Текст книги "Пугачев и Екатерина"

3

– Я бы на твоем месте вообще никогда не спал, – сказал Гасан, и сам ушел спать, оставив молодого турка в недоумении. Ибо не спать вообще, что бы это значило?

– Наверное просто форма устрашения, – решил Керим. Так его звали.

И вот не спал Керим, и увидел, что плывет мимо человек. При Луне не понятно:

– Турок или русский? – подумал Керим.

– Дак, турок, конечно, – решил он. – Наверное, Гасан задумал какую-то хитрость, и послал пловца к Бегемоту Турции. – И не стал поднимать тревогу. А это был Федор Ушаков. Нет бы спасти Пират Риццу, а он поплыл к Бегемогу за цыплятами. Фантастика! Как человек любит поесть. Особенно если есть очен-но хочется. И действительно, Федор Ушаков плыл и думал, точнее, повторял только одну и ту же фразу:

– И любил он Гоголь Моголь и Цыплята Табака. – Между прочим, – добавлял он, – в Гоголь Моголь надо обязательно добавлять лимонный сок. Джейс Кук и богатый ботаник, который заплатил десять тысяч фунтов – в два с половиной раза больше, чем Английское правительство – за участие в этой экспедиции в Австралию, которая еще не была открыта, открыли, что лимонный сок плюс квашеная капуста лечат цингу.

Хотя, с другой стороны, – думал Федор Ушаков, – квашеная капуста – мертвому припарка, но они тогда этого еще не знали.

И вот обернулся Федор, и увидел великолепное видение в Лунном свете. Голую, как Афродита, богиню на бушприте турецкого корабля. Он протер глаза обеими руками, и чуть не пошел ко дну. А когда вынырнул, видение не исчезло.

– Такую прекрасную голову, развевающиеся на легком ветру волосы, зад, который лучше бы не нарисовал даже Рубенс, даже если и могут присниться, но, извините, редко. Более того:

– Очень редко.

– Вернуться? Плохая примета.

На приметы, конечно, можно не всегда обращать внимание, но на еду нельзя. Ибо она сама не дает это сделать, постоянно напоминает о себе. И парень поплыл дальше. Но тут он услышал крик:

– Кам хирэ, плииз! – Мол, греби сюда! Здесь лучше. Ну, как обычно и делают Сирены.

– Я принесу тебе Цыпленка Табака! – хотел сначала крикнуть Федор, но вода попала ему в рот, и он только помахал Фике рукой. Мол:

– Я вернусь.

Однако Фике опять закричала, что не хочет здесь оставаться одна.

Ушаков подумал, что дама ошиблась, приняла его за другого. Он ведь в последний раз, кажется, с ней разругался. Да, нет, точно, разругался. Более того, чуть не убил ее. Или она его?

– Скорее всего, надо с ней помириться, – решил парень, – и повернул назад. Часовой его не заметил. Керим думал, что пловец уже далеко, может быть, даже причаливает уже к Бегемоту.

Парень уже почти взобрался по бушприту, но часовой, наконец, заметил его. Да и как не заметить? Чуть не полпалубы турок не спали, стояли и смотрели на привязанную на носу корабля Фике, как неандертальцы на появившуюся из пены морской Афродиту.

– Ты че, Керим, делаешь? – спросил один из них.

– А че?

– Нас не пускаешь на бушприт, а кто-то уже лезет по нему. Отвечай, кого пустил по блату?

– Никого не пускал. И более того, это, наверное, обезьяна просто балуется. – А все знали, что на судне есть человекообразная обезьяна. Ему так и сказали:

– Обезьяна человекообразная, поэтому тоже должна встать в очередь.

– У кого-нибудь есть химический карандаш, чтобы ей записать номер на ладони?

– А так не запомнит? – пошутил кто-то.

– Так нет, конечно.

– Почему?

– Волнение, знаете ли, оно и у человекообразных обезьян волнение.

Далее, Ушаков трахает Фике, и обещает вернуться.

