Текст книги "Пугачев и Екатерина"

2

Ушаков не верил, что у Клокачева есть лицензия капера, поэтому со спокойной совестью посадил его в КПЗ – 1. Это КПЗ – камера предварительного заключения находилась на корме, прямо на палубе. КПЗ – 2 была внизу.

– Почему ты не отравил меня вниз? – спросил Клокачев Ушакова.

– Будешь у меня на виду, – ответил лейтенант. – Подскажешь, если чё.

Сначала Бегемот Турции начал уходить.

– Мы не можем к нему приблизиться! – крикнул Прошка с грот-мачты.

– Хватит идти на восток, – заорал Клокачев. – Зюйд-зюйд вест.

– Есть, сэр. – Они старались выдать себя за англичан, чтобы дезинформировать противника. Бывали случаи, когда после взятия корабля на абордаж, оставались живые. Они просто успевали прыгнуть за борт, и уплыть. Казалось бы:

– Куда? – В открытое море? Но это случалось, какой-то баркас успевал подобрать этих прыгунов раньше, чем они уходили на корм рыбам.

– Парус.

– Два румба по правому борту.

– Трижды ура Федору Ушакову. – Клокачев это услышал, и вынул шпагу.

– Заприте его в каюте, – сказал Ушаков. – Мы уже почти богаты, и этот матрос нам больше не нужен.

– Я… – начал Клокачев.

– Та не, – махнул рукой Прошка Курносов, – держать паруса мы будем сами.

– Я… – опять запел бывший капитан. Прошке даже стало жалко его.

– Можа его юнгой оставить? – спросил он Ушакова.

– Если будет клянчить, или стараться разжалобить команду, отправить его не в каюту со всем возможными удобствами, а в трюм к крысам, – ответил Федор Ушаков. И добавил: – Трижды ура Федору Ушакову.

– Ему от нас не уйти, – сказал Прошка. – Крепить бром-брамсель и грот.

– Поднять не несущих вахту.

– Поднять марсели по правому борту.

– Шевелись. Так мы его упустим, – крикнул Ушаков.

– Хватай.

– 12 узлов.

– Это хорошо.

– Мне нужно еще. Все, кто свободен, пусть нажмут на наветренный борт.

– Всем к правому борту, – крикнул Прошка.

– Поднять марсели по левому борту.

– Паруса трещат. Они разойдутся, если мы так и будем идти.

– Капитан знает свой корабль, – сказал юнга. – Он знает все его возможности.

Раздались голоса:

– Откуда взялся шторм?!

– Мистер Ушаков, леера от носа до кормы.

– Нечего валяться.

– Леера во всю длину. Двойным полуштыком этот баркас.

– Вижу материк! – сказал юнга. Ушаков раздвинул подзорную трубу. – Али остров, – добавил парень.

– Думаешь, капитан будет продолжать преследование? – спросил один матрос другого.

– Говорю тебе: это дьявольский корабль. Он загонит нас в бездну, – ответил второй.

– Он прячется за мысом.

– Не ручаюсь за мачту, если мы будем кружить у мыса.

– Ваши комментарии будут занесены в судовой журнал.

Слышались голоса, но непонятно было, кто именно, что говорит.

– Парусные укладчики по постам! Снимите паруса, слишком давят.

Ветер гудел между мачтами.

– Мы приближаемся к нему, – сказал Курносов.

– Теперь я не отступлю, – сказал Ушаков. – Выходим на ветер. Юго-юго-запад.

– Плотники наверх, – скомандовал Прошка.

– Направляемся к земле.

– Взять рифы у марселей! – крикнул Федор, и показал направление пальцем.

Вода перекатывалась через палубу. Люди цеплялись за канаты, чтобы не вылететь за борт. Некоторые уже спустились вниз, и там блевали морской водой, которой уже успели вдоволь наглотаться. А корабль с драгоценным грузом был еще вне досягаемости. Если бы они знали, что им никто не управлял! Конечно, они бы прекратили преследование. А так они только кричали, что этим кораблем управляет сам черт, но на самом деле не верили. Думали, что это все-таки люди, хотя и похожие на чертей. Но против них сражаться надо. Они же каперы. Бабло рубят только с чистой выручки.

– Шкипер, на бизань-мачту! – крикнул лейтенант.

– Так я разве шкипер? – спросил Прошка.

– Давай, давай, парень, потом разберемся, кто здесь главный. А пока командовать буду я.

Курносов поднялся.

– Все надежно, – крикнул он сверху.

– Спускайтесь. Помогите юнге справиться с бизань бром-стеньгой.

– Мне нужны еще люди.

– Да. Идите.

– Мистер Ушаков, помогите мне! – кричал, стараясь перекричать бурю юнга.

– На мачты! Крюйс-брам.

– Помогите, – закричал юнга. – Помогите мне. – Он едва удерживался на мачте. Но вот мачта обломилась, и парень вместе с ней упал в море.

– Мама!

– Человек за бортом!

– Бизань-мачта упала. К гекаборту! – крикнул Ушаков.

– Он вон там, сэр, – крикнул кто-то, указывая пальцем на Бегемота.

– Плыви. Плыви к обломкам! – кричал капитан, который пока что был лейтенантом, юнге. – Сюда.

– За борт люки и бочки, все, что не тонет, – сказал плотник Прошка Курносов.

– Выходит из ветра. Мы ее теряем.

– Сэр, обломки тянут судно вниз.

– Надо обрубить. Она нас утопит.

– Он спасется.

– Давай, Ваня!

– Плыви.

– Ради бога, Ваня, плыви! Доплыви до обломков.

– У тебя получится. Давай же, плыви.

Но Ваня не доплыл. Веревки, связывающие судно с огромной мачтой, обрубили, и парень постепенно затерялся в высоких бурлящих волнах.

– Снова его происки, – сказал Прошка Курносов.

– Чьи? – спросил Ушаков.

– Клокачева.

– О чем это ты?

– Этот юноша погиб по его вине.

– Ты уверен?

– Ты видел глаза этого капитана, когда его повели в трюм? Нет? А я видел.

– Что ты видел?

– Он нас проклинал. Ты помнишь, кто его снял с капитанов-то?

– Адмирал Спиридонов, – ответил Ушаков.

– Точно.

– Помер, что ли?

– Утонул. Упал за борт и утонул. А Клокачеву от этого не легче. Никто ведь не знает, за что его Спиридонов снял. Так и оставили в матросах, но капера дали.

– Да нет, – ты не в курсе, – ответил Ушаков. Снять не успели. Приказ так и не подписан. Но и устного указания адмирала никто не отменял. Да и не может теперь – сгинул. Значит, ты прав: у него дурной глаз.

– Так может его выпустить?

– Поздно. Пусть сидит.

– Так…

– А я сказал: будет сидеть!

3

Юнга увидел берег и поплыл туда. Берег приближался. А корабль? Что с ним юнга не знал, так как больше не оглядывался.

– Нет, он на самом деле приближается, – радостно воскликнул про себя юнга.

Он доплыл до берега вместе с прибрежными медузами и морскими ежами. И сразу заснул. Скорее всего, от страха. Как ребенок. Ведь ему было всего пятнадцать лет. Да и то один год он себе прибавил. В принципе это много. Дети плавали на кораблях с семи лет. Некоторые даже с пяти. Как, впрочем, и на шахтах. Есть нечего, работать надо. Более того, дети не только плавали на кораблях, но и воевали на них с семи лет. Таскали порох из пороховниц для пушек. Отсюда стал популярен вопрос:

– Есть ли еще порох в пороховницах? А, малыш? – И бывало, малыш отвечал:

– Иди, да посмотри, сам.

– А ты?

– Дак я пока постреляю по обнаглевшим морякам императора Наполеона.

Когда юнга проснулся, то не обнаружил ничего хорошего. Во-первых, вода прибывала, и уже почти накрыла его с головой. Во-вторых, когда он осмотрелся, то понял:

– Есть здесь нечего. Только морские ежи. Но сырые они не вкусные. А медуз вообще есть невозможно, одна вода. – И в-третьих, он поднялся на вершину, и понял, что он не один. У берега с подветренной стороны покачивался трехмачтовый кораблик. Отсюда он казался маленьким. Но парень его узнал. Это был именно тот Ахерон, а точнее:

– Бегемот Турции, который их чуть не утопил, уходя от погони в шторм.

