Текст книги "Пугачев и Екатерина"

Глава двадцать четвертая

Через три дня все пошли на штурм Спасской Башни Кремля.

– Зачем, я не понимаю? – сказал Ломоносов.

– Надо выбить их, – сказала Даша.

Все более-менее очухались. Только Алехан Орлов оказался действительно потерпевшим. Агафья сломала ему что-то внутри.

– Мы не можем оставлять за собой не зачищенные тылы, – сказала Агафья. – Их надо выбить.

– Так кого? я не понял, – спросил Ломоносов. – Петра? Али Пират Риццу Августу все-таки.

– Я думаю, мы воюем в армии Петра Третьего, – сказала Агафья.

– Дак, естественно, – сказал Оглобля. Но Сумароков сказал, что он:

– В общем-то любит Софию.

– Послушай, начальник, – сказала Агафья, – не люблю, а:

– Любил!

– А она разве умерла? – спросил Сумароков.

– А ты не знал?

– Знал, но теперь уже как Сократ сомневаюсь, что я что-то знал.

Из Спасской Башни Кремля вышла колонна бойцов и выстроилась в виде Кремлевской Стены. Почему? Ну, некоторым так показалось. Видимо, из-за треугольных шапок воинов. Все были без оружия.

– Видимо, кто-то с кем-то уже успел договориться, – сказал Ломонофоффе.

– Я не понимаю, почему мы не участвуем в переговорах, – сказал Гармонист, оказавшийся, как уже было сказано Дашей, бывшей партнершей Пират Риццы Софии по любовным приключениям. Да и дракам тоже.

– Это вы у кого спрашиваете? – спросил Сумароков. И добавил: – Это мы у вас должны спросить.

– Кстати, – сказал Ломоносов, – кто у нас главный?

– В нашей группе вы имеете в виду? – спросила Даша. – Я. – И добавила: – Я не навязываюсь, но думаю, никто не будет против этого предложения. Но в принципе, у нас, как в Академии:

– Демократия.

– Это как? – спросила Шаргородская.

– Кто хочет дает, а кто хочет берет, – ответила за Дашу Графиня Брюс.

– Я… – простонал Алехан Орлов с носилок.

– Что, любимый? – кинулась к нему Графиня Брюс.

– Что он говорит? – спросила Агафья. Она, как человек, сильный в рукопашном бою, тоже в общем-то претендовала на лидерство в этой атаке. Ибо. Ибо, кто такой начальник, который не только командует, но и ведет за собой в бой. Свою группировку, имеется в виду. Он буквально выполняет ту же роль, что и главные герои греческих отрядов при штурме Трои. А именно:

– Рубит направо и налево, не обращая внимания на тылы. Которые и прикрывают члены его бригады.

Начали спорить. Ломонофоффе долго слушал, наконец поднял руку:

– Прошу слова, – сказал он, когда Шаргородская спросила, чего он хочет.

– Дак, я буду главным, – сказал ученый поэт.

Народ безмолвствовал.

– Это все, что ты хотел сказать? – нерешительно решила уточнить Шар.

– Дак, естественно.

– Я не против, – сказала Агафья. – Вот и Алехан перед смертью просил за него, – кухарка пыточной камеры кивнула на Ломоносова.

– Итак, – подытожил поэт, – я прочту войскам ободряющее напутствие. – Написал – не поверите – только что. К случаю.

Все вроде уже успокоились, согласились на командование Ломоносова, когда вдруг услышали неожиданный голос:

– Так бы и я мог!

– В каком смысле? – одернула его Брюс.

– Я тоже сочинил поэму на начало сражения с засевшим в Кремле противником.

– И?

– Предлагаю соревнование. Каждый прочтет по коротенькому отрывку – минут на сорок – и тогда мы решим, кто прав.

– Но, Суми, – пыталась урезонить поэта Агафья, – ты же слабо дерешься. А главный – это ведь наша торпеда, запущенная в ворота Кремля. Ты должен будешь сам всех перебить, мы будем только твоими охранниками.

– Я готов.

– У него культ личности, – сказал Ломоносов. И добавил, видя, что народ безмолвствует: – Впрочем, как хотите:

– Я готов. – И он прочитал:

 
Пред испанкой благородной
Двое рыцарей стоят,
Оба смело и свободно
В очи прямо ей глядят.
Блещут оба красотою,
Оба сердцем горячи,
Оба мощною рукою
Оперлися на мечи.
 

 
Жизни им она дороже
И, как слава, им мила;
Но один ей мил – кого же
Дева сердцем избрала?
– Кто, реши, любим тобою? —
Оба деве говорят
И с надеждой молодою
В очи прямо ей глядят.
 

Сумароков смиренно встал перед народом:

 
Несчастия, страстей и немощей сыны,
Мы все на страшный гроб родясь осуждены.
Всечасно бренных уж готово разрушенье;
Наш век – неверный день, всечасное волненье.
Когда, холодной тьмой объемля грозно нас,
Завесу вечности колеблет смертный час,
Ужасно чувствовать слезы последней муку —
И с миром начинать безвестную разлуку!
Тогда, беседуя с отвязанной душой,
О, вера, ты стоишь у двери гробовой,
Ты ночь могильную ей тихо освещаешь,
И ободренную с надеждой отпускаешь…
Но, други! Пережить ужаснее друзей!
Лишь вера в тишине отрадою своей
Живит унывший дух и сердца ожиданье.
– Настанет! – говорит, – назначено свиданье!
 

Начались споры, кто придумал лучший отрывок к наступленью. Некоторые были за Сумарокова, другие против.

Алехан, например, со своего одра простонал:

– Это не ода:

– К наступлению, – а какой-то посмертный марш.

– Зато он готовит нас к неизбежному, – ответил Левша. И его поддержал Оглобля. Да и Агафья, можно сказать, обрадовалась, что не она одна думает о смерти.

– Мы не на бальные танцы собрались, – сказала она, очевидно, имея в виду, рассказ Ломонофоффе о двух счастливых избранниках.

– Вы не поняли, – обратился к ней опять Алехан Орлов со своего одра: – Академик Ломонофоффе имел в виду, что Пират Рицца никого не обидит. Не будет выбирать.

– А как же тогда? – не поняли даже Шаргородская и Брюс. – Вместе, что ли, пойдут?

– Дак, естественно, – устало простонал раненый Алехан.

– В принципе, я бы тоже так сделала, – сказала Агафья. – Ради победы можно наградить и двоих.

Кто-то пытался ей объяснить, что не в простой награде дело, что придется обязательно и сексом с обоими заниматься. Но Агафья отмахнулась. Что она имела в виду – непонятно:

– То ли, да, согласна и на это ради победы, то ли, наоборот:

– Не может быть!

Решить, кто написал лучше не могли. Некоторые были за великолепное изображение испанской инфанты, другие за лукавых рыцарей, ну, а третьи за хорошую смерть. Вероятно, имелась в виду смерть в этом уже бою у Кремлевской Башни. Хотели даже дать Сумарокову командование отдельной бригадой смертников, чтобы сразу же первыми они врубились в ряды защитников Спасской Башни, ну, и естественно, погибли там, как герои. Зато другие, возможно, в результате этой дерзкой операции, прорвались бы наверх.

Где Толстый Фред?

Неожиданно на площадь выехали три богатыря. Никто даже не мог предположить, кто бы это мог быть. Средний был в черном плаще, правый в красном, а левый в золотом.

– Илья Муромец! – ахнул Левша. А Оглобля его поддержал:

– Однозначно!

– Больше некому, – поддержала друзей Агафья. Но более прогрессивно настроенный Ломонофоффе, высказал предположение, что это немцы.

– Почему?! – одновременно спросили его обе дамы, Шаргородская и Брюс.

Ломоносова поддержала Даша:

– У них плащи – если вместе их соединить – это цвета немецкого флага. – Тут это очевидное сходство увидели и все остальные. Только Алехан со своего одра простонал:

– Не может быть.

Ибо:

– На нас обычно нападают поляки.

– Да, действительно, – сказал Сумароков, – зачем немцам поддерживать Петра Третьего в его, может быть, и благородных намерениях?

– Так он немец! – сказал Левша. А Оглобля добавил:

– Чего здесь непонятного?

– Здесь все немцы, – может быть даже безрадостно резюмировала Даша.