– Развяжи меня, – выдохнула Фике. А Федор ответил, когда подполз поближе:

– На их месте я бы обязательно завязал тебе и рот. И да: раздевайся.

– Так уж раздета, куда дальше-то?

– Отлично.

– Ну чего ты там? Шевелись!

– Я не могу на людях.

– Подумаешь один турок смотрит.

– Не один, их набралась целая палуба.

Фике хотела повернуть голову, но это было затруднительно. И все же краем глаза она увидела, что на них смотрят турки. Примерно полпалубы.

– Необходимо сделать дымовую завесу, – сказал Федор Ушаков.

– Так сделай, че попусту болтать.

– Я не знаю, как.

– А че, думать у тебя нечем?

– Так есть голова-то, конечно. Мы будем петь, – сказал Федор, – это их отвлечет, как дымовая завеса.

– Я согласна. Скажи только слова.

– Я спою один раз, а ты потом будешь сама уже повторять этот куплет, как мантру. Знаешь, что такое мантра?

– Так слышала естественно. Точно похоже на дымовую завесу.

И турок эта песня действительно заворожила, как мантра. И более того, они не только слушали ее с открытыми ртами полтора часа, пока Фике вертелась на бушприте, как Русалка между ветвей, но и сами пели. А именно:

 
Эй, живо, живо
Даешь и пару пива
И парочку девчат,
Чтобы было с кем начать.
Эй, живо, живо
Даешь и пару пива
И парочку девчат,
Чтобы было с кем начать
Для зачатья казачат.
 

И вот так, все одно и тоже, полтора часа. Поневоле подумаешь, что это была, как минимум оратория.

– Теперь возьми меня… – сказала Фике.

– Что?! – даже немного испугался матрос.

– Чего ты испугался?

– Я не думал, что это была только Прелюдия.

– Так естественно нет. Я сказала:

– Возьми меня с собой.

– Сейчас не могу. Я заплыву за тобой позже.

– Так не делается. Я сейчас вызову тебя на бой, и ты опять улетишь у меня в пропасть.

– Как Зубов, – сказал печально Ушаков. Воспоминание о юнге, упавшем в пропасть опечалило Фике, она немного поплакала, и сказала, что будет ждать его возвращения. Кого? Так хоть кого-нибудь. В таких ситуациях не выбирают.

– Сколько можно издеваться над людьми? Сколько можно петь эту песню? – спросил Керим, когда Ушаков слез с мачты, точнее с бушприта.

– Так можете пока не петь.

– Мы можем построиться в живую очередь?

– Почему в живую? Вы разве не записывались?

– Так записывались, естественно. Но темно, жулить будут.

– Турки не могут из жульничества? – спросил Федор.

– Иногда могут, но не сейчас. Уз оцен-но хоцетца.

– При такой луне разберутся. Номера чай химическим карандашом писали. Впрочем, что я говорю. До меня терпите.

– Почему?

– И знаешь почему? Гасан вам не дал разрешения.

– Да при чем здесь Гасан? Мы уже готовы перейти на сторону этой Фике.

– Чтобы трахать ее каждый день всех командой?

– Так не обязательно. Хотя бы по понедельникам.

– Почему по понедельникам? – не понял Федор.

– Другие дни, чай, заняты уже, – невозмутимо ответил Керим.

– Так естественно, – автоматически ответил Ушаков. Он тихо спустился опять в воду, и на этот раз без задержек поплыл к Бегемоту. Про себя он не спеша напевал:

 
Эй, живо, живо
Даешь и пару пива
И парочку девчат,
Чтобы было с кем начать
Для зачатья акулят!
 

Видимо, парень боялся акул, и старался их порадовать песней, чтобы не кусались. А может, он себя считал уже акулой. Акулой большого секса имеется в виду.

Глава семнадцатая

1

– Ты кто? – спросила Лиза, которая как раз вышла на палубу покурить. Точнее, не покурить, а понюхать табаку.

Ушаков, уже тяжело барахтая в воде лапами, как он назвал свои руки для придания им больше плавучести, растерялся.