– Скорее всего, там есть живые, – печально подумал парень. – Но спуститься вниз все равно придется. Есть очень хочется.

На корабле все спали.

Парень хотя и очень хотел есть, не стал собирать разбросанные по углам остатки цыплят. Он взял нового, уже замаринованного, начал не спеша жарить. Ибо знал, что недожаренных цыплят есть нельзя, вредно. Но не смотря на большое желание представить себя человеком сытым, и никуда не торопящимся, не смог вынести искушения, и подобрал сначала в одном углу ножку, а в другом крылышко. Потом собрал и остальное.

– Нет, а действительно вкусно, – сказал он себе в оправдание. И скорее всего, справедливо говорят: – Остатки – сладки. Да нет, вкусно, вкусно. Кто только из них готовил.

Потом он с не меньшим аппетитом, хотя и с расстановкой съел и своего очень вкусного цыпленка. И сказал:

– Того, кто все это мариновал назначу коком, как проснутся. – Но не успел. Ребята, как только проснулись, начали бить юнгу.

– За что? – наконец смог вымолвить он.

– За все хорошее! – ответила Катинька фон Карр.

– Ты съел все наши запасы цыплят! – воскликнула Лиза Воронцова. А Эм:

– Ты вор, дядюшка.

Сумароков тоже высказался. В том смысле, что столько жрать просто не по-человечески.

В конце концов, закончилось тем, что Лиза Воронцова сделала предложение Катиньке фон Карр:

– Разыграем его в честном бою.

– Я с тобой драться не буду.

– Окей. Тогда я возьму его так.

– А чем он тебе понравился?

– Вы хотите меня съесть, благородные дамы? – вмешался в разговор юнга.

– Подожди.

– Посиди там.

Сказали дамы и продолжили торг. Впрочем, Лиза уже сказала:

– Торг здесь не уместен.

– Но у нас разная весовая категория, – сказала фон Карр. – Ты обрекаешь меня на проигрыш.

– Хорошо, я буду драться с…

– Со связанными руками? – радостно перебила ее фон Карр.

– Как я буду биться со связанными руками, не понимаю, – пожала плечами Лиза.

– А! Значит, ногами?

– Тоже нет. Может, вообще ты хочешь меня лежа трахнуть? – спросила Лиза, и добавила: – С завязанными глазами. Не беспокойся, я подглядывать не буду.

Они встали на столе, и приготовились. Юнга стоял внизу, разинув рот.

– Так нельзя, – наконец повернулся у него во рту язык.

– Почему? – спросила Лиза.

– Кто-нибудь упадет со стола и разобьется.

– Что ты предлагаешь? – спросила фон Карр.

– Две вещи, – сказал парень.

Далее, они бьются на палубе, руками обмотанными чулками.

Юнга с помощью Сумарокова и Эма великолепного объяснил дамам, что не опытен с сердечных делах, и поэтому не стоит того, чтобы за него бились на столе.

– Со стола можно упасть, и разбиться насмерть, – пояснил дамам поэт Сумароков.

Да и Эм Великолепный подтвердил, что никогда не слышал о подобной жестокости.

– Как-то была у меня персиянка, так и то я не стал из-за нее драться на бизань-мачте.

– Ну, и чем это кончилось? – спросила Лиза, и тут же попросила Сумарокова обмотать ей руки чулками. – Это такая теперь будет новая аристократическая мода – драться в чулках. – И заметьте не на ногах, а на руках.

– Вот смеяться будут, – констатировал Ваня Зуб. – Так, наверное, еще никто никогда не делал. – Тут вроде бы начался спор, кто первый это придумал, но Эм Великолепный волевым решением прекратил этот балаган. Он сказал:

– Или вы будете драться на палубе, или не будете вообще. – Сказать, что он вообще против драки благородных дам между собой, он не мог. Как ему объяснили еще на последнем дворцовом балу:

– В России, хотя люди и не все свободны, но свободные есть. И это мы.

Следовательно, свободного человека нельзя просто так заставить слезть со стола.

