Текст книги "Пугачев и Екатерина"

3

После того, как принесли лед, стало ясно, что у Кати сломан нос.

– Мы вынуждены отказаться от продолжения боя, – обратился Сум к Вяземскому.

– Без проблем.

– Я против.

– Ты не можешь быть против! – воскликнул Сумароков. – И знаешь почему? После первого же удара ты потеряешь сознание. Тебе сейчас больно?

– Есс! Более того, мне кажется, я уже теряю сознание. Прошу тебя, Суми, любимый, вправь мне нос. Я не хочу сдаваться. По крайней мере, после первых же трех ударов.

– Ты уверена?

– Да. Я уверена, что добью эту… этого нехорошего человека, которого ждет камера пыток Толстого Фреда. Не знаю, чего уже еще и добавить. Думаю, сказано всё. А тем не менее, можно было заменить одним всем понятным словом. Скорее бы Петр Третий снял этот запрет на мат.

– Пока ты не попала в нее ни разу.

– Что вы решили? – спросил Вяземский, согнувшись над раненой Катей, как будто смотрел через канаты, или, как будто был на приеме у Пиратора. Т.е.:

– В три погибели.

– Я…

– Она будет драться, – сказал Сум, и когда Вяземский отошел дал Кате в зубы полотенце.

– Оно испачкано вином.

– Все равно у тебя идет кровь. Так что это теперь не имеет такого большого значения, как если бы у тебя была сломана только челюсть.

– Если бы у меня был закрытый перелом?

– Не разговаривай, я вправляю тебе нос.

– Ай! Ая-яй! Ая-яй!

– Все, все, но у тебя будет только двадцать пять секунд, чтобы добить ее.

– Почему так мало?

– Иначе ты зальешь кровью не только эту половину стола, но следующую.

– Окэй, я успею.

Лиза подбежала и сразу ударила. Это был мощный прямой правой, джеб. Но Катя поставила обе перчатки, и змея, стучавшаяся со всей силой в домик, не добралась до личика Катиньки фон Карр. Лиза опять пошла вперед, но Катя раньше успела провести хук слева. Дальше должен был последовать удар по почке, или прямой в голову. Дамы тренировались вместе, поэтому естественно применяли одни и те же приемы.

Катя и хотела провести джеб правой, но ей показалось, что кровь уже пошла у нее из носа, и она приложила к нему правую перчатку, чтобы проверить. Но левая автоматически пошла вперед, как будто ей был отдан приказ:

– Если правая не сможет – бей ты. – И она ударила. Точно в подбородок. Некоторые могут подумать:

– Жаль, что не в нос. – Надо было, мол, и Лизе сломать нос в отместку за то, что она сломала нос Кате. Нет, в подбородок лучше. Потому что в этом случае ломанется что-то в башке. А это намного хуже, чем сломанный нос, который, как говорится:

– До свадьбы заживет. – Переклиненная башка – это уже надолго, если не навсегда. Правда Лизе это не грозило. Ибо нокауты хотя и вредят мозгу, но не всякому. Например, тому, кто и так с приветом, это по барабану, он, как был дураком, так им и дальше остается. А также нокаут не вредит, если так можно сказать, грубому мозгу. Как это понимать? Ну, вот есть, бывают такие лошадиные мозги, просто так с ними ничего не сделаешь. Обычно про таких дам говорят:

– Ничего не скажешь – порода. – Или просто:

– Породистая лошадь. – Вот такая была и Лиза. Поэтому ее просто оттащили к столу, и посадили в кресло, а через полчаса она очнулась как ни в чем не бывало. Только спросила ни к селу, ни к городу:

– Всем уже налили? – Но это с ней бывало и раньше. Можно даже сказать без преувеличения:

– Она всегда такой была. – Не зря Катя называла ее, правда, со зла:

– Баба Здоровенная.

Бои на этом хотели закончить, но публика, т.е. большинство закричали, что хотят продолжения соревнований. Тогда были составлены еще две пары. И это:

– Петр Третий и поэт Сумароков, а также Князья:

– Бестужев и Вяземский.

Судьей Зубов.

Далее, Зубов выторговывает у Князей приставку Фон. И становится:

– Фон Зубовым, не понимая, что для этого надо быть бароном.

