милых жен лобзаний не достоин.
 

– Значит, так, – сказал Эм Великолепный, беря ситуэйшен в свои руки, – сейчас доедим спокойно, вымоем руки водой с лимоном, и секс. И только потом поднимемся на палубу и посмотрим, что там происходит.

– И правильно, – сказала фон Карр, – че мы будем дергаться по каждому поводу.

– Действительно, вода-то пока под ногами не хлюпает.

– Я согласен, – ответил Сумароков, так как только его голос еще не прозвучал в защиту правопорядка.

– Он согласен, – кинула на Сумарокова Лиза. – Да после таких стихов, ты достоин гораздо большего.

– А чего большего-то? – спросил поэт, глупо улыбнувшись. – Трахать, что ли, будете до потери пульса?

– Разумеется.

– Вот пока корабль не пойдет ко дну, будем здесь трахаться, – радостно воскликнула Катинька фон Карр.

– Чистый Баден, – сказал Эм.

– Даже более того, – сказал Сумароков.

– Что же больше-то?

– Так Баден-Баден, разумеется.

И точно: ребята договорились, и попали на необитаемый остров.

Глава девятая

На корабль действительно напали пираты. Но так их могли назвать только государственные пираты, которые грабили корабли государств, не находящихся в союзе с их государством. А если никто из враждебных российскому государству кораблей не попадался – нападали на своих. Жить как-то надо. Моряки этих полу пиратских кораблей получали зарплату только в виде доли от добычи. А что делать, если пару лет приходилось плавать и плавать, и только плавать, грабить было некого, никто из враждебных кораблей просто не попадался. Но все-таки это была более сложная история. Сначала русские напали на турок. Хотя вроде уже не воевали с ними пока. Но в том-то и дело, что пока.

– Тут все равно не поймешь точно, когда надо начинать, а когда кончать, – сказал капитан Клокачев, недавно разжалованный в солдаты, за то, что потерял строй во время атаки на турецкую эскадру. К тому же не в солдаты, а пока что еще:

– В матросы. – Но, что самое главное, так и остался Клокачев командовать своей Европой после боя с турками. Так, да только не совсем. А именно:

– Без зарплаты. – И пошли они солнцем палимы. Но тоже не совсем. Потому что были матросами. Поэтому:

– Поплыли. – И более того:

– Надпись на борте стерлась во время того боя с турецким флагманом под названием Мустафа Реальный, и было видно только:

– Опа-Опа. – Вместо Европа.

И нашел Клокачев на принудительно вольных хлебах ушедшего из той атаки Бегемота Турции под командованием Гасан-бея. И разбил его. Гасан, правда, ушел, успел выпрыгнуть за борт, оставив награбленное с русских кораблей серебро, золото и драгоценные камни. А также и свою одежду:

– Желтые шаровары и красную безрукавку.

И вот заметил Клокачев в свою хорошую подзорную трубу корабль, и приказал своим помощникам лейтенанту Федору Ушакову и плотнику Прошке Курносову приготовиться к бою. И начать его. Именно взрывы ядер с корабля Клокачева слышала гулявшие в камбузе Лиза, Катя фон Карр, Эм и Сумароков.

Все дело было в том, что турки покинули свой корабль без единого выстрела. На шлюпках. Но от страха даже не все шлюпки были использованы. Многие, как и сам командир Бегемота Турции Гасан прыгнули в воду сразу, как только в темной синеве смотрящий на носу увидел красные пятна. О корабле Клокачева ходила легенда, как о Летучем Голландце. Что будто бы он не брал с кораблей даже серебро и золото, а только матросов, которых продавал на Дон, казакам. И считалось истинной правдой, что не для работы, а для еды. Мол, казаки так разозлились на турков, что перестали присылать им персиянок для публичного дома, и отбили два последних нападения казаков под предводительством Емельяна Пугачева, что объявили награду за каждого турка, добытого для мясного холодильника, находившего в лесу, недалеко от Поселения. Не правда, конечно, более того, чушь несусветная. И даже не потому, что казак не мог бы съесть турка, а сама цена за одну тушку была невероятно высокой – червонец. В том, что безголовых турок называли тушками, не было ничего удивительного. Ведь турки сами знали только один способ убийства:

– Отсечение головы. – По этой примете их даже находили казачьи отряды. – По отрубленным головам своих товарищей.

Поэтому легко было поверить, что ответ на сладострастную привычку турок отсекать казакам головы, казаки стали приучать себя обходиться без крупного рогатого скота. Турки вроде хотели договориться не отрубать больше головы казакам, только бы они не ели пленных. Но пока что договориться не получалось. Потому что многие знатные турки возражали:

– А по кой они вообще приплывают к нам в Турцию?

– У них своих телок полно.

– Че им тут делать? – И так далее, и тому подобное.

У Гасана был русский шпион, который сообщал ему координаты не только богатых купеческих кораблей, но и место, где может действовать тот или иной русский военный корабль. Даже координаты русских пиратских кораблей были ему известны. И никто не думал, кто бы такой это мог быть. Ибо никто и не знал, что существует такой шпион. Но бывший капитан первого ранга Клокачев догадывался. Точнее, для него это было просто очевидно. Очевидно, не потому, что знал кого-то, кто знал что-то об информаторе Гасан-бея, а просто по невероятной точности, с какой турок находил самые богатые русские корабли.

И вот, когда Гасан бежал с Бегемота Турции, опасаясь быть поданный на Дону к праздничному обеду, море покрылось туманом, и Клокачев решил подождать, пока туман рассеется. И дождался. Дождался не только того, что туман пропал, но корабль Гасана Бегемот тоже испарился.

– Шторма ночью не было? – спросил он у лейтенанта Ушакова.

– Так, а вы-то где были? – удивился Ушаков. – Спал, что ли? Да и правильно. После боя хорошо поспать. – Ушакова иногда закидывало. Он думал, что он лейтенант старше по званию разжалованного полковника. В принципе так оно и есть. Ибо полковник, капитан первого ранга, выше лейтенанта. Но разжалованный ниже. Вот и получается:

– То выше, то ниже. – Сейчас был ниже. Ну, вот так чувствовал Ушаков. А плотник Прошка Курносов ему в этом льстил. Лейтенант обещал назначить его своим помощником, если Клокачев сойдет где-нибудь на берег. И в доказательство уже сейчас Прошка считался не просто корабельным ремонтником, а главным инженером Опы, отвечающим за исправное действие всех парусов и механизмов.

И вот они нашли свой чуть не потерявшийся клад. Клад виде пропавшего из-за тумана, и еще не понятно из-за чего Бегемота Турции.