Текст книги "Пугачев и Екатерина"

Тем не менее, была признана ничья. Вроде бы почему, если Пугачев пришел в сознание первым, хотя и с тем же успехом?

Дело в том, что перед тем, как Екатерина произнесла своё любовное признание, Пугачев опять впал в Кому. И было даже неизвестно:

– Очнется ли он опять вообще. – А ждать повторного результата было некогда.

– Дымком потянуло, – опять произнесла Лариска.

– Согласен, – сказал Пугачев.

– А я, к сожалению, ничего не чувствую, – простонала Варвара. Она получила удар кинжалом уже на втором марше лестницы при штурме Зимнего. Причем сзади. Кто мог ее ударить? Вроде бы сзади были только Петрушка Растрелли и его Кудряшки. Она, которая предоставила бывшему Петру Третьему великолепные отдельные апартаменты в Поселении, более того:

– Дом был с садом и огородом, – не могла и подумать, что от Петра можно ждать предательства.

А это был Гасан. Он незаметно покинул корабль, и упросил одного из помощников Ломонофоффе, а именно известного ему Лоцмана, взять его на борт Дирижабля. Если бы Варвара знала, что это Гасан, она бы прикончила его давным-давно, но все думала, что этот турок будет полезен ей в мирное время, поставляя товары для Поселения контрабандой, без налогов для Зимнего Дворца.

– Дымком потянуло, – опять сказал уже сам Емельян. – И да, он нагнулся к Варваре: – Ты английский-то помнишь, не забыла?

– Нет, кажется.

– Скажи что-нибудь.

– Не знаю, что и сказать.

– А-а! Значит, забыла. Жаль. Забыла всё.

– Нет помню.

– А если помнишь – так говори. Или тяжело? Не можешь ничего сказать?

– Дак, могу, естественно. – И она вымолвила:

– Их либэ дих.

– Это не английский.

– У нас так говорят в Поселении, когда имеют в виду, что, мол, остаемся вместе:

– На всю оставшуюся жизнь. – Она помолчала, и добавила: – И да, дымком потянуло.

И тут прямо на дорогу перед первой лошадью вышли сразу три человека. Некоторые очень испугались, думали Соловьи Разбойники.

– Да, каки Соловьи Разбойники?! – попытался рассмеяться кучер, у которого один глаз был завязан черной бархатной лентой, – чай, не разбойники ходят по трое-то, на наоборот:

– Илья Муромец, Добрыня Никитич, да Олёша Попович, – но так и не захохотал.

А это были:

– Прокурор Князь Вяземский, Канцлер Князь Бестужев, Гетман Разумовский.

– Кого же мы везем в Поселение-то?! – наконец ужаснулся одноглазый кучер – вы поняли, кто это был – неужели Екатерину.

– Но по году же только. – Как договаривались.

– Да и там, в Зимнем, остался не Петр Третий, а целых два.

– Во, как бывает. И бывший муж ея, как Софии, и нынешний Емельян Пугачев, как муж толи Софии, толи Фике, толи Августы – оба остались заместо одной Екатерины.

Считалось, что Эм Великолепный, получивший после победы, точнее, участия в последнем боксерском поединке с Екатериной Второй, долгожданное, очень любимое им международное звание:

– Маркиз, – выше, чем ея бывший муж – просто на просто Голштинский Принц. Почему? Потому что, что это за Принц такой маленький? Так, Граф – не больше. А Граф меньше Маркиза.

– На много?

– Дак, больше, и этого достаточно.

– По количеству, остававшихся за нее по году править официальных мужей, ее и назвали:

– Екатерина Вторая.

Хотя есть более поздние мнения, что она назвалась Второй, потому, что и была Второй. Имеется в виду, что начало Периодических Правлений, как этот период именуется историками, начался с нее только во вторую очередь.

И да, кто не понял, как звали возницу, скажу:

– Хлопуша. – Он же: Потемкин.

Так-то. Выходит, не зря, не случайно Григорий-то здесь одноглазый оказался. Как, видимо, и в начале, когда София прозвала его Хлопушей, за то, что не отвечает сразу на ее вопросы, а занят больше не ей, а лошадьми. Удивительно, но и лошадь была все та же, на которой они кажется сто лет назад скакали в это Поселение с Княгиней Дашковой, коренной Рыжий Помидор.

p.s. – Одноглазого Григория Потемкина, как тоже мужа считать не стали. Ибо он и так остался с ней:

– На всю оставшуюся жизнь.

А также надо отметить, что возвращавшихся в Поселение бойцов встречали:

– Яшка-музыкант, Андрюха Лапотник, Творог, Голиаф, который оставался здесь, в Поселении, чтобы охранять его от набегов персиян, и других диких группировок, обитавших в соседних лесах. А также недалеко стоял Сикорский, который остался здесь по причине нежелания видеть цивилизацию в ее, – как он сказал:

– Другом развитии.

Но они стояли дальше, в, дымке, вместе с небольшими – там и там – группами безмолвствующего, но в общем-то так еще и не запуганного, народа.

По примеру некоторых я приведу поэмы, которые, тем не менее, читали в честь восшествия на престол именно Августы, ставшей Екатериной, пока что без слова Второй, а не Емельяна Пугачева. Разумеется, не полностью, а только небольшие фрагменты, ибо в реальном времени чтение продолжалось не только все три дня Праздника Трех Быков, но и ночью при Луне на катке. Люди катались на коньках и одновременно наслаждались благозвучными стихами Ломонофоффе, Державина, Сумарокова. Этого Сумарокова вообще не хотели пускать на Площадь Трех Быков, как основного пулеметчика при защите Зимнего Дворца, но Ломонофоффе, как только что назначенный вместо Даши, Новый Президент Академии Наук подал на него очень хорошую характеристику, что, мол, тем не менее, достоин. И, значится, с него и начнем. И знаете почему? В концертах счет в лучшую, более великую сторону идет с обратной стороны. И бывало из-за этого дело доходило не только до поножовщины и мушкетной стрельбы, но и боев, продолжавшихся иногда целые сутки. Однако к делу:

– Сумароков:

 
Напрасно воспевать мне ваши именины
При всем усердии послушности моей;
Вы не милее в день святой Екатерины
Затем, что никогда нельзя быть вас милей.
 

– Державин:

 
Едва уста красноречивы
Тебя коснулися, и вмиг
Его ума огонь игривый
В тебя таинственно проник.
 

– Ломонофоффе:

 
Зачем я ею очарован?
Зачем расстаться должен с ней?
Когда б я не был избалован
Цыганской жизнию моей.
 

07.08.2013