Здесь надо сообщить – а лучше бы сделать это еще раньше – что дамы называли джебом удар не только левой, но сильный, часто решающий исход поединка, удар правым кулаком. Более того:

– Именно удар сильной рукой они и называли:

– Джебом. – Вероятно, они неправильно поняли какого-то английского боксера, или неправильно прочитали об этом. А скорее всего, кто-то так же, как и они думал:

– Джеб – это удар сильной рукой.

Хотя многие до сих пор считают, что джеб – это только так, чтобы позлить противника. Щелкнуть его по носу.

Но у вас будет своей счет на этот счет. Впрочем, пусть иногда будет, как у всех:

– Джеб – это неожиданный удар левой.

Но и:

– Джеб – это ожидаемая, но не могущая быть предотвращенной смертельная атака сильнейшей правой.

Или левой. Если у вас есть сильнейшая левая. Это бывает, но, как правило, в виде исключения. Как и половая ориентация. Один и тот же процент попадания на сто особей мужского или женского пола.

В бою между Сашей Вяземским и Лешей Бестужевым первый сломал руку, а второй челюсть. И все это было результатом одного удара. За что в будущем Петр Третий обещал их наградить.

– Что-нибудь еще хорошего сделаете, это вам присовокупится.

Так-то вроде и награждать не за что, кроме тайной взаимной нелюбви.

Далее, Часть Третья, название:

– Война.

Часть третья Война или Москва – Санкт-Питербурх

Глава двадцать первая – пропущена

Глава двадцать вторая

1

– Пошли.

– Куда?

– Туда.

– Куда туда?

– Тебе не сказали?

– Кто мне должен был сказать?

– Ну, нет – так нет. Я сам тебе скажу. Я иду с тобой на расстрел.

– У меня нет ружья. Более того, нет даже лука и стрел, как у татар и башкир.

– Тебе это иметь не обязательно.

– Почему?

– А зачем тебе лук и стрелы?

– Так, чем я буду расстреливать, не понимаю? Раздеться до гола, что ли? Может кто ослепнет. Но, думаю, для расстрела этого мало.

– Тебе хватит.

– Правда раздеться?

– По крайней мере, я не буду против.

Она разделась на опушке леса.

– Повесьте, пожалуйста, одежу, а то испачкается.

– Не получится.

– Почему?

– Я должен тебя расстрелять.

– Серьезно?

– А ты как думаешь?

– Мне поздно думать.

– А ты все-таки подумай.

– Не буду.

– Почему?

– Нет смысла. Впрочем, я согласна, если ты тоже разденешься.

– Мне нельзя.

– Почему?

– Боюсь соблазниться.

– Да ладно, я тебя не съем.

Парень приставил ружье к дереву, и начал раздеваться.

– Кусаются.

– Комары?

– Надеюсь, ты не кусаешься.

– Я?

– Здесь кто-нибудь еще есть?

– А ты не видишь?

Парень осмотрелся.

– Никого.

– Подойди ко мне поближе.

Парень оглянулся. Он был послан один. Но, чем черт не шутит, вдруг Варвара послала за ним контрразведку?

Другой бы ни за что не стал так рисковать. Но девушка была не только красива, но и очень соблазнительна. Как груша, попа у нее была в два раза шире, чем плечи. Попросту говоря:

– Это была Даша, Президент Академии Наук.

Она работала Мамочкой в Публичном Доме, но провинилась тем, что слишком обрадовалась объявлению о походе на Москву. И самое главное, обратилась с этой радостью прямо к Петру Третьему:

– Возьмите меня с собой, – сказала она с улыбкой.

Варвара обиделась, но не стала открыто препятствовать четырехчасовому сексу Петра Третьего и Мамочки Публичного Дома. Но когда все заснули, а именно в пять утра, приказала Толстому Фреду арестовать и без суда и следствия – расстрелять в ближайшем лесу.

Но Фред соблазнился не только телом, которое увидел воочию, а тем, что увидел прямо перед собой, как в Райском Саду, воплощение своей мечты. Он слышал, что Мамочка Публичного Дома, Даша, тоже дает. Но берет в три-пять раз больше, чем другие леди, а принципе за что?

– Ведь за то же ж самое, – думал Фред. Хотя в тайне даже от самого себя считал, что:

– Берет не зря. – Однако пересилить себя и заплатить три, как минимум цены за секс не мог. Говорил:

– Я на столько не отработаю. – Бывает так, человека спрашивают:

– Будешь? – А он:

– Я не умею. – И в общем-то не врет, а просто действительно:

– Стесняется. – Опыта-то никакого. Это тебе не наказание исполнять. Тут ведь и удовольствие получать надо. А не обучены. Он так и сказал Даше, требовавшей продолжения банкета:

– Дак, я не обучен растягивать это удовольствие.

– Значит, ты еще не начинал жить, – сказала девушка. И добавила: – Ты должен пересилить себя.

– Мне бы кого-нибудь избить в перерыве, я бы точно очухался. Я так я сейчас очень хочу, но кажется не могу.

– Тебе надо было раньше прийти ко мне в Публичный Дом, я бы тебя успела научить всему к сегодняшнему дню.

– Как я мог?

– А ты, что, стеснялся? – улыбнулась девушка.

– Скорее боялся.

– Я такая страшная?

– Нет, но, наоборот, очень уж дорогая.

– Ты жалел на меня денег? – не поверила Даша, так как думала, что к ней не попадали только те, кто очень не любил стоять в очередях.

– Тебя это удивляет?

– Дак, конечно, более того, вообще не верю.

Она смогла заставить Фреда трахаться до обеда. Точнее, до первого обеда, как здесь говорили, по аналогии с судом Линча:

– До Линча. – Все думали, что в Америке Линч появился из-за того, что многие не могли терпеть до обеда, и непременного хотели казнить какого-нибудь негра или колдунью еще до полудня. И за это, собственно, получали еще один:

– Ранний обед. – По другой версии, ранний обед получали те, кто просился провести Суд Линча до обеда, и должен был для этого дела, соответственно, подкрепиться.

А после Линча Фред так устал, как боров, только обслуживший целое стадо. И Даша спокойно привязала его к дереву. Потом взяли ружье, и сказала:

– Дак, теперь начнем расстрел. – Но Фред не реагировал. Пришлось просто взять его длинный кнут, и четыре раза хлестнуть его по спине. А для этого пришлось опять отвязывать этого борова, так как он стоял не спиной к свету, а животом. После этого она совсем отвязала его от дерева. Не в том смысле, что совсем, а частично. Отвязала непосредственно от дерева, но привязала, как козла, чтобы мог ходить вокруг дерева, как кот ученый. Ей очень хотелось применить это слово:

– Ученый, – она так давно не была дома. Там, где живут почти сплошь одни ученые. Она уже отошла довольно далеко от дерева, около которого, как пьяный бродил получивший наслаждения во всех видах Толстый Фред, когда к слову:

– Ученый, – подошло слово:

– Кот. – И она вернулась. Кота ей было жаль. Очень жаль.

2

Они добрались до Москвы на попутных подводах, когда уже здесь произошли значительные события. Как-то:

– Многие одиозные личности уже бежали в Питербург, выйдя за Кремлевскую Стену через подкоп.

Здесь их уже никто не остановил. Все плясали от радости, пели, читали стихи. Здесь был и Сумароков. Он потерял свою группировку. Ведь многие, как будто попали на другую планету. А именно:

– Попадали не в то содержание. – В частности его любимые Лиза и Катя в решающий момент штурма Спасской башни Кремля ушли от Петра Третьего. И обе поразили поэта одной и той же причиной своего ухода в оппозицию:

– Ай! не он.

– Ай! не он.

Сумароков пытался расспросить дам, что значит:

– Не он? – Как говорится:

– А кто тогда?

– Чем он вас не устроил, дорогие леди? – спросил поэт. – Мало заплатил? Не взял замуж?

– В жены, – поправила поэта Лиза. Хотя сама всегда говорила, что намерена на нем:

– Жениться.

И плела какую-то чушь, об искусственном члене у этого:

– Инопланетного Пришельца. – Хотя все знали, что применение вставок, наставок, и тем более настоящих искусственных органов для знати:

– Князей и Графов, – было запрещено официально.

Дамы в последний раз пообедали с Сумароковым, поплакали на прощанье, а Катя даже дала ему немного, не смотря на зарок обеих дам:

– Не связываться больше ни с кем из знакомых. – Будь то мужик или дама. Он же в благодарность за доставленное ему удовольствие, хотя, может быть, и последнее прочел им свое новое стихотворение:

 
Морфей, до утра дай отраду
Моей мучительной любви.
Приди, задуй мою лампаду,
Мои мечты благослови!
Сокрой от памяти унылой
Разлуки страшный приговор!
Пускай увижу милый взор,
Пускай услышу голос милый.
Когда ж умчится ночи мгла
И ты мои покинешь очи.
 

Лиза даже расплакалась и тоже хотела ему дать, Но поэт, к сожалению, уже не мог. Катя взяла у него все, что можно было взять. После этого Лиза даже засомневалась в разумности запрета для высшего класса дополнительных средств и орудий сексуального труда, а разрешение только первородных. Она даже высказала предположение:

– Оттого и грех Это, что мы не идем дальше, за новыми талантами, не изобретаем в этом деле ничего нового, кроме того, что и так известно. – И даже высказала предположение:

– А не вернуться ли нам опять в Кремль? – На что Катя фон Карр ответила:

– Я не пойду.

И знаешь почему? Я его уже боюсь.

– Уходим, уходим, – сказала Лиза, увидев приближающегося гармониста с песней:

 
Я когдай-то была молодая
И в окно мне светила Луна-а!
Появилася прядка седая,
И Луна мне теперь ненужна-а!
 

– Суми, ты завернул мне на дорогу Цыпленка Табака? – спросила Лиза.

– Естественно!

– А мне? – спросила его любимая Катя.

– Дак, конечно!

– Спасибо.

– Спасибо и вам. – Он не договорил, так как гармонист приблизился, и дамы убежали, услыхав его повтор:

 
Появилася прядка седая,
И Луна мне теперь не нужна.
 

– Налей и мне, – сказал гармонист, приблизившись к поэту. Он поставил Тульскую гармонь на буковый стол – эти столы Суми достал по блату в Кремле – а сам сел на лавку без спинки.

– Че ж спинки не сделал, купец? – спросил он Сумарокова и подмигнул.

– Дак…

– Ладно, Цыплята Табака есть, надеюсь? – спросил гармонист. И добавил: – А то ведь я другого есть ничего не буду.

– Вы здесь, под навесом, будете кушать? – спросил поэт. – Или войдете в хоромы?

– Могу и в хоромы войти, – ответил гость, – если построишь мне там избушку изо льда. Жара ведь невыносимая, как ты считаешь?

– Я? Дак…

– Я останусь здесь. Только пришли мне, пожалуйста, кого-нибудь с опахалом.

– Девушку? Мэй би, негритянку?

– Если есть.

– Дак, естественно, мы их ловим прямо здесь недалеко, в баклуше.

– Я просил не Русалку, извините, а эту… как ее? С опахалом, забыл, как называется.

– Дак, можно даже и эту с опахалом. В крайнем случае я сам могу.

– Дак, я ведь потом трахать ее буду. Ты согласен на это?

– Согласен ли я, – повторил Сум. – А вы думаете, это входит в его обязанности?

– Не знаю. Я имел в виду, за отдельную плату.

– Отличная идея! – воскликнул Суми. – Я как хозяин этого Вертепа хотел удостовериться, если она у вас эта плата.

– Что значит, Если?

– Вы просто не поняли. Я сказал, не Если, а:

– Есть ли!

– Хорошо, не будем лишний раз заниматься юриспруденцией.

– Так что?

– Что? Тащите всё!

– И опахала?

– Естественно.

Сум уже побежал к дверям своего Заведения, когда вспомнил, что ничего не выяснил у гостя насчет его платежеспособности. Он вернулся.

– Плохая примета, – кивнул, не глядя гармонист. А Суми растерялся, не знал, что лучше сказать:

– Да? – Или, наоборот:

– Нет! – Поэтому он просто взял себя в руки и опять направил свои стопы к двери в холл.

Сотрудники, между прочим, у него были. Два парня и одна девушка. Именно она стояла за стойкой бара, а ребята занимались всем остальным. Как-то:

– Охраняли дверь, разгружали товар, вышибали пьяных, чтобы не мешали остальным отдыхать спокойно, на холодке.

Это в том смысле, что сейчас было очень жарко.

Далее, это были Оглобля, Левша и Агафья. Они побоялись идти на штурм Спасской Башни вместе с основным штурмовым отрядом. Тем более, что опоздали. А какой смысл идти в хвосте штурмовой колонны? Наград же ж уже не будет никаких.

– Кто пойдет? – спросила Агафья. И добавила: – Я не пойду.

– Почему? – спросил владелец Заведения.

– Не хочу, чтобы потом на меня валили все елки-палки.

– Я тоже не пойду, – сказал Левша.

– А ты почему? Не хочешь, чтобы на тебя валили:

– Все шишки?

– Дак, естественно, – вступил в разговор Оглобля, который сидел в проходе на кухню и курил. – Работаем без официальной лицензии, – добавил он, – вдруг это проверяющий?

– Действительно, прикинулся гармонистом, а на самом деле хочет срубить с нас бабки, – сказала Агафья. – У меня-то все равно денег нет, как, между прочим, у Левши и Оглобли. Вы будете платить, если что выйдет не так, а нас замучаете упреками.

– Честно, – сказал Сумароков, – слова никому не скажу, но к Гармонисту надо выйти. И обязательно с опахалом.

– А не понимаю, зачем? – спросил Оглобля.

– Он заплатит.

– А если нет? Скажете, что я виноват?

– Не скажу.

– Ладно, я пойду, – сказал Оглобля.

– А жарить цыплят, кто будет? – всплеснула руками Агафья. Видимо, она что-то хотела от него поиметь в ближайшее время.

– Ладно, я пойду, – сказал Левша, – я подделывал лицензию, я и отвечу.

– Ты говорил, что она лучше настоящей, – сказал Сумароков. И не дожидаясь ответа попросил Агафья выжать ему натурального морковного сока.

– Я выжму, – сказал Оглобля на кухне.

– Нет, я хочу, чтобы это сделала Агафья у меня на глазах. – И добавил, показав Оглобле указательный палец: – Ты разбавляешь.

– Дак, не водой же, – ответил Оглобля. – Коньячком французским.

– Где взял?

– Достал.

– Все равно не надо. Ты меня спаиваешь, а потом я привыкну, а коньяк может кончиться.

– У меня не кончится.

– Все равно не надо. Я и так уже не все понимаю.

– Да я сделаю, мне не трудно, – сказала Агафья, – хотя руки у меня дрожат, когда вы смотрите, как я работаю.

– Почему?

– Разбавлять привыкла, а когда вы смотрите, не знает, что и делать, – сказал Левша.

– Может, ты сам встанешь за стойку, сукин сын!

– Это вопрос? Я согласен.

– Это ответ. Бери опахало и иди на улицу.

– Действительно, Огл, иди, пожалуйста, клиент, наверно, заждался.

– Захвати сразу Цыпленка, пиво, что еще он заказал?

– Подадим ему еще коньяку, – сказал Сум. И добавил: – От заведения.

– Рюмку? – спросила Агафья.

– Маленький графинчик.

– Не дай боже у него нег денег, – сказал Оглобля. И добавил: – Может, все-таки лучше мне пойти. Если что я сразу набью ему морду.

– Да, сиди ты! – прошипела Агафья. Она явно, чего-то от него хотела.

Едва Левша вышел, как на улице началась драка.

Далее, кто это был?

3

– Коньяк не разбавлен? – спросил гармонист.

– Дак, нет, наверно, – ответил Левша, одетый в желто-зеленые трусы, ожерелье из красных и зеленых камней, и лавровый венок на палке. Лицо его было покрыто красно-коричнево-черным тональным кремом.

– Надо было проследить, как его наливали, – сказал гость.

– Я могу заменить.

– Ноу. Я сейчас проверю, что это.

– Как? Будете смотреть через магический кристалл?

– Есс! – и гармонист взял свой магический кристалл.

– Это разбавленный коньяк.

– Почему?

– А вы не слышали, как звучит гармонь.

– Как?

– Плачет.

– Я ничего не слышал. Рипит ит, плииз!

– Вы шамкаете по-американски?

– Дак, естественно.

– Почему?

– Это тайна. Май диэ, диэ чайльд. Моя, хотя и маленькая тайна, это если слушать на рашен.

– Ладно, ладно, не надо давить интеллектом, – сказал гармонист, – вижу, вижу не зря вы не торгуете мясом на Мясоедовской, а служите в звездочном кабаке. Вас, наверно, выгнали курса с третьего-четверного какого-нибудь Московского Университета.

– В вашем пресс-релизе очень много логических ошибок, – сказал Левша, – сейчас я не буду уточнять все. Скажу только, что мы сейчас и находимся на Мясоедовской. А мясом, между прочим, торгуют совсем в другом месте. Но вы обещали повторить песню, прошу вас, пожалуйста.

Итак:

 
Миленький ты мой
Возьми меня с собой!
Там, в Краю далеком
Буду тебе женой-й!
 

– Что?

– Как? Я между прочим, ничего не понял. Повторите, пожалуйста.

– А почему вы не сказали это по-английски?

– Вы имеете в виду, по-американски?

– А какая разница?

– Разница есть.

– Какая?

– Естественная.

– Ну, хорошо, я и сама не поняла, что прозвучало. Не смогла определить крепость этого коньяка на слух.

Итак:

 
Я Пиратора хочу
Злющего-презлющего!
Чтоб добрался он во мне
До самого сущего-о!
 

– Еще, пожалуйста.

– Итак:

 
Я бывала всем давала,
Чтобы был авторитет-т!
А теперь моя давала
Получила факультет-т!
 

– Что?

– Коньяк разбавлен.

– На сколько?

– Процентов на двадцать пять.

Левша помахал опахалом. Сделал несколько прыжков. Потом прыжков с разворотом. И только после этого, немного запыхавшись сказал:

– А я вас узнал. – Он улыбнулся.

– В том смысле, что я женщина?

– Нет.

– Девушка?

– Тоже нет.

– Тогда?..

– Не хочу быть голословным. Поэтому предлагаю вам пройти еще одну проверку на Детекторе Правды.

– Я говорю, Да. Но я могу есть Цыпленка Табака во время этой дискуссии?

– Я думал, вы его уже съели.

– Нет, я отвлеклась.

– Итак, спрошу вас прямо:

– Этот Цыпленок Табака имеет, по-вашему, что-то общее с Теориями Аристотеля, Платона, с Картинами Рафаэля, Леонардо Дв Винчи, с философскими экскурсами Вольтера – если вам это ближе – Маркиза Де Сада, и его антипода Ж. Ж. Руссо. С Дидро, наконец? Или вы думаете, что Цыплята Табака – это не Культура? Более того, ответьте просто:

– Цыплята Табака За, или Контр Культура?

– Думаю… Щас прожую немного, чтобы совсем не подавиться, и отвечу. Отвечу так:

– Мы же ж не знаем толком, что такое Теория Аристотеля, Маркиза Де Сада, или Вольтера-Руссо.

– Вы хотите сказать, что мы не знаем, что такое Культура?

– Да, очень верно подмечено. Поэтому. Поэтому Цыпленок Табака, как Предмет, Сочинение, которое мы может оценить в первоисточнике, дает нам возможность понять, что же ж такое был Аристотель, Платон, Микеланджело и другие официальные лица.

– Если я вам правильно понял, Цыпленок Табака – это:

– Авангард.

– Да. Это Картина:

– О Картине.

– Можно ли сказать, что Цыпленок Табака – это Культура, все-таки?

– Более того:

– Только это и есть Культура. Именно потому, что это Первоисточник. Все остальное – это:

– Уже:

– Потухший Костер.

– Последнее уточнение. Это и есть тот Магический Кристалл, который многие, да можно сказать, что все, так долго искали?

– Без сомнения. Но не надо рассказывать об этом буквально всем. Почему? Будут поднимать Цыпленка и смотреть через него на Солнце или на Луну. Многие могут не понять, я хочу сказать, что смотреть надо, да, но:

– Духовным зрением, – разумеется.

– Значит, эпиграф к последней Теории Ломонофоффе-Державина:

– И сквозь Магический Кристалл, я даль Свободы различал, – это не способ узнать будущее, глядя через поднятого надо головой жареного Цыпленка Табака, а просто:

– Я за обедом узнаю, что будет на моем веку?

– Дак, конечно! – Головой-то надо хотя бы иногда думать, прежде чем садиться за стол.

– Можно этот ваш лозунг написать?

– Естественно.

– И повесить, я имел в виду, на стене нашего дорогого кабака? Ну, хотя бы здесь на улице?

Гармонист осмотрел улицу, солнце, которое уже начало заходить за Спасскую Башню Кремля, и попросил:

– Пиво… есть?

– Только лимонад.

– Теплый?

– Холодный, холодный!

– Слава богу. Тогда так и напишите:

– С пустой головой – за стол не садись.