Текст книги "Пугачев и Екатерина"

Глава двадцать третья

1

– У вас здесь…

– Что, простите? Вы хотели спросить, если у нас здесь номера? Я бы охотно…

– Ну, чего, договаривайте. Трахнул бы меня порядочное количество раз?

– Дак, я и сам подумал, что вы будете не против.

– Я пока не знаю. Более того:

– Вы уверены, что я женщина?

– Но, кажется, вы сами сказали, что… По крайней мере, достаточно прозрачно об этом намекнули. Я вам поверил.

– Я даю только тем, кого люблю.

– Ай лав…

– Не торопитесь произносить это заклинание. Вы уверены для этого, что я не мужчина, а женщина?

Левша замялся.

– Спойте мне еще одну песню, и я уж тогда решу точно.

Гармонист уже взял в руки гармонь, когда Левша спросил:

– Что вы хотели спросить тогда, если не думали даже назначить мне место встречи?

– Я хотела спросить, точнее, попросить, чтобы мне подали воду с лимоном.

– Для рук?

– Для рук, разумеется.

– Почему не попросили?

– Я думала, это делается:

– По умолчанию.

– Так-то так, но, я думаю, язык бы у вас не отвалился.

– Вы правы. Получите сверх положенных пяти процентов еще пять.

– Спасибо. Я пойду, схожу за водой с лимоном.

– Сначала, я спою.

– Вы залапаете гармонь цыплячьими руками.

– Уже.

– Может быть, хотите прополоскать чем-нибудь рот?

– Я люблю послевкусие.

– Это входит в расчет?

– Только по обоюдному согласию. Но обычно никто не отказывается.

 
Не для меня весна придет,
Не для меня Дон разольётся.
О, сердце жалобно забьется
С восторгом чувств не для меня.
Не для меня Луна взойдет,
В лесу тропинки освещая,
А соловей весну, встречая,
Он будет петь не для меня.
 

Далее, появляется в небе шар, точнее дирижабль. Он спускается низко, низко. Почти садится на крышу:

– Сарая, – как выразился один из его пассажиров. А именно, Ломоносов. Сопровождающие его лица – это:

– Шаргородская, Парашка Брюс, Алехан Орлов.

Ребята спустились на крышу, потом Алекан Орлов крикнул, не оборачиваясь в сторону зависшего над кабаком Дирижабля:

– Мне нужна лестница, чтобы спуститься на землю.

– А так спрыгнуть нельзя? – спросила, высунувшись из приоткрытой двери женщина Ломонофоффе.

– Как так? Я не кенгуру.

– Я думала, ты все можешь. – И Алехан, не выдержав этого аргумента, прыгнул. Напрасно его женщина, а именно Графиня Брюс, кричала:

– Не надо, я подам тебе раздвижную лестницу, – он ничего не мог уже поделать, ибо находился в безвозвратном полете.

– Ай, с…! – воскликнул Орлов, имея в виду ту, которая его на это спровоцировала. Он попытался подняться, но одна нога не пошла вслед за мощным телом. Она волочилась, как приставучая змея. Мол:

– Не бойся лыцарь, я своя. – Акцент есть, но не полный, так как и нога была ранена только на половину.

– Нет! – орал Орлов, – или иди, как положено, или отрублю ко всем чертям. – И вынул шпагу. Нога, как будто испугалась, и уже не ползла, а как будто подпрыгивала, оправдываясь, что не успевает за своим:

– Лыцарем. – Че ты к ней бежишь? Еще наплачешься!

Но Орлов уже не мог остановится. И не потому, что понял:

– Это кабак, и здесь можно заказать Цыплят Табака, и наесться, наконец, до обжорства, а увидел перед собой практически Царевну Лебедь.

– Я лав… – пытался он произнести уже на ходу. – И Левша понял его намерения.

– Ладно, не даст потрахаться, но ведь и чаевых можно лишиться. – Действительно, Алехан был не тем человеком, который дает на чай.

И он зацепил уже почти добравшегося до гармониста Орлова. Можно только удивляться, что в гармонисте он смог рассмотреть прекрасную Царевну Лебедь. Как?

На такие вопросы Алехан, как, впрочем, и его брат, Григорий Орлов, всегда отвечал:

– Красоту надо чувствовать. – И добавлял: – Даже если у Графини мужеподобное лицо, а на голове зеленая шляпа.