Однако, когда рыцари подъехали, и один из них – средний, в черном плаще – еще не слезая с коня, крикнул:

– Цыплята Табака есть?! – И не дожидаясь ответа, добавил:

– Цыплят, значится, а потом в атаку, – стало ясно:

– Это сама Августа. – Немецкая Принцесса. – Ибо такого приятного русскому уху и слуху акцента не было больше ни у кого.

Все всё поняли, окромя Алехана, который прохрипел со своего обычного места:

– Дак, я думал мы идем против Пират Риццы, с Петром Третьем нашим воинственным.

– Не обращайте внимания, дорогая, – сказала Даша, придерживая Черного Всадника, и помогая ему не упасть с коня во время посадки. Почему посадки? А так оно и вышло, ибо Черный Всадник – можно сказать – перебрался прямо с корабля прямо на бал. А именно:

– С шеи своего коня на шею Президенту Академии Наук Княгине Даше. – Но она хотя и ошалела немного, но без криков негодования, а наоборот, с приличествующим случаю уважением отнесла свою бывшую подругу – она уже была уверена в этом – прямо в обеденный зал, который, впрочем, был здесь совмещен с баром. Пронесла, не обращая внимания на валявшиеся тут и там обломки летнего кафе.

Черный Рыцарь только спросил:

– Дак, у вас здесь, что ли, татарское нашествие было?

– Да.

– Где они теперь?

– Дак, мы и есть татары.

– Да? Ну ничего страшного. Русские это и есть, собственно, татары. – И добавила: – Хотя и претендуют быть турками.

– Кем? – переспросила Даша уже в зале за столом. Все привалили сюда же. Агафья сразу встала за стойку, а Оглобля включил плиты на кухне. В том смысле, что разжег, конечно, затопил. Но ведь не обязательно пояснять все буквально. Например, люди часто говорят:

– Ну, я пошел, – а на самом деле поехал. И наоборот, говорит:

– Поехали, – а это означает начало ограбления. Или еще что-нибудь почище, может человек просто во сне на Марс отправляется.

Сообщение Пират Риццы о татарах и турках почему-то встревожило Дашу. Она извинилась перед все еще находящимся в шлеме Черным Рыцарем, и попросила разрешения отойти:

– На минутку. – И да:

– Вам с чем цыплят? С розмарином и чесноком, или по-грузински, с аджикой?

– Дак, по-восточному, с куркумой, кориандром и перцем Чили.

Даша почесала голову средним пальцем левой руки. Ибо. Ибо по этому заказу не смогла сразу определить принадлежность хозяйки этого заказа к какой-то подходящей национальности. Именно поэтому она, собственно, и решила отойти посоветоваться с Ломонофоффе.

– Окей. А нам пока со льдом что-нибудь сказал Черный Рыцарь.

Ломоносов предложил Даше предложить гостям размять кости после долгой дороги.

– Зачем?

– Так мы поймем, кто они. И вообще, я думаю…

– Кто? – спросила Даша.

– Пока не скажу.

– Хватит прибедняться, Академик, – напомнила Даша Ломонофоффе об их профессиональных взаимоотношениях, – говори.

– Окей. Думаю, это татары. Подожди, подожди, – заторопился Лом, видя, что Президентша намерена возразить, – али даже:

– Турки.

– Тихо, тихо, – Даша прижала палец к губам. Его, разумеется.

Тем не менее, не смотря, то есть на эту фамильярность, Ломонофоффе возмутился, и сказал, что Даша опять хочет присвоить себе открытие, сделанное им, а не ей собственноручно.

– Знаешь, что, Академик, ладно, ты уверен в свой ошибочной, может быть, точке зрения?

– Уверен.

– Забьем?

– Давай.

– По сколько?

– По пятьдесят

– Да ты что, Ломик, со мной по полсотни?

– А по сколько же?

– По тысяче.

– По куску? Идет!

– Ты сначала покажи, есть она у тебя, эта тысяча. А то, может, ты со мной просто так собираешься катать?

– Нет, если вы так со мной, так недоверчиво разговариваете, то я предлагаю решить наш спор полюбовно.

– А именно? Я имею в виду, сколько раундов?

– Дак, до полной победы, естественно.

– До нокаута.

– Дак…

– Давай.

– Что?