– Ты че, оглох, что ли? – спросила Лиза.

– Дак нет, конечно, просто не знаю, что ответить. Растерялся.

– А че так? Че растерялся-то?

– Так эта…

– Какое еще эта?

– Влюбился в тебя, видимо,

– Ты?

– А тут еще кто-нибудь есть?

– Нет.

– Значит в тебя. В вас точнее.

– Ты кого имеешь в виду, фон Карр?

– А кто тут еще есть на Бегемоте?

– Интересный вопрос. Ты не шпион, случайно?

– Больше никем я не могу быть по-вашему?

– Так можешь. Но кем, например? – Дама свесилась с борта, чтобы получше рассмотреть лицо пловца. – А ты не капер?

– Капер? Кто такой капер? – ответил Федор. – Не знаю.

– Ты ври да не завирайся. Ты капер Клокачев. Тебя же сняли с капитанов-то, а ты бежал, что ли?

– Откуда все знаешь? – спросил Федор. И добавил: – Да – это я. – Зачем, спрашивается соврал. Но так было принято в каперском деле:

– Наврать всегда лучше, чем сказать правду. – Почему? Потому возникают два варианта отступления. Один, как За. А другой, как – Против. И получается, как говорится:

– Всё в наших руках.

– У тебя говорят денег много?

– Откуда?

– Так награбил естественно.

– Врут больше. Я думаю, – добавил он на всякий случай, чтобы не казаться Графине Воронцовой бедным человеком. – И да:

– Мэй би, ты поможешь мне вылезти? И знаешь почему? Мне кажется, я начинаю тонуть. Нет, честно, хотя и моряк, но и у меня сил не бесконечное количество.

– Я бы рада, но не могу, – ответила Лиза Воронцова.

– Почему?

– Ты не Клокачев. И знаешь почему?

– Догадываюсь. Ты его знала?

– Дак естественно.

– Люди меняются.

– Не до такой степени.

– Хорошо. Принеси мне хотя бы поесть. Я постараюсь продержаться еще несколько минут.

– Перед смертью нет смысла набивать брюхо Цыплятами Табака.

– А у вас сейчас есть именно это блюдо? – Федор даже удивился, хотя плыл сюда именно за Цыплятами Табака.

– Говори, кто ты, подлец! – рявкнула Лиза. – А то позову сейчас Пират Риццу, она тебя живо вздернет на рее.

– Так она здесь уже, что ли? – не понял Ушаков. – Зови тогда, конечно. Она, знаешь ли, обещала сделать меня адмиралом флота. Думаю, еще не позабыла. Нет, честно, иногда везет и мне. И даже попытался закричать из последних сил:

– Эми! Кам хирэ, плииз!

– Так ты знаешь ее настоящее имя?! – удивилась Лиза. А Ушаков еще в пещере действительно понял, что Пират Рицца играет роль Эми, Эма Великолепного, имеется в виду. Не смог сообразить только из-за сильного утомления, что здесь не Фике в роли Емели, а Емеля в роли Фике, а точнее в роли Императрицы Августы. Что в общем не меняло бы дела, если бы здесь была она. Но она, естественно, была еще до сих пор привязана к бушприту турецкого корабля.

Тем, не менее, как знакомого Пират Риццы, Лиза Воронцова вытащила из воды лейтенанта флота. Сам он уже не мог подниматься на борт Бегемота по веревке, поэтому Лиза применила лебедку, а под мышки утопающему уже Ушакову подвела петлю.

– Спасибо, леди, – ответил Федор, еще ползая по палубе, и не в состоянии подняться на лапы. Ну, как он сам еще продолжал думать.

– Ничего страшного.

– Главное, что вовремя успели. Но простите, должен признаться, я не смогу подняться на ноги до тех пор, пока…

– Ну, договаривай, чего пока? Сексу хочешь, али цыпленка? Да с вином Бордо!

– Думаю, что все-таки сначала сексу.

– Уверен?