– Отвали, баланда, – сказал разгоряченный чувствами к гармонисту Алехан, и толкнул Левшу в сторону. Парень перевернул лавку, на которой сидела Царевна Лебедь. И… И она тоже упала, но так как была в штанах, то ничего особенно привлекательного никто не увидел. Даже с зависшего над кабаком Дирижабля.

– Мне кажется, я уже где-то недавно видела это падение, – сказала Брюс. И от удивления едва не выпала из Дирижабля в приоткрытую дверцу. – Да нет, не может быть. Послушайте, эй вы там, это же… – К ней подошла Шаргородская.

– Кто? – спросила она. Парашка Брюс хотела сказать, что это Пират Рицца, но не решилась. Засмеют. Ибо. Ибо Пират Рицца погибла то ли в Поселении от непосильной работы, то утонула в море, пытаясь реквизировать, награбленные каперами Клокачевым и Ушаковым турецкие драгоценности. То ли, вообще, сами турки продали ее в гарем Мохаммеду Третьему. И уже затрахали ее до смерти.

– Кажется, я обозналась, – ответила Шарик, – но все равно эта девушка знатного рода.

– Девушка? – удивилась Брюс.

– А что, мальчик?

– Нет, я сама сначала думала, что это девочка. Теперь сомневаюсь. Очень сильно сомневаюсь. Но, ты права, эта тварь знатного рода, ибо где она еще могла так научиться падать, если не при Императорском Дворе Софии.

Про себя они решили, что это:

– Президентша Дашка.

– Академик, – хотела сказать Брюс. Нет, так и хотела сказать без всяких приставок и званий. Ибо. Ибо кроме как:

– Недоделанный, недоученный, переученный, – все равно бы у нее не повернулся язык сказать.

Шаргородская ничем особенным не отличалась от Брюс. Может быть, только ноги были по тоньше, шея по длиньше, хотя зады у обеих дам были на удивление одинаковыми. И вообще, из всех соперничающих между собой на этом фронте фигур только попа Баронессы Катиньки фон Карр не имела ярко выраженного зигзага в области талии. Некоторые злые языки, такие, как Шаргородская и Брюс говорили про нее:

– Что голова – что жопа. – Но многим это нравилось. И вряд ли по контрасту с другими личностями. Более того, сама Катинька фон Карр не стеснялась своих отсутствующих пропорций, а стеснялась, вы не поверите, своих длинных грудей. Некоторые говорили, что они достигают в вытянутом состоянии длины пятьдесят сантиметров. Больше даже, чем Египетский Локоть, которым измеряли Ноев Ковчег, прежде чем запустить его в плаванье в другие миры. Думаю, действительно, это преувеличение, но тридцать сантиметров было. Конечно, нельзя думать, что они всегда стояли перед ней, как фонари перед Славянским Базаром. И без лифчика, естественно висели, как две головы Медузы Горгоны. Говорят, она дралась на балу в резиденции английского посланника. А дамы, как известно, в кулачных боях выступают всегда голыми до пояса. Ну, чтобы публика проявляла к ним интерес. Так она сначала стеснялась, что груди болтаются, как вторые руки, а потом и сама додумалась воспользоваться ими, как руками. Одну даму не просто избила грудями, а буквально отправила в нокаут. Скорее всего не только за выдающийся интеллект, но и за эти длинные груди Петр Третий, не смотря на все мольбы Лизы Воронцовой, не мог не любить и одновременно с большелапой Лизой, и длинногрудую Катиньку фон Карр. И бывало он так волновался перед ней, что не мог произнести ничего, кроме:

– Их либе дих. – А она:

– Ай эм, ай эм.

– Их либе дих и ай эм, – это все, на что они были способны говорить во время секса. Даже если он длился несколько часов.

Вот так, никаких разговоров о Дидро, Вольтере, Руссо, даже Маркизе Де Саде – всё было и так ясно. Правда, иногда Петр просил ее, а также и Лизу:

– Поработать по книге. – Но это имелась в виду япона мать. Камасутра. И Катя, как и Лиза научилась трахаться не из ума, как все, а по книге, ничего от себя не добавляя. Приходилось слегка приподниматься иногда, чтобы перевернуть страницу. Не додумались еще тогда, как на фортепьянах иметь специального человека для переворачивания страниц. Но не это ведь главное. Важно, что поняли:

– Работать с листа – это ново, хорошо, и разрабатывает новые представления о жизни.

Далее, драка между Алеханом Орловым и Левшой, а потом и всеми остальными. Кто гармонист?

2

Левша попросил Царевну Лебедь пересесть за другой стол.