– Давай, давай, раздевайся!

– До гола!

– Не совсем. До пояса.

Они вышли из ресторана, и разделись, если так можно сказать, на заднем дворе.

– Ты деньги приготовила? – спросил Лом, прежде чем начать.

– Зачем?

– На таблетки.

– А ты?

– Мне не надо, я выиграю.

– Может быть. Но только в качестве инвалида. Кстати, я не спросила:

– Тебе чего сломать? Ногу, руку или нос? Чем ты обычно не думаешь? Я ведь не собираюсь лишать тебя звания Академика.

– Обычно? – переспросил Академик и задумался. Может быть, в первый раз за последние две недели.

– Это был отвлекающий маневр, – сказала Даша и провела Джеб, чтобы заставить Ломонофоффе потерять контроль над собой.

– Теперь моя очередь, – сказал Академик, и несколько раз рассек руками воздух, как будто был сам Япона Мать.

– Ты не попал, – сказала Даша

– Мне это и не нужно было. Это были разминочно-запугивающие удары. Так моложено в Японе Матери.

– Не обманывай себя, Миша. Ты просто растерялся после моего Джеба, и теперь пытаешься успокоиться. Не получится.

– Почему?

– Потому, – сказала Президент Академии Наук, и нанесла Лому еще один Джеб.

– Я все равно не буду начинать тебя бить, пока не успокоюсь. И знаешь почему? Я хочу, чтобы тебе было очень больно.

– А так?

– А так может быть не очень.

– Не выйдет. И знаешь почему? Ты растерялся не от моего Джеба, а потому что увидел меня голой. И, – слушай дальше, – моя красота тебя поразила в самое сердце. Я бы даже вышла за тебя замуж, если бы ты меня попросил об этом.

– Я попрошу.

– Нет.

– Почему?

– Я Княгиня, а ты нет. А тем, кто нет, запрещено просить выйти замуж, а в данном случае, жениться на Княгине.

– Мы сбежим.

– Куда?

– В Боливию.

– В Боливии хорошо, там в каждом доме лежат на продолговатой тарелке листья коки.

– Зачем? нюхать?

– Нюхать противно, лучше жевать.

– Бежим?

– Куда?

– Туда.

– Уточни, пожалуйста, а то я так и не понял точно.

– Точно? Ну, на те точно! – и она уклонившись от Кросса парня, упала на пол. Только на долю секунды он успел подумать, что дама специально легла под него. Только на долю секунды, потому что в следующие полсекунды ему понадобились для другого дела:

– Для осознания того, как это могло случиться, что он пропустил под свои пятки Черта. Да, это был именно он:

– Дэмет.

Затылок Академика отключил свет. Ненадолго. Но этого времени даме хватило, чтобы одеться, войти, даже не умывшись, в обеденный зал, который, как уже говорилось, был здесь совмещен с баром – да в принципе сейчас везде так, даже в Астории – и сказать иностранцам, чтобы они сняли маски.

– Хотя бы за столом, я думаю, это должно быть сделано. – Более того, она успела, сказать:

– Вы турки, я это сразу поняла, – и тем самым уже успела присвоить себе только что сделанное Ломонофоффе открытие, что прибывшие это не немцы, а как минимум татары, а скорее всего:

– Турки.

И ее удивило даже не то, что речь ее была сделана наполовину впустую, так как иностранцы уже сняли свои шлемы, и радостно хрюкали над цыплятами, а…

– Это кто? – спросила Даша, показывая на гостей сразу тремя пальцами, по-английски. Это лучше, т.к. в случае чего всегда есть возможность убрать нижний, не имеющий имени, а, следовательно, и права здесь находиться, палец, указательный вытянуть вперед, лучше даже вообще приставить его к носу или к виску обвиняемого. Большой медленно оттянуть до упора. И сказать:

– Бах! – Можно не сомневаться, что клиент готов. – Если не упал уже замертво, то по крайней мере, заплатит столько, сколько ему будет сказано.

По-английски, можно и изменить своим правилам. Изменить, практически ничего не меняя. Опять же убрать безымянный палец, а указательный и большой не оттягивать, как можно дальше, как это делается при выстреле, а наоборот:

– Соединить их вместе, в колечко. – Мол, окей, окей, я вижу ваш, направленный мне прямо в сердце большой пистолет. Я понимаю, что он заряжен, поэтому… Поэтому сегодня вы можете не платить вообще. Даже за битую посуду.