– Так естественно.

– Нет, ты смотри, а то я принесу сначала Цыпленка Табака с кувшином еще не надоевшего нам Бордо. Спаржу будешь?

– Так естественно.

– Ты че, других слов не знаешь?

– Знаю, но пока позабыл. И да: когда подадут секс-то?

– Ладно, сейчас, сейчас, как говорит Шекспир перед тем, как начать шуметь, точнее, потрясать в самом сладком в мире ритме. – И еще, если вы еще в состоянии слушать меня. – В ритме вальса, пожалуйста. – А Лиза Воронцова уже подняла платье и сидела на герое верхом, как казак на коне, подаренном ему, едва только он успел родиться.

– Поздно заказал, матрос, я уже настроилась на полковую дробь.

Им чуть не помешали. Фон Карр вернулась в каюту, и не нашла там Лизы. Спали в одной каюте, так как:

– Так как, – сказала Катя, – в отрытом море оставаться одной в каюте не безопасно.

Она нашла поэта, и они двинулись по палубе. Эму решили дать отоспаться перед решающим сражением. В лунном еще свете увидели они морское чудовище.

– Кошмар, – сказал Сумароков, – это Змей Горыныч.

– Скажи еще:

– Соловей Разбойник. Нет, тебе говорю. Это Лиза кого-то уже успела поймать в море-океане, а теперь трахает.

– Не может быть!

– Точно тебе говорю.

– Даже страшно подумать. Сколько же ей надо?

– Так много, и думаю, это вполне естественно. У нее нога-то видел какая большая?

– Где я мог это видеть? – спросонья не понял поэт.

– Так в стихах, естественно. Ведь стихи – это же ж предвидение. Ты сам говорил.

– Более того, Видение. Чудное видение. Я помню… – хотел он начать тут же сочинять новое произведение, но фон Карр заткнула ему рот.

– Не будем им мешать, – сказала она.

– Пойдем спать? – спросил поэт.

– Я те дам. Спать! Спать, конечно. Но сначала снимем копию.

– С чего?

– Дак с натуры.

2

И вернулся Федор только под утро. Практически не спавши. И что самое ужасное, он проплыл на обратном пути мимо турецкого флагмана, называвшегося почему-то:

– Константин.

И следовательно, забыл освободить Фике, по крайней мере, сообщить ей о новом плане Б.

– Ну! Привез? – сразу спросил Прошка.

– Цыплят-т, – сказал, даже заикнувшись Прошка. – Неужели забыл? Чего же ты там делал?

– Много не при… принес, но один остался.

Прошка взял Цыпленка Табака, понюхал его, сказал:

– Да, с чесночком! – и тут же съел его не оставив костей.

Федор удивленно посмотрел в пакет.

– Вкусно было? – спросил он.

– Но мало, – ответил Прошка.

Лейтенант-капитан хотел опять прыгнуть в воду, и плыть, плыть и плыть.

– Куда? – спросил его Прошка, но не услышал ответа. Федор Ушаков уже храпел.

– Сердце барахлит, – констатировал Прошка. – Наверно влюбился в кого-то. Непонятно только, когда успел? Да вот так вот, отвечает: на бушприте поседел.

А уже через два часа корабли турков, под командованием флагмана Константин с Пират Риццей на бушприте пошли на штурм Бегемота Турции, где проснулся только один Эм. Он не мог понять, почему остальных невозможно добудиться.

Далее, сражение.

– У них какая-то богиня на бушприте, – сказал Эм, и опустив подзорную трубу, протер глаз, которым смотрел.

– Может быть, у тебя недостаточно бинокуляркое зрение? – спросила Лиза. Она, как и Катя, была в длинном желто-зелено-красном платье и с волосами, просто развевающимися на легком ветру. Платья девушки нашли в большом сундуке в капитанской каюте. Найдя эти платья дамы сделали логичный вывод, что Гасан Бей плавал на Бегемоте Турции не без общества дам.

– Видимо, в Турции это не запрещается во флоте, – заметила фон Карр.