– Так как я сейчас применю эту лавку в качестве орудия убийства. Это моя палица, – добавил он.

– Где я сяду? – спросил Гармонист. – Здесь же ж больше нет столов. Только одни этот длинный. Это, что, пивная? Рекомендую, поставить больше четырехместных столов. Это будет разумно. И знаете почему? Долго ломать все-то придется.

– Хорошо, – ответил Левша, – я скоро принесу вам персональный маленький столик и отличное мягкое кресло. А пока что прошу вас присесть.

– Насколько низко?

– Как можно ниже. – И он так раскрутил шестиметровую лавку над головой, что сверху, с Дирижабля подумали:

– Может взлететь.

– Дак, и не удивительно.

– Он очень сильный, – подтвердила Брюс, присаживаясь, как на концерте:

– По удобней, – правда прямо на полу Дирижабля. И свесила ножки вниз.

– Если бы это было в воде, – сказала Шарик, видя, что Ломик подложил под попу Графине Брюс мягкий пушистый коврик, – вам бы могли откусить ноги.

– Кто?

– Дак, акулы, естественно.

– Не расстраивайся дорогая, – сказал Академик, я и тебе сейчас постелю. Наслаждайтесь зрелищем.

– Во-первых, сначала надо было предложить мне, – сказала Графиня Шаргородская. – Во-вторых, там больше нет места. Мне, мэй би, сесть ей на голову? Ты мне это предлагаешь?

Тут они увидели, что Левша промахнулся по Орлову, и сбил сразу несколько стоек, поддерживающих легкую крышу, защищающую гостей кабака от излишних ласк солнца.

– Ну вот, – сказала Шарик, – теперь я уже ничего не увижу. Все погребены под обломками этого летнего парусника.

– Я Академик, мне приходится всегда думать, – сказал Ломонофоффе, – прежде чем приступать к реализации своего проекта.

– Мы их будем спасать? – спросила Графиня Брюс. И добавила: – Кажется, я потеряла своего Орлова. Может разыграем этого?

– Какого? – удивилась Шарик. – Академика? Ни за что! Итс май мэн. Впрочем, изволь, но только по курсу один к двенадцати.

– Ты что ставишь? Рубин? Я изумруд.

– Большой?

– Во! – И Брюс показала знак Окей, кольцо, образованное соединением большого и указательного пальцев.

– У меня такой же. Я согласна, – сказала Шаргородская. – Но ты должна поставить двенадцать таких бриллиантов.

– Рубинов?

– Почему рубинов? У меня изумруды. Мы с тобой договорились, что у меня будут изумруды, а у тебя рубины. Или ты собирала и мои изумруды?

– Дак, нет, конечно. Наверное, я просто запуталась. Точнее, ты, скорее всего запуталась. Ты вообще, как их различаешь? По размеру или по цвету.

– По цвету, естественно.

– Как ты можешь различать их по цвету, если ты дальтоничка? Скажи Ломик, у нее ведь есть дальтонизм?

Академик почесал лоб и сказал, что лучше:

– Я прочту вам свое новое стихотворение о примирении между двумя частями одного целого.

– Ну, посмотрим.

– Послушаем.

И дамы развернулись в обратном направлении. Так, что с земли, где произошли громадные разрушения, теперь можно было увидеть только их спины.

 
Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
 
 
Животворящая святыня!
Земля была б без них мертва,
Как вся Российская Пустыня
И как алтарь без божества.
 

Дамы захлопали.

– А теперь, пожалуйста, разоблачение, – сказала Брюс.

Ломонофоффе начал раздеваться.

– Ты зачем пишешь свои творческие проекты? – спросила Шаргородская. – Чтобы побыстрее раздеться? Чтобы был повод потрахаться?

– Дак, а зачем еще? – не понял ученый поэт. – Хотя бы это, если ничего подарить не можете. Шкатулку там с рубинами да изумрудами, и так далее.

– Так выходит, мил человек, что деньги для тебя дороже нас, – недоуменно спросила и Брюс. Мы думали, что наоборот.

– Дак, я вроде и не говорил, что я думаю наоборот, чем наоборот.

– Ну, Академик, выкрутился, – радостно воскликнула Шарик. Она кинула поэту свой рубин, и тут же начала раздеваться.

– При всех? – удивился Ломоносов.

– Дак, она все равно не отстанет. Ее-то Алехан, скорее всего, погиб на земле.

– Дак, может не погиб еще окончательно, – сделал попытку спасти авторитет товарища Ломоносов.