Лиза сразу провела Кате неожиданный удар снизу в челюсть. Хотя по мнению многих это-то как раз было рановато. Катя только подошла проверить, хорошо затянута повязка, сделанная, как и перчатки на руках, из французского шелкового чулка, как Лиза провела апперкот снизу. Катя упала на давно не мытые ручным способом – только так, само море ее омывало – доски палубы, и хотела возразить, что так не делается. Но не могла.

– Она хочет сказать, – перевел Эм специально для гостя Ивана Зуба, – что нельзя начинать бить без команды:

– Бокс.

– А не может, – понял юнга. – Ибо удар-то уже сделан. Наверно, больно.

– Конечно. Зуба три точно вылетело, – сказал Эм, и добавил: – Ты случайно не стоматолог, с такой-то фамилией, Зуб?

– Нет, но дядя был стоматологом.

– Наверное, ты кой чему смог у него все-таки научиться?

– Нет, не успел. Нет, так кое-чему научился, конечно, но не особенно.

– А что так, лень было?

– Та не. Просто меня украли мамелюки еще в шесть лет, и с тех пор я только и делаю, что плаваю на кораблях. А кака на кораблях стоматология, вы сами знаете. Так, дал в зубы – и вся стоматология. И то такое лечение применятся только в том случае, если цинга уже не постаралась избавить вас полностью от заботы о зубах.

– Тем не менее, парень, я могу порекомендовать тебя для работы во дворце, – сказал солидно Эм. – У меня есть связи.

– Кем? Истопником? – махнул рукой Зуб.

– Та не, именно стоматологом. Или ты не веришь, что я знаком лично с Пират Риццей? Если не веришь, то можешь готовиться: следующий бой наш с тобой.

– Да нет, я верю, верю. Более того, я согласен. Все, что могу – сделаю. Мне самому уже надоело плавать. К тому же:

– Если бы только плавать. Тонуть часто приходится. Вот в этот раз сам не знаю, как только спасся.

– Думал, что утонешь?

– Да! То есть, нет, я был где-то уверен, что меня спасут.

– Как? Ты сам говорил, что твои друзья на корабле обрубили все веревки.

– Я не их имею в виду, – махнул рукой юнга.

– А кого?

Парень кивнул вверх.

– Что, на самом деле было такое реальное чувство, что Оттуда, – Эм тоже кивнул вверх, – тебе помогут?

Зуб как бы украдкой – непонятно только от кого – показал большой палец.

Между тем, Катя уже поднялась, и прикинувшись больной, подпустила Лизу поближе, и провела ей хороший удар в солнечное сплетение. В солнечное сплетение с быстрым последующим хуком в правую, наиболее мощную, челюсть Лизы.

– Щас, смотри, обидится, – сказал Эм.

– Кто? Катя или Лиза? – не понял Зуб.

– Лиза, конечно.

– Почему?

– Фон Карр ударила левой так сильно, как будто она левша. А я, например, первый раз об это слышу. Лиза сейчас тоже скажет, что так нельзя делать.

– А что, сначала надо обязательно предупредить с какой руки будет производиться удар?

– Нет, не обязательно говорить, что вот сейчас я уложу тебя с левой. Но противник все-таки должен быть в курсе вашего полного владения левой. Попросту говоря, что вы:

– Левша.

– Хотя с другой стороны, вряд ли Лиза что-то скажет. Она сама использовала момент, и без предупреждения уложила Карр почти в нокаут в самом начале поединка.

– Ты мне зуб выбила, – сказала Лиза. Она открыла рот, и свободными от намотанного на руку чулка пальцами, пошевелила покачивающийся зуб. Убью, модистку! – заорала Лиза, и пошла на фон Карр с опущенными руками. Мол, бей, не бей – завалю.

Катя хотела сказать, что Лиза сама выбила у нее зуб. Даже больше, три зуба. Но замешкалась.

– Забыла, что и сказать хотела.

– Сейчас побежит, – сказал Зуб.

– Согласен, – сказал Эм Великолепный.

– Я могу сделать ставку один к пяти, что Катя фон Карр ответит.

– Это кто сказал?

– Так я, естественно.

– Кто ты?

– Поэт Сумарков.

– А! Начал играть на тотализаторе. Ладно, давай забьем.