И, разумеется, третий вариант:

– Это шпион, он просит сразу не отрубать ему голову.

– Мол, это случайность, я тоже русский. – И вы тогда используете все три пальца. Это именно тот случай, когда нужны все три богатыря. Тем более, что их-то было трое.

Указательный и безымянный раздвигаются, как можно дальше. Примерно, как глаз Спящей Красавицы, и следующий затем крик:

– Ай! Не он! – И затем полное резюме:

– Пошель на фиг не видаль? – И пушка выдвигается вперед.

Пальцы мадам остались в задумчивой нерешительными. Плагиат ее подвел. Это были русские.

Ребята более-менее наелись и теперь сказали беззаботно:

– Мы просто так не сдадимся.

– Почему? – спросил Оглобля из окна кухни. – Я поджарю вас не больно.

– Это воры, – сказал, входя, пошатываясь в зал Ломонофоффе, – Я немного ошибся. Но…

– Никаких но, – ответила Даша, – вымойте ему ноги и отведите в опочивальню.

– В вашу? – спросила Агафья за стойки.

– Та не, в свою.

Левша и Оглобля нервно потянулись. Даже Сумароков сделал недовольный вид. Но Даша всех заверила, что:

– И вам скучно не будет.

– А что нам делать? – спросил Левша.

– Они не знают, что им делать! – послышался голос. Это был. Это был, как ни странно Алехан Орлов. Он на карачках подполз к одному из чужестранцев, и вцепился в его сапог, как огромный мастиф. Зубами, естественно.

И да:

– Здесь почему-то написано про средний палец, как про безымянный. Думаю, автор, сначала смотрел на свои три пальца в немецкой конфигурации:

– Указательный, средний, безымянный, – а потом записал по-английски, забыв, что надо было сделать сдвиг на одну единицу, как это обычно и делается согласно Шифру Цезаря. Страшного ничего не, но дешифровальщик долго будет мучиться, пытаясь сделать:

– Фиг, – из немецкой тройки.

Разве только предположить, что дешифровальщики имели большую ловкость рук. Как циркачи. Тогда действительно, все правильно написано. Ибо это есть просто:

– Ловкость рук – и никакого мошенства.

Как ни странно, ребята испугались, озверевшего Алехана Орлова, и сказали, что во всем признаются без дальнейших пыток.

– Пытки проводятся не для признаний, – сказала Агафья из-за стойки.

– А зачем? – спросил один из троих.

– Для подтверждения правдивости признания. Сыворотка Лжи – называется.

– Почему лжи, а не, наоборот?

– Вы имеете в виду, Правды? Просто я отрыла новую реакцию, – сказала Даша. – Препарат впитывает в себя всю ложь, а правда всплывает наружу.

– Отличная идея, как только вы до этого додумались, – высказался один из троих, как уже стало ясно, разбойников. И добавил, сделав предварительно отрыжку животом:

– Тогда мы ничего не будем говорить.

– Действительно, нет никакого смысла, – добавил второй.

– Я присоединяюсь к своим товарищам, – сказал третий. Он был в желтом плаще.

– Хорошо, говорите, – сказала Даша.

– Вы, кажется, нас не поняли, – сказал Черный Плащ, – мы ничего говорить не будем, пока вы не сделаете нам достойного предложения.

– Давайте я их поджарю, – сказал Оглобля.

– Зачем? – не понял кто-то.

– Думаю, они передумают, пока доходят до готовности.

– Хорошо, ребята, – сказала Даша, обращаясь к пленным, – я дам вам шанс.

– Пусть запомнят, – сказала Шаргородская, что шанс этот будет один.

– И никаких сносок, – добавила Брюс.

– Что? – переспросил красный плащ, – какая еще сноска? – И хлопнул себя кулаком по лбу: – Ах, сноска! Нам очень часто бывает нужна сноска. Думаю, пусть она останется.

– Я согласна, – сказала Даша. – Как Президент, я думаю, что имею на это право.