– Ты предлагаешь прямо сейчас его спасать?

– Потом может быть поздно.

– Ничего не скажешь специалист, – сказала Брюс, – специалист по облому наслаждений. Лучше бы я съела мороженое с шоколадом и розой. Думаю, в этом кабаке его делают.

Тем не менее они начали по очереди спускаться по лестнице на крышу ресторана. Даже не тем не менее, а скорее именно поэтому.

И вот эту драку увидели из окна.

3

Сумароков, Оглобля и Агафья с трудом выбрались из-под завала, устроенного Левшой. Удивительно, но в этом кабаке не было заднего хода. И знаете почему? Не поверите! Было запрещено. Проверок не было, но предполагалось, что будут. И вот, чтобы стражники не бегали туда-сюда, за выбегающими то спереди, то сзади – задние входы и выходы отменили. Лучше:

– Запретили. – Вроде бы ничего страшного, но заносить продукты через перед-то неудобно. В зале гости, а тут корзины начинают таскать с рыбой, вином, да еще с чем-нибудь. Но Суми был задумчивым поэтом, и придумал заносить товар через крышу. И вот через этот люк прошли в ресторан Ломонофоффе, Шаргородская и Брюс. Алехан-то, как вы помните, был похоронен под обвалившейся крышей летнего кафе.

– Никого, – сказала Брюс. – Спускайтесь.

– Цыплята-табака есть? – спросила Шар. – Ты меня слышишь, Брю?

– Ты хоть бы спустилась сначала, прежде чем болтать. – А спускались они, как на корабле по веревочной лестнице.

– Хочу знать сейчас.

– Есть, проверила уже.

– Много?

– Четверо не съедим.

– Ты думаешь, Орлов еще выползет?

– Он и не из таких укрытий выползал.

– Не думаю.

– Хочешь забить?

– Та не. Если только попозже.

– Дорогие мои, – уже кричал сверху Лом, – освободите проход.

Ну, начали они, как обычно жарить Цыплят Табака. Но есть не успели начать. В окне началась драка. С одной стороны стояла Агафья с колом, который она выбрала из-под обломков летнего кафе, и с ней два мэна, Оглобля и Сумароков.

На другой стороне:

– Орлов, Гармонист и… и Левша. – Со стороны можно было подумать, что ребята просто разделились трое на трое, как для игры в футбол на маленькой поляне. Нет, оказывается, Левша просто забыл за кого он должен выступать. Это Гармонист увидел, что после удара бревном, отвалившимся от поддерживаемой им крыши, Левша ничего не помнит. На всякий случай даже спросил его:

– Ты как?

И он ответил:

– Нормально, – хотя по щеке от виска у него тек ручеек крови. Ну, и ясно стало: обезумел. А такого человека, называемого в народе:

– Беркерсиером, – лучше иметь в своих рядах, чем в чужих.

Он-то сам не хотел драться, но понял:

– Не избежать. – Так лучше, как следует подготовиться, чем объяснять:

– Кого бить собираетесь, дураки?!

Своих же кровных практически братьев и сестер.

Кому объяснять, если все уже озверели? Некому.

– Вы посмотрите, что он делает! – воскликнула Брюс, и вскочила, как прыгун в высоту со своего места. Куда? На стул.

Все обернулись:

– Агафья и Оглобля уложили вдвоем Орлова и Левшу. Сумароков только оттаскивал угробленных в сторону. Гармонисту они предложили сдаться.

– Так нет, чтобы да, – ответил Гармонист.

– Что это означает? – спросила Агафья у Суми, – так да, или:

– Нет?

– Надо подумать.

– Ну, думай, а я уж, помолясь, пойду в атаку.

– Агафья, откуда у тебя такая агрессия? – спросил поэт.

– Засиделась в девках, – сказал, не подумавши Оглобля. За что тут же поплатился. Ничего особливого, но обычный в таких случаясь удар:

– По яйцам, – он получил. И в дополнение приказ Агафьи:

– Давай в атаку, мил человек.

– Ты мне не начальник, – последовал ответ. И довесок: – Твой-то ухажер сбежал. Во как. Ото всех сбежал. Думал, ему все можно. Нет! Ничего нельзя. – Разговор шел о Толстом Фреде. Ходили слухи, что однажды в лесу он поймал саму Варвару, ну, и естественно, трахнул. А что еще в лесу делать? Грибы да ягоды собирать? Дак, надоело, чай. И пришлось ему бежать вместе с Президентшей Дашкой. Говорили даже, что она Академик. Дак, естественно, Академик, если все ее считали Президентом Академии Наук. Чай Президент Академии выше Академика. Дак, естественно. Но, к сожалению, не всем понятно.

В конце концов они втроем, Агафья, Суми и Оглобля окружили беззащитного Гармониста. Ну, в том смысле, что кола, али меча со шпагой в руках у него не было. Да и зачем, если В Законе были только Кулачные Бои. Она уложила в первую очередь Сумарокова.

– Зачем ты поэта-то убила? – всплеснула руками Агафья.

– Он мозг вашей организации, – ответил Гармонист. – Таких уничтожают первыми.

Агафья размахнулась и провела удар, который в боксе применяют не часто, вопреки распространенному мнению, что дело обстоит наоборот. Это был удар сбоку в прыжке. Кросс. Простой удар прямой здесь называли Джебом, а такой крест на крест, в полете:

– Кросс. – Даже боксер с небольшим весом может таким ударом надолго выключить тяжеловеса. Ибо бьет всем своим телом. То же самое происходит и при ударах по системе:

– Япона мать, – легкие бойцы часто убивают вооруженных до зубов правофланговых одним ударом в полете. Тем же Кроссом. Но чаще всего они бьют в сердце. Этот удар был произведен в голову, в челюсть.

Гармонист упал, но, к удивлению всех, поднялся.

– Сильный мужик, – сказала Шаргородская за окном, где они сидели втроем за столом. Еще Ломоносов и Брюс, как вы помните.

– Такие удары я видел только у одного человека, – сказал Ломоносов.

– У кого? – спросила Брюс. – У Пират Риццы?

– Да.

– А я видела у совсем другого человека, – сказала Шаргородская, рассматривая хорошо прожаренное крыло цыпленка на свет, ища возможные волосы. – Нет, резюмировала она.

– Что нет, забыла? – спросила Брюс.

– Нет, помню. Но не скажу, не думаю просто, что это он.

Далее, кто все-таки это:

– Даша, София, или Эм?

Алехан Орлов пошевелил пальцем. Агафья это заметила и хотела наступить ногой ему на горло. Но Оглобля опустился на корточки, и перевел ногу Агафьи на шевелящую пальцам руку.

– Огли, – сказала Агафья, – он бы тебя не пощадил.

– Пусть умрет сам, – ответил поэт. – Не надо специально его добивать.

– Ладно. Но смотри, как бы он потом тебя не грохнул. Или ты еще не знаешь, что эти Орловы на все готовы, лишь спать вместе с Пират Риццей?

– Я не Пират Рицца, со мной он спать, я думаю, не захочет. Да тем более, он скоро умрет. И еще: я сама могу, кого хочешь трахнуть.

– Да?

– Ладно. Я это не забуду. После боя зайдешь ко мне в бар.

– Ты забываешь, что я твой начальник, а не ты мой.

– Дак, это я специально, разыгрываю перед тобой насильницу над мужчинами. Это так иногда любил мой Толстый Фред. Да и какой ты мне начальник. Просто повар.

– Шеф-повар.

– Да ведь нет никакой разницы. Ибо кроме тебя других поваров у нас нет.

– Где он теперь никто не знает, – вздохнул Огл, не желая разговаривать на больную для него тему, об отсутствии у него подчиненных. – Наверно, волки съели.

– Я еще надеюсь, что он жив. Эй, если бы он был жив! – вздохнула Агафья.

– И что бы тогда было?

– Дак, вместе, чай, тогда пошли бы на Питер.

– Предполагается такой поход? – удивился Оглобля.

– Думаю, у нас нет другого выбора. Не одни же мы пойдем. Вместе с Великой Армией Петра Третьего.

– Я узнала этого Гармониста, – сказала Графиня Брюс. – Теперь я точно поняла, кто это. Это…

– Кто? – спросил Ломоносов. – Потому что, если это все-таки Пират Рицца, я сейчас сочиню ей новое стихотворение.

– Сочинил бы лучше для меня, – сказала Шаргородская.

– Не ссорьтесь, – сказала Брюс, – это Графиня, точнее, даже Княгиня Дашкова.

– Честно? Это Дашка-мамочка публичного дома в Поселении? Ну, я имею в виду, рабыня Варвары? Ты ее имеешь в виду? – сказала Шаргородская.

– Точно.

– Где тогда ее внебрачный муж? – спросил Ломонофоффе. – Я знаю, что она бежала из Поселения с ихним палачом Толстым Фредом.

– Откуда ты можешь это знать? – спросила Шар. – Бывал в ее Доме-то? И как тебе не стыдно? Если меня тебе мало, так я нашла бы себе помощницу.

– Кого?

– Да вот хотя бы Графиню, – и она бесцеремонно потрясла Графиню Брюс за шею.

– Совсем обнаглели, – только и смогла сказать Брюс, не найдя в себе сил решительно отказаться от предложенного предложения. Ну, она так поняла, видимо. А куда деваться? Пока то да се, а Орлов-то Алехан, похоже, действительно накрылся. Тут можно задуматься, кто на самом деле пытал противников Варвары в Поселении. Может Толстый Фред, а возможно и его стряпуха, вот эта Агафья пристрастилась. Да еще как пристрастилась! Выполняет такие удары, что ясно:

– Тренировалась долго.

Между тем, Ломоносов показал пальцем в окно:

– Она провела Дэмет Оглобле. – Парень ударил, но Гармонист пригнулся и тут же провел Дэмет – удар в падении сзади по пяткам. И как будто черт вылез из-под земли и утащил Оглоблю. Парень рухнул, и не смог произнести даже обычное в таких случаях:

– Однако.

Гармонист сбросил капюшон, снял еще что-то, и теперь все зрители – Ломоносов, Брюс и Шар – ясно поняли:

– Это Даша. – Большинство даже облегченно вздохнуло. Увидеть здесь и сейчас Пират Риццу никому не хотелось. Вдруг после смерти она сильно изменилась, и не узнает их.

– А не узнав, – как предположила Шаргородская, – прикажет, хорошенько не подумав, привязать к Царь Пушке и выстрелить.

– Хотя мы и сами не знаем толком, – сказала Брюс, – за кого мы. За Эма Великолепного или за нее, за Фике нашу любимую.

– С таким именем она нас точно не узнает, – сказал Ломонофоффе. – Августа. Вы слышали когда-нибудь такие имена у женщин? Я – нет.

– Действительно, – поддержала любовника Шарик, – еще неизвестно, какого оно рода. Тем более, я имею в виду, – оглянулась на Брюс.

Агафья провела Гармонисту удар по печени, и тут же левый Хук в челюсть. В ответ получила Джеб и Апперкот с солнечное сплетение. Дамы упали в разные стороны. Да, именно дамы, ибо они уже сорвали с себя одежду. Имеется в виду, ту, что была выше пояса, и всем стало отчетливо видно, груди обеих почти как у Катиньки фон Карр. Но только не такие длинные колбаски, а настоящие коровьи окорока. По два пуда каждая. Практически стало очевидно, что бойцы дерутся в четыре руки. Каждая. Да какие руки! Как сказала Графиня Брюс:

– Тут впору не на гармони играть, а быков бить на бойне.

– Али боксом профессионально заниматься, – сказала Шар.

– Дак, они и есть профессионалки, это ясно, – сказала Брюс. И добавила: – Меня только удивляет, что эта Груша, Президентша успевает ворочать свой жопой.

– А меня удивляет, – сказал Ломоносов, – как ей удается наносить такие сильные удары с такими узкими плечами.

Дамы встали и продолжили избивать друг друга. Наконец, Даша упала, и больше не вставала.

– Конец спектакля, – сказал Ломоносов, – сейчас она ее добьет.

– Кто кого?

– А там есть еще кто-то?

– Есть! Смотри! Орлов поднялся.

Алехан, шатаясь подошел к Агафье, и тронул ее за плечо. Дама обернулась, ахнула, но тут же провела левый боковой. Провела в том смысле, что это она думала, что уже провела, но Орлов уклонился, как будто только и ждал именно этого удара. И, прежде чем опять упасть, успел провести не один, два удара. После его двойки, закончившейся апперкотом в челюсть, Агафья поднялась в воздух, и, долетев до своей противницы, упала на нее крест на крест.

– Красиво, – сказал Ломоносов. – Я имею в виду, красиво лежат.

Все обратили внимание, что Алехан Орлов смог сделать пять шагов, прежде чем упасть.

– Ясно, что он хочет упасть на них, – сказала Шаргородская.

– Дак, естественно, – согласилась Брюс.

И он упал на них.

– Думаю, им тяжело дышать, – сказала Шар.

– Поможем, что ли? – спросила Брю.

– Давай.

– Давай.

– Я тоже с вами пойду, – сказал Ломонофоффе.