– Как и у нас, – добавил подошедший поэт Сумароков.

Дамы окружили поэта и сказали, что будут держать его:

– В середине.

– Почему? – спросил Суми.

– Чтобы было кому после боя сочинить про нас похоронную, – сказал Эми, не отрываясь от подзорной трубы.

– Я не хочу оставаться один на этом корабле после боя, – сказал Сумароков.

– Так сбросишь наши мертвые тела в море, и сдашься.

– Скажешь, что передумал быть за русских-то.

– Зачем вы обижаете ни в чем не повинного поэта, – сказал Эм Великолепный.

– Он не хочет сочинять победную элегию, – сказала Лиза.

– Ломается, как… я не знаю кто, – сказала Катя.

– Почему, Суми, ты не хочешь сочинить победную элегию, чтобы преподнести ее нам после боя? – спросил Эм.

– Я не в силах изобразить невозможное, – ответил поэт. И пояснил, что празднуют под Оду, а сокрушаются под элегию.

– А вот здесь ты не прав, – сказал Эм, – вспоминать победу хорошо именно под элегию. И знаешь почему? После по паре Цыплят Табака на каждого, и большого бочонка старого Бордо, никто не захочет маршировать. Поэтому я присоединяюсь к дамам:

– Плииз, сочини, пожалуйста именно элегию на нашу победу.

– Вы повторяете мне одно и то же два раза. Более того, в одном предложении у вас два пожалуйста.

– Они на разных языках, – заступалась за командующего их флотом фон Карр. Да так горячо заступилась, что поэт засомневался, с кем он был прошлой ночью. Но разобраться в сложившейся ситуации не успел. Командующий сказал, чтобы поэт шел в пороховой погреб.

– Зачем? – почему-то не понял поэт.

– А что, в пороховой погреб ходят только трахаться? – вопросом ответил Эм. Он хотел уже сказать, чтобы во время сражения его звали, как положено по договоренному – уставу:

– Пират Рицца Августа, – но тут только понял, что Сирена на бушприте турецкого флагмана это и есть сама Пират Рицца. А именно:

– Фике. – И более того, она напомнила Эму еще более ранний образ. Образ его возлюбленной в Поселении по имени:

– София.

– Какой прекрасной ты была тогда – такой и осталась, – сказал он вслух.

– Спасибо, – сказала фон Карр. А Лиза ответила:

– Не надо комплиментов в такой ответственный момент.

Эму было уже некогда объяснять дамам, что они приняли это восхищение на свой счет. В том смысле, что неправильно его поняли. Ибо он думал не о них, а о прекрасной, как богиня Пират Рицце Софии. Может быть, даже отчасти Фике. Но третье магическое имя было его собственностью. Он сказал:

– Зовите меня во время боя просто:

– Пират Рицца Августа. Ну, как мы договаривались.

– Зачем нам договариваться? – спросила Лиза.

– Мы думали, что ты на самом деле. Фике.

Эм махнул рукой. Он не стал перед самым уже началом боя распространяться о разнице между Августой и Фике, а тем более о Софии, которую увидел на носу турецкого флагмана.

– Когда мы покинем Лукоморье? – спросила фон Карр.

– Вы умеете управлять парусами? – спросил Эм.

– Дак, уж как-нибудь справимся, – ответила Лиза. И добавила, что при первом же удобном случае перейдет на сторону Петра Третьего.

– Ты тоже? – спросил командующий у фон Карр.

– Дак нет. Я останусь с тобой, Пират Рицца.

– Почему?

– Дак Лизка дура, не понимает, что настоящая… настоящий Петр Третий это ты и есть.

Лиза обиделась и ударила Катю по лицу. И не просто ударила, а нокаутировала. Удар был нанесен в подбородок снизу. Эм хотел приказать Суму арестовать предательницу Лизу, но тот уже спустился в пороховой погреб. Он сам подошел к Лизе, но тоже чуть не получил по рогам. Хорошо, что успел пригнуться. Кулак величиной с пудовое ядро просвистел над его головой. Он же сначала нанес отрывистый удар в живот, а потом провел отличный хук слева. Лиза тоже растянулась на палубе. Но почти тут же поползла к борту. Видимо, потеряла ориентировку, решил Эм. И чтобы Лиза не свалилась в воду подтащил ее к мачте, и привязал. Привязал стоя. Чтобы в случае чего видеть, как Лиза начнет принимать какие-то контрмеры.

Сначала он решил вообще не принимать попыток выйти из Лукоморья. Биться прямо здесь, практически на берегу. Но передумал. После залпа из всех пушек левого борта, Гасан начал разворачивать Константина другим бортом к берегу. И все ядра первого залпа взорвались на суще. Хорошая пристрелка.

– Теперь он разобьет меня в щепки, – понял Эм. Он приказал выходить из бухты. Кому? Себе и Суму, который только что появился с ведром пороха из трюма.

– Куда заряжать? – спросил поэт.

– Некому заряжать. – сказал Эм. Сум увидел неподвижных, как мумии девушек, и хотел им помочь, но Эм сказал, что: – Твоя помощь для них запоздала, как мертвому припарки.

– Зачем ты их убил Пират Рицца? – спросил он Эма.

– Надоели хуже горькой редьки, – просто ответил командующий.

– В таком случае, я тоже не буду ничего делать, – сказал поэт, – мне без них жить не интересно. – К счастью, фон Карр в этот момент застонала, и тут же попросила поэта добить Лизу, так как она никогда больше не хочет ее видеть. А Лиза в свою очередь сказала, что никогда больше не даст Сумарокову, если он захочет изменить своей фон Карр.

– В том смысле, – добавила она, – если ты захочешь помочь ей, а не мне.

– Хорошо, – ответил поэт, – я не буду усугублять нашу семейную ситуэйшен, а лучше помогу Эму, разворачивать паруса.

И Бегемон Турции успел первым сделать залп из своего левого борта, чем турецкий Константин из своего уже правого. И удачно. Турецкий флагман начал тонуть. Обе дамы, Лиза и Катя начали подбадривать Константина, чтобы быстрее тонул. Вроде бы только что были против, а теперь за.

– Так естественно, пусть лучше утонет он, чем мы, – просто аргументировала Лиза.

– Действительно, – добавила Катя, которая уже не лежала, а сидела на палубе.

Гасан решил умереть, но не сдаваться. Тем более, у него было еще два корабля плюс захваченная у русских Опа.

Далее, Константин дает залп правым бортом.

3

Константин наконец сделал залп из пушек правого борта. Но Гасан проспал ситуацию. Воспользовавшись тем, что все смотрят, куда попали первые ядра, направленные по Бегемту, один турок залез на бушприт. Гасан начал его сгонять, объяснил, наконец, что надо вести бой, а:

– Девочки потом.

Турок слез и сказал:

– Извини, Гасан, я думал, она не девочка.

– А кто, по-твоему, мужик, что ли?

И когда Бея спросили:

– Что делать дальше? – Он скомандовал:

– Огонь по каперам! – А не посмотрел, что Бегемот уже снялся с якоря, и почти вышел из зоны обстрела. Но некоторые ядра все-таки попали на палубу.

– У нас сбило Грот-мачту, под которой я стою, – сказала Лиза. – Развяжите меня, – добавила она.

– Если будешь блеять, – ответила Катя, – вообще спустим в воду на якоре. Как Человека-Амфибию.

– Я согласна носить порох из погреба, – опять начала плакаться Лиза.

– Нам это уже не нужно, – сказал Эм Великолепный.

– Почему?

– Все просто, – пояснила Катя. – Мы сделаем по ним еще залп из всех пушек правого борта, а потом нас потопят. Правильно?

– Дак правильно, конечно.

На Константине турки полностью отвлеклись от Фике, потому что Гасан приказал всем таскать порох, и перезаряжать пушки.

Один из двух сопровождавших Константина турецких кораблей вышел на линию огня Бегемота, чтобы загородить собой тонущего Константина. И получил этот залп правого борта. Точнее, пол залпа. Потому что и второй трехмачтовик, сопровождающий флагманского Константина, вышел, чтобы попытаться спасти от полного разгрома корабль Гасана. У него ядром снесло Фок-мачту. У вышедшего первым на перехват ядер турецкого корабля снесло Грот-мачту.

– У всех сбито по одной мачте! – радостно запрыгала фон Карр. И добавила: – Ты умеешь наводить пушки Пират Рицца Вторая.

– Почему Вторая? – не поняла Лиза. Она отвязалась от мачты, и теперь рассматривала, не обожжены ли руки. Дело в том, что одна пушка правого борта, хотя и выстрелила, но и сама также разорвалась. Из-за чего искры, огромные красные искры металла попали под Грот-мачту, где стояла Лиза и пережгли веревки на ее ногах. Она перетерпела жар ног, или, может быть, точнее:

– Жар у ног, – и, когда они освободились, подтянула их к голове. Эм не мог поверить своим глазам:

– Лиза пальцами ног развязала веревки на руках! – Он даже пожалел, что связал ее. Таких рукодельниц, точнее, ногодельниц надо просто на просто беречь, как можно больше.

– Зачем? – услышал он вопрос. Скорее всего, это была Катя фон Карр, но не снаружи, а спросила изнутри него. И он ответил, так же, без артикуляции: – Уверен мне такие люди пригодятся, когда будем оборонять Москву от нападок Петрушки Сри.

Фактически только Опа теперь могла потопить Бегемота Турции. И командир ее, Абдула, повел корабль прямо на Бегемота. Морякам он приказал:

– Готовиться взять Бегемота на абордаж.

Клокачева, находящегося на Константине, терзали сомнения. Его оставили без присмотра, и даже Гасан забыл зачем взял Клокачева в плен. А взял он его с тайной мыслью, что в случае какой-то непредвиденной неудачи, Клокачев поможет ему выиграть неравный бой у Бегемота Турции. Бывшему капитану Европы был жаль Фике, болтающуюся на бушприте, а в то же время ему очень хотелось прыгнуть в воду, и доплыть до остатка от Европы, а именно до Опы, в которую превратился его корабль. Естественно, потому, что на корабле не было его командира. Клокачева. Полковник и сам так думал. Тем не менее, он подошел к борту, встал для прыжка в воду, но почему-то, как жена одного парня, оглянулся. И дело в не в том, что это была Пират Рицца на бушприте, он даже не знал об этом. Просто тело ее в лучах восходящего солнца было столь прекрасным, столь возбуждающим тайные желания и надежды, что капитан Европы передумал начинать с этого начала. Он решил бежать из турецкого рабства вместе с этой столь притягательной, можно даже сказать, похожей на Цыпленка Табака в период длительного вынужденного голодания, фроляйн.

Пока все подводили намазанный говном – заместо клея – парус под наиболее крупную пробоину ниже ватерлинии Константина, счастливый своей способностью пожертвовать ради прекрасной девушки своей свободой, а может быть, даже жизнью, моряк залез на бушприт, и прыгнул в воду вместе с тяжелой ношей. Тяжелой в том смысле, что Пират Рицца практически уже ничего не соображала от усталости. А может быть, и от запекания на уже пришедшем в себя после хорошего ночного сна, солнце.

Гасан глянул не на бушприт, а на воду. Ясно было, что что-то упало. Но он подумал, что это не тело, свалившейся Фике, а ядро. Одно из запасных ядер уже давно каталось по палубе, и вот упало, наконец в воду. Но нет, Гасан обернулся, и увидел это ядро под Грот-мачтой. И только тогда он поднял тяжелый взгляд на нос корабля, туда, за Фок-мачту. И… и облегченно вздохнул:

– Человек был на месте. – Пропажу Фике Гасан Бей не простил бы даже самому себе. А Керима так прямо в этот же момент приказал, ну, не то что просто так утопить, а заткнуть его бессмысленным телом еще одну дыру ниже ватерлинии, это точно.