– Естественно, – сказал Алехан, и с трудом поднявшись с пола, и плюхаясь в кресло между красным и желтым плащом, добавил: – Пока нет Пират Риццы, али Петрушки, вы наша королева.

Брюс, Шаргородская и еще некоторые хотели внести свои сноски в это допущение, но побоялись сами запутаться в своих же конструктивных предложениях.

– Теперь рассказывайте, – сказал Левша. Почему Левша? Он за все время разговора молчал, то, похоже, только он еще помнил, как его продолжить. Даже сами Черный, Красный и Желтый Плащи спросили:

– Что, простите?

– Дак, естественно, говорите теперь, – продолжил он допрос, – откуда у вас эти плащи цветов немецкого флага?

– Ах это, – почти засмеялся Черный плащ. – Без проблем, сейчас все скажем. – И добавил, обратившись к Красному плащу: – Давай ты, Адмирал флота Ушаков, начни.

– Мы взяли в плен в морском сражении турка Гасана, его помощника Хромого Абдулу, да еще какого-то молодчика, имеющего себя Графом.

– Они нам рассказали, – продолжил второй, Желтый плащ, по имени Прошка Курносов, что взяли в плен троих немцев, которые умоляли не топить и не убивать их, так они, де мол, чистокровные русские Князья.

– А сразу было видно, – теперь уже заговорил третий, Черный плащ, – морды чисто немецкие, бюргера натуральные. – Его звали, естественно:

– Полковник Клокачев, капитан Пираторского Флота, а конкретно Европы, давно уже в виду отсутствия капитального ремонта, переименованной в Опу.

– Наверное, Канцлер Бестужев, Генеральный прокурор Вяземский, да Гетман Разумовский, – сказала Графиня Брюс, а Княгиня Шаргородская ее на этот раз поддержала.

– Где они? – выдохнула Даша.

– Дак, в лесу, – сказал Черный плащ, капитан Опы Клокачев.

– Посадили в яму, да прикрыли ветками, – сказал Федор Ушаков.

– Будем думать, что их еще не нашли дикие звери, – резюмировал корабельный инженер Прошка Курносов.

Глава двадцать пятая

– Будем голосовать, или поддадимся вашему решению? – спросил Сумароков Дашу.

– Давайте лучше проголосуем, – ответила Даша.

Дело в том, что теперь решался вопрос:

– Или идти завтра же на штурм Спасской Башни, и прилегающего к ней самого Кремля, или, как сказала Агафья:

– Отобрать у диких зверей Князюшек-то, да самим и пытать их по-человечески. А уж потом пойдем на штурм-то.

– Что делать с народом, жаждущим разрушений? – поддержал Агафью Оглобля, – дак, пусть пока пьют, да гуляют у стен Кремля-то!

– Когда еще придется! – согласился Левша.

– Думаю, лучше сразу, завтрева идти на штурм, – сказал Желтый Прошка.

– Почему? – не поняла Даша.

– Дак, уж пять ден прошло, как мы их закопали, – ответил Ушаков, – померли уже, наверное.

– Зачем вы их закопали-то, изверги? – ужаснулась Шаргородская.

– Простите, мэм, он просто оговорился, – ответил капитан Опы, Клокачев. – Это Гасана с Абдулой мы хотели закопать, но и то не стали, просто привязали на берегу к камням.

– До прилива им ничего не будем, – сказал Ушаков.

– А этих просто бросили в яму, – махнул рукой капитан. – Пока друг друга не съедят жить будут.

– Все по-человечески сделано, – резюмировал Прошка. – Не боитесь.

Ломоносов, который вернулся из спальни, так как не мог никак заснуть:

– Мутило, – сказал, что:

– Вы хоть иногда соображайте, что делаете!

Далее, это Августа, Потемкин и Григорий Орлов.

Решено было отложить штурм на один день, а пока съездить за ребятами в лес.

Когда открыли тяжелые ветки, которыми была завалена яма, то поняли, что, кажется, все живы. Посредине этой пещеры лежал обглоданный до костей, когда-то живой, потом жареный на открытом огне кабан. Но люди не отдыхали, не играли в кости, или в карты. Они тянули жребий, кто с кем будет… нет, не трахаться, важней в этой ситуации им показалось:

– Устроить кулачные бои. – Причина оказалась банальной: кабан был съеден уже давно, и ребята решили разыграть, кто будет:

– Следующим кабаном.

– Кабанчиком, – как сказала Августа. И правильно, ибо надо называть вещи своими именами. – Так как все отощали, и о сексе больше почти не думали. Более того, эти дети подземелья были настроены не совсем адекватно. Так один из них крикнул наверх:

– Обождите. Мы скоро. – Другой:

– Если за мясом, то, пожалуйста, в очередь. – Ну, а третий оказался, как сначала показалось, более в своем уме:

– Дак, вы, наверное, Цыплят Табака принесли?

– Да, – обрадовалась Даша просветлению человеческого разума. Но тут же получила добавку на подносе. Можно даже сказать:

– Просто под нос. – А именно:

– Дак, спускайте их сюда. Ибо… Ибо… забыла, что хотела сказать. Ах, да! Сегодня мы никуда не пойдем. Останемся дома. Не забудьте спустить нам бутылочки три-четыре вина.

– Ты что, … контуженая себе позволяешь?! – не сдержалась Даша. – Мы из-за вас, проституток, отложили наступление на целый день, а вы еще хотите остаться здесь на неделю. Хорошо, пусть так и будет. Ребята! – крикнула Президент Оглобле и Левше, так как более привычный к ее поручениям Ломонофоффе попросил один день за свой счет. В том смысле, что когда он сказал:

– Я болен, никуда не пойду, тем более в лес за покойниками, – Даша сказала:

– Ты за это ответишь, когда тебе станет лучше.

– Лучше не надо. Я поболею за свой счет. – Поставленная в тупик этим ответом дама удалилась из спальни Академика.

И ребята начали заваливать берлогу тяжелыми ветками, почти бревнами.

– Ладно, ладно, мы пошутили, – сказал один мэн.

– Ну, слава богу, – выдохнула Даша, – что вы еще способны на театр своих действий.

Но потом оказалось, что да, но не совсем. А именно:

– Когда их повезли в телеге, один из них, который представился, как Августа, сказал, что ему непонятно, почему их везут на телеге, как пьяных мужиков, а не прислали… Аэроплан!

Всем было известно, что раньше Со допускала к себе Ломонофоффе, но не до такой же степени, что от счастья он смог придумать еще что-то, кроме Дирижабля.

И эта самая Августа начала не только рассказывать, что такое Аэроплан, но и показывать его применение на деле. Она встала на телеге, и попланировав немного на месте, улетела через ограждения телеги в придорожные кусты. За ней полчаса гонялись, пока поймали.

Даша уж подумала, что разум навсегда покинул Фике, пока та не прошептала ей на ухо:

– Это придумал не сам Ломонофоффе, а срисовал у Лео.

– У Лео? У Леонардо да Винчи?

– Дак, естественно.

– Я почему-то никогда не видела у Ломонофоффе, а тем более у Лео, таких рисунков с аэропланами, – сказала Даша.

– Дак, само собой, я сама их увидела впервые, когда была в плену у турок. Один Абдула хотел меня уговорить на двенадцатичасовой секс за то, что покажет, никому почти неизвестные, как говорил Аристотель – правда по-другому поводу – рисунки Леонардо да Винчи.

– Правда, я украл их у своего бывшего босса Гасана, – сказал Абдула. И добавил: – Правда, если это и относится к делу, то не сейчас.

– Тем не менее, я думаю, – сказала Даша, присаживаясь на телеге рядом с Августой, – ты завтра не сможешь командовать наступлением. Я поведу полки.

– Ты?!

– А кто?

– Дак, вот у меня есть Графы.

– Князья, ты хотела сказать? Они грязные, как Нильские крокодилы, и я не могу узнать, кто это. Румянцев? Нет, нет. Это Бестужев и Вяземский. Может быть, Разумовский? Больше некому.

– Это Потемкин и Григорий Орлов.

– Как я сразу не догадалась. Они ведь так похожи.

– На кого?

– На самих себя. Гришатки.

– Они не любят, когда их так называют.

– Ладно, я согласна.

– На тебя это не похоже. Ты всегда хотела быть первой.

– Я согласна повести их за собой.

– А я?

– Ты полежишь два-три дня с Ломонофоффе, пока мы возьмем Спасскую Башню.