– По сколько вы хотите? Я тоже, может быть, поучаствую, – сказал Ваня Зуб.

– У тебя есть деньги? – удивился Эм, – откуда?

– У меня всегда с собой.

– Что? – не понял даже поэт.

– Всё, – ответил Ваня, – все, что нажито непосильным трудом за последние восемь-девять лет жизни.

– Покажи.

– Зачем? Потом покажу.

– Так оно у тебя где? – не понял Эм. – В жопе, что ли?

– Стесняюсь ответить, но да, именно так. Как вы догадались?

– Ты представляешь, – Эм толкнул локтем Сумарокова, – спрашивает, откуда мы знаем. Ха-ха, – он улыбнулся. Так, мил, человек, все так делают. Единственно, что хочу уточнить:

– Надеюсь, там у тебя не серебро?

– Да? Я не знал, что серебро уже не котируется.

– Да нет, с тех пор, как ты вышел в море восемь-девять лет назад, ничего почти не изменилось, если не считать, что мы придумали окромя серебра да золота еще эти… Как их, – Эм опять толкнул локтем поэта.

– Асса, асса, – начал Сумароков, но так и не родил слово, которое у него так и вертелось, так и жарилось на языке.

– Я понял, – сказал парень, – вы имеете в виду ассигнации. Мой запас именно в них. И знаете почему? Я человек прогресса. И не только.

Эм махнул рукой.

– Что?

– Мы тебя в этот тотализатор взять не можем, – сказал Сума. – Твои ассигнации переварились. Кстати, у тебя, какая кислотность?

– Никогда не мерил.

– Изжога бывает?

– Только после праздника.

– Праздники насколько часто бывают?

– Да откуда. Для моряка праздник – это берега, как ни странно.

– В таком случае, твои ассигнации могли и не перевариться. Сколько у тебя там? – Эм бесцеремонно похлопал юнгу по животу.

– Я не могу этого сказать.

– Почему?

– Вы можете меня ограбить.

– Так много? Ладно, мы ставим по сотке. Есть у тебя сотка-то?

– Так есть, конечно. Впрочем, подождите, я сейчас посчитаю. – И Зуб быстро перебрал пальцами живот.

– Что?

– Немного меньше.

– Хватит прикидываться, – сказал Эм, – говори, сколько у тебя там?

– Девяносто восемь рублей. В сумме семнадцать.

– Это важно, – сказал Эм, – семнадцать хорошее число. Я его тоже люблю. Засчитаем твои девяносто восемь рублей за сто. Ты согласен Сума?

– Да у меня у самого только девяносто четыре рубля, – сказал поэт.

– В сумме тринадцать, – сказал юнга, – это плохо. Вы проиграете.

– Смотри, он делает против тебя психическую атаку, – сказал Эм. – А…

– А я попросил бы не говорить обо мне в третьем лице. По крайней мере, в моем присутствии, – сказал Зуб. – И знаете почему? – И не дожидаясь ответа, добавил: – Так не делается.

Глава десятая

1

– Куда мы попали! – хлопнул себя по лбу Эм. – Прощу прощенья, это не Академия наук?

Сумароков улыбнулся. Он, вероятно вспомнил, как его туда не приняли. Да с другой стороны, пошли они на …. Немцы ушастые. Хоть бы одного русского взяли, сволочи! Ломоноса вон взяли. Дак, так-то и я могу. – Впрочем, именно этого Сумароков и добивался: попасть в Академию, посредством какой-нибудь б… Впрочем, имеется в виду очень хорошая девушка. Но кто это будет, Лиза или фон Карр, поэт пока еще не решил. Точнее, на этот раз решил:

– Вот на кого поставлю – той и займусь вплотную. – Хотя его больше тянуло… Да, не мог этого решить. Как говорится:

– Обе хороши.

Наконец, они договорились поставить по девяносто одному рублю.

– Потому что в сумме это дает десять, что очень похоже на сто, – сказал Ваня Зуб.

Когда они это решили, одну из девушек уже выбросили за борт. Она доплыла до берега, и побежала в глубь территории. Все думали, что это фон Карр, но это была Лиза.

– Наверное, крыша поехала, – резюмировал Суми.

– Придется нам тоже высаживаться на берег, – сказал Ваня.

– Почему?

– Мы всегда так делаем. Если кто-то сбегает на берег, мы причаливаем, чтобы досмотреть, как все будет. Однажды сбежал юнга. Он вызвал на бой боцмана, пару раз они ударили друг друга, и парень, перепрыгнув через борт, поплыл к берегу. Ну, мы причалили, решили:

– Интересно же, чем все кончится. – А он бежать. Боцман вроде погнался, но, естественно, на старости лет он не мог бегать так быстро, как двенадцатилетний юнга.

– Зачем тогда он вызывал на бой боцмана? – не понял поэт, и вынул из-за уха гусиное перо, чтобы записать этот эпизод, как случай из личной жизни.

– То есть, как зачем? – понял Ваня. – Разве я не сказал?

– Нет, – сказал Эм, – я подтверждаю слова поэта: ты ничего не говорил.

– Не надо, я понял, – сказал поэт, – боцман хотел его изнасиловать.

– Нет, как раз нет! – возразил Ваня, – наоборот, он хотел, чтобы все было по взаимному согласию. Насиловать ни за что не хотел.

– По сути дела, это одно и то же, – сказал Сум. – Такое же насилие, только еще хуже.

– Почему? – не понял Ваня. – Впрочем, дело не в этом.

– А в чем?

– Я думаю, она убежала совсем.

– Но почему?!

– Я тоже не понял. – удивились Эм и Сум.

– Дума… – начал Зуб, – и продолжил: – Думаю, что я тоже не знаю.

– Почему тогда?… – хотел спросить Эм, но Зуб перебил его:

– Так видно было, как она бежала, – сказал Ваня. – Как будто увидела что-то необычное.

– Что она могла увидеть, если мы этого не видим? – спросил поэт. – Я, конечно, слышал, что так бывает, но не здесь же.

– А вы думаете, я знаю?

– Зачем тогда говорить такие вещи, а сам ни бельмеса, ни бум-бум? – сказал Эм, – спросил: – Ну, чё, будем ее преследовать?

– Почему преследовать? – сказал Суми, – будем просто искать. И знаете почему? Я ее люблю.

– А вот это не хочешь? – спросил Эм, – и показал поэту кулак. Тот даже его понюхал. – Чем пахнет?

Поэт молчал.

– Не знаешь, так я тебе скажу: смертью пахнет. Не очень вкусно? Ладно, не обижайся, но пойми и меня, пойми правильно:

– Их либе дих. Ты понял?

– Нет.

– Я ее люблю.

– Ты?! Да ты, что, рехнулся?! Как можно любить такую драчунью, и тем более, такую бабу здоровенную?

– Очень просто.

– Как?

– Как ты. Или ты не знаешь, на кого я похож? Точнее, наоборот, это он на меня похож.

– Нет, я догадывался, но боялся вам сказать, – сказал Сумароков.

– На кого он похож? – спросил Зуб. – Я не вижу никакого сходства со знаменитостями. Впрочем, – добавил он, – что-то такое есть. Не пойму только с кем.

– А с кем ты подумал? – спросил Эм.

– Не могу сказать.

– Че ты нас-то стесняешься? – спросил Сумароков, и даже ударил юнгу в плечо кулаком. Удивительно? Нет, он так делал часто, особенно в последнее время. Ему снилось, что он входит в здание Академии Наук, и лупит засевших там немцев. И не просто, а:

– Матом. – И даже:

– Через бедро с захватом.

– Хорошо, я скажу, – ответил Зуб. Ты этот, как его, ну…

– Что?

– Кто?

– Да, нет, я ошибаюсь.

– Говори, чё ты нас злишь? – рявкнул Эм.

– Сказать?

– Да говори уже.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что это неправда.

– Если это неправда, зачем ты вообще начинал этот разговор?

– Просто так хотел поделиться своими мыслями, но теперь понял, что это было большое заблуждение. А впрочем, извольте, если вы настаиваете, даже, можно сказать, угрожаете мне, я отвечу на все ваши вопросы.

Далее, Зуб говорит, что Эм похож на портрет на ассигнациях, которые находятся у него в животе. Его начинают кормить до тех пор, пока Зуб не бежит в туалет.