А Керим ничего такого не делал. В том смысле, что не считал чаек в небе, пока Клокачев лез по бушприту к телу. Он так и думал, что парень хочет в суматохе трахнуть даму без очереди, как Гасан обещался ему, Кериму, после победы теперь уже. И даже когда ребята вместе упали в воду, не мог понять, что произошло. Он глянул за борт – никого. Опять посмотрел на бушприт – и там никого. Не пытаясь больше прокрутить колесо логики в голове, он сам полез на бушприт, предварительно раздевшись до гола. И добился того, чего хотел:

– Успокоил Гасана.

– На месте, – счастливо вздохнул Гасан. – Хоть что-то да на месте.

Керим не увидел в воде сладкую парочку, так как в воде Фике выскользнула из его рук – Клокачева, естественно, а не Керима, – и так это медленно, не спеша, направилась до дну. Как дохлая рыба. Капитан Клокачев задрал зад, оттолкнулся ногами от воды, как профессиональный пловец, от поворотной доски, и пошел вниз. Сердце его билось учащенного. Он испугался, что не догонит это налитое тело до тех пор, пока оно не коснется дна. А где оно дно-то? Здесь может быть и яма.

Однако всплеск воды, произведенный ногами Клокачева при толчке, привлек внимание Гасана. Турок подошел к борту, и долго смотрел в воду. Потом бросил взгляд на бушприт, и вернулся к руководству спасением Константина.

Клокачев поднял со дна, уже разлегшуюся здесь Пират Риццу.

– Хватит спать милая, – сказал он, – на том свете отоспимся. – Сказал про себя, разумеется. И повел девушку по солнечной дороге наверх, к счастью.

Абдула на Опе сразу понял, что это:

– Побег. – Логика простая:

– Они не турки. – Это было видно. А не турки не могут вот так преспокойненько плавать в море. Следовательно:

– Побег.

Сначала Абдула приказал дать залп из пяти ружей. Но потом передумал.

– Брать живыми! – крикнул он, и ударил по стволу одного турка, который не хотел выполнять его приказ.

– Я, – говорит, – только хорошо прицелился, а ты, Абдула, решил испортить мне весь кайф. Я уже не могу никого не убить. Ты сам завел этот механизм. – И стрелок навел огромное ружье, похожее на маленькую пушку, на самого Абдулу. – Тогда я убью тебя, – добавил он.

Почти все забыли про выбивавшегося из сил Клокачева, и все еще не пришедшую в отличное сознание Фике. Борьба между Абдулой и Стрелком, непременно желавшим кого-нибудь шлепнуть, отвлекла внимание всей команды. Но их заметил Федор. Он вышел на палубу покурить. В пороховом погребе Абудула им курить запретил.

Ушаков увидел в воде Клокачева, и хотел тут же позвать кого-нибудь на помощь, чтобы не пускать этого бывшего капитана на его же корабль. Но тут из воды мелькнуло соблазнительное личико Фике. Федор понял, что не в силах отказаться от хотя бы еще одного раза побыть с этой дамой наедине. А Клокачев пусть заместо него трахает порох.

И он помог им подняться на борт. Сначала Клокачев привязал Фике, и Ушаков ее поднял. У него опять возник соблазн оставить Клокачева на произвол судьбы. Более того, хотелось даже ударить его веслом по голове. И он решил не откладывать дело до следующего раза.

Федор поднял весло над головой Клокачева, но капитан Европы успел уйти под воду. Более того, он успел схватить весло, и утащил за собой Ушакова, который никак не мог вспомнить, какую надо нажать кнопку в голове, чтобы отменить ранее введенное решение. В это время Опе с Константина был подан сигнал:

– В бой, – и корабль тронулся. Федор остался позади, и напрасно махал, и шлепал руками по воде, даже кричал, что, мол:

– Я – за бортом! – Опа ушла.