Текст книги "Дневники"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dnevniki-176630.jpg)
Автор книги: Зинаида Гиппиус
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 33 страниц)
Носители власти должны не бояться своей власти. Только тогда она будет настоящая. Ее требует наша историческая минута. И такой власти нет. И, кажется, нет для нее людей.
Нет сейчас в мире народа более безгосударственного, бессовестного и безбожного, чем мы. Свалились лохмотья, почти сами, и вот, под ними голый человек, первобытный – но слабый, так как измученный, истощенный. Война выела последнее. И война тут. Ее надо кончить. Оконченная без достоинства – не простится.
А что, если слишком долго стыла Россия в рабстве? Что, если застыла, и теперь, оттаяв, не оживает, – а разлагается?
Не могу, не хочу, нельзя верить, что это так. Но время единственное по тяжести. Война, война. Теперь все силы надо обратить на войну, на ее поднятие на плечи, на ее напряженное заканчивание.
Война – единое возможное искупление прошлого. Сохранение будущего. Единое средство опомниться. Последнее испытание.
13 июля, четверг
Еще мы здесь, в Кисловодске. Не могу записать всего, что было в эти дни-годы. Запишу кратко.
18 июня началось наше отступление на юго-западе. В этот же день в СПб. была вторая попытка выступления большевиков, кое-как обошедшаяся. Но тупая стихия, раздражаемая загадочными мерзавчиками, нарастала, нарывала…
День радости и надежды 18 июня быстро прошел. Уже в первой телеграмме о наступлении была странная фраза, которая заставила меня задуматься: «…теперь, что бы ни было дальше…»
А дальше: дни ужаса 3, 4 и 5 июля, дни петербургского мятежа. Около тысячи жертв. Кронштадтцы-анархисты, воры, грабители, темный гарнизон, явились вооруженными на улицы. Было открыто, что это связано с немецкой организацией (?). (По безотчетности, по бессмыслию и ничегонепониманию делающих бунт это очень напоминало уличные беспорядки в июле 14 года, перед войной, когда немецкая рука вполне доказана.)
Ленин, Зиновьев, Ганецкий, Троцкий, Стеклов, Каменев – вот псевдонимы вожаков, скрывающие их неблагозвучные фамилии. Против них выдвигается формальное обвинение в связях с германским правительством.
Для усмирения бунта была приведена в действие артиллерия. Вызваны войска с фронта.
(Я много знаю подробностей из частных писем, но не хочу приводить здесь, отсюда пишу лишь «отчетно».)
До 11-го бунт еще не был вполне ликвидирован. Кадеты все ушли из правительства. (Уйти легко.) Ушел и Львов.
Вот последнее: наши войска с фронта самовольно бегут, открывая дорогу немцам. Верные части гибнут, массами гибнут офицеры, а солдаты уходят. И немцы вливаются в ворота, вослед убегающего стада.
Они – трусы даже на улицах Петербурга; ложились и сдавались безоружным. Ведь они так же не знали, «во имя» чего бунтуют, как (до сих пор!) не знают, во имя чего воевать. Ну и уходи. Побунтовать все-таки не так страшно дома, и свой брат, – а немцы-то ой-ой!
Я еще говорила о совести. Какая совесть там, где нет первого проблеска сознания?
Бунтовские плакаты особенно подчеркивали, что бунт был без признака смысла – у его делателей. «Вся власть советам». «Долой министров-капиталистов». Никто не знал, для чего это. Какие это министры-капиталисты? Кадеты?.. Но и они уже ушли. «Советов» же бунтовщики знать не хотели. Чернова окружили, затрещал пиджак, Троцкий-Бронштейн явился спасителем, обратившись к «революционным матросам»: «Кронштадтцы! Краса и гордость русской революции!..» Польщенная «краса» не устояла, выпустила из лап звериных черновский пиджак, ради столь милых слов Бронштейна.
Уж правда ли все происходящее?
Похоже на предутренний кошмар.
Еще: обостряется голод, форменный.
Что прибавить к этому? Слова правительства о «решительных действиях». Опять слова. Кто-то арестован, кто-то освобожден… Окровавленные камни, и те вопиют против большевиков, но они пока безнаказанны. Пока?
Вот что еще можно прибавить: я все-таки верю, что будет, будет когда-нибудь хорошо. Будет свобода. Будет Россия. Будет мир.
19 июля, среда
Вовек проклята сегодня годовщина. Трехлетие войны.
Но сегодня ничего не запишу из совершающегося. Сегодня хоть в трех словах, для памяти, о здешнем. И даже не о здешнем, а просто отмечу, что мы несколько раз видели генерала Рузского (он был у нас). Маленький, худенький старичок, постукивающий мягко палкой с резиновым наконечником. Слабенький, вечно у него воспаление в легких. Недавно оправился от последнего. Болтун невероятный, и никак уйти не может, в дверях стоит, а не уходит. Как-то встретился у нас с кучей молодых офицеров, которые приглашали нас читать на вечере Займа Свободы. Кстати, тут же приехали в Кисловодск и волынцы (оркестр). Вечер этот, сказать между прочим, состоялся в Курзале, мы участвовали. (Я давным-давно отказываюсь от всех вечеров, годы, но тут решила изменить правилу – нельзя.)
Рузский с офицерами держал себя… отечески-генеральски. Щеголял этой «отечественностью»… ведь революция! И все же оставался генералом.
Я спрашивала его о родзянковской телеграмме в феврале. Он стал уверять, что «Родзянко сам виноват. Что же он вовремя не приехал? Я царю сейчас же, вечером (или за обедом), сказал, он на все был согласен. И ждал Родзянку. А Родзянко опоздал».
– А скажите, генерал, если только это не нескромный вопрос, почему вы ушли весной?
– Не я ушел, это «меня ушли», – с готовностью отвечал Рузский. – Это Гучков. Приехал он на фронт, – ко мне…
Пошла длиннейшая история его каких-то несогласий с Гучковым.
– А тут сейчас же и сам он ушел, – заключил Рузский. Говорил еще, что немцы могут взять Петербург в любой день, – в какой только пожелают.
Где Борис Савинков? Первое письмо от него из Петербурга я получила давно, несколько иронического тона в описании быта новых «товарищей» министров, очень сдержанное, без особых восторгов относительно революционного аспекта. В конце спрашивал: «Я все думаю, свои ли мы?» Действительно, ведь с начала войны мы ничего толком не знаем друг о друге.
Затем было второе письмо: он уже комиссаром 7-й армии, на фронте. Писал о войне, – и мне отношение понравилось: чувствуется серьезность к серьезному вопросу. На мой вопрос о Керенском (я писала, что мы ближе всего к позиции Керенского) ответил: «Я с Керенским всей душой…» – было какое-то «но», должно быть, неважное, ибо я его не помню. По-моему, Савинков должен был находиться там, где происходило наступление. В газетах часто попадается его имя, и в очень хорошем виде!
Савинков именно такой, какой он есть, очень может (или мог бы) пригодиться.
26 июля
С каждым днем все хуже.
За это время кризис правительства дошел до предела. Керенский подал в отставку. Все испугались, заседали ночами, решили просить его остаться и самому составить кабинет. Раньше он пытался сговориться с кадетами, но ничего не вышло: кадеты против декларации 8 июля (какая это?). Затем история с Черновым, который открыто ведет себя максималистом. (По-моему – Чернов против Керенского: задыхается от тщеславной зависти.)
Трудно знать все отсюда. Пишу, что ловлю, для памяти. Итак – кадеты отказались войти «партийно» (допустили вхождение личное, на «свою совесть»). Чернов подал в отставку, мотивируя, что он оклеветан и восстановить истину ему легче, не будучи министром. Отставка принята. Это все до 23 июля включительно.
А сегодня – краткие и дикие сведения по телеграммам: правительство Керенским составлено – неожиданное и (боюсь) мертворожденное. Не видно его принципа. Веет случайностью, путанностью. Противоречиями.
Премьер, конечно, Керенский (он же военный министр), его фактический товарищ («управляющий военным ведомством») – наш Борис Савинков (Как? Когда? Откуда? Но это-то очень хорошо). Остались: Терещенко, Пешехонов, Скобелев, да недавний, несуществующий, Ефремов, явились Никитин, Ольденбург и – уже совершенно непонятным образом – опять явился Чернов. Чудеса; хорошо, если не глупые. Вместо Львова – Карташёв. (Как жаль его. Прежде только бессилие, а теперь, сверх него, еще и ответственность. Из этого для него ничего доброго, кроме худого, не выйдет.)
Ушел, тоже не понять почему, Церетели.
Нет, надо знать изнутри, что это такое.
На фронте то же уродство и бегство. В тылу крах полный. Ленина, Троцкого и Зиновьева привлекают к суду, но они не поддаются судейской привлекательности и не намерены показываться. Ленин с Зиновьевым прозрачно скрываются, Троцкий действует в Совете и ухом не ведет.
Несчастная страна. Бог, действительно, наказал ее: отнял разум.
И куда мы едем? Только ли в голод, или еще в немцев… Какие перспективы!
Писала ли я, что милейшей дубинке Н.Д.Соколову отлился подвиг Приказа № 1? Поехал на фронт с увещаниями, а воспитанные его Приказом товарищи-солдаты вдрызг увещателя исколотили. Каской по черепу. Однако не видно плодов учения. Только выйдя из больницы, заявил во всех газетах, что он «большевиком никогда не был» (?).
Чхенкели ограбили по дороге в Коджоры, чуть не убили.
Во время июльского мятежа какие-то солдаты, в тумане обалдения, несли плакат: «Первая пуля Керенскому».
Как мы счастливы. Мы видели медовый месяц революции и не видели ее «в грязи, во прахе и в крови».
Но что мы еще увидим!
1 августа, вторник
В пятницу (тяжелый день) едем. Русские дела все те же. Как будто меньше удирание от немцев со времени восстановления смертной казни на фронте. Но только «меньше», ибо восстановили-то слепо, слабо, неуверенно, точно крадучись. Я считаю, что это преступно. Или не восстановляй, или так, чтобы каждый солдат знал с полной несомненностью: если идешь вперед – может быть, умрешь, может быть, нет, на войне не всех убивают; если идешь назад, самовольно, – умрешь наверно.
Только так.
Очень плохи дела. Мы все отдали назад, немцы грозят и югу, и северу. Большевики (из мелких, из завалящих) арестованы, как, например, Луначарский. Этот претенциозно-беспомощный шут хлестаковского типа достаточно известен по эмиграции. Савинков любил копировать его развязное малограмотство.
Чернова свергнуть не удалось (что случилось?), и он продолжает максимальничать. Зато наш Борис по всем видимостям ведет себя молодцом. Как я рада, что он у дел! И рада не столько за него, сколько за дело.
Учредительное собрание отложено. Что еще будет с этим правительством – неизвестно.
Но надо же верить в хорошее. Ведь «хорошее» или «дурное» – не предопределено заранее, не написано; ведь это наши человеческие дела; ведь от нас (в громадной доле) зависит, куда мы пойдем: к хорошему или дурному. Если не так, то жить напрасно.
8 августа, вторник, Петербург
Сегодня в 6 часов вечера приехали. С приключениями и муками, с разрывом поезда.
Через два часа после приезда у нас был Борис Савинков. Трезвый и сильный. Положение обрисовал крайне острое.
Вот в кратких чертах: у нас ожидаются территориальные потери. На севере – Рига и далее, до Нарвы, на юге – Молдавия и Бессарабия. Внутренний развал экономический и политический – полный. Дорога каждая минута, ибо это минуты – предпоследние. Необходимо ввести военное положение по всей России. Должен приехать (послезавтра) из Ставки Корнилов, чтобы предложить, вместе с Савинковым, Керенскому принятие серьезных мер. На предполагающееся через несколько дней Московское совещание правительство должно явиться не с пустыми руками, а с определенной программой ближайших действий. Твердая власть.
Дело, конечно, ясное и неизбежное, но… что случилось? Где Керенский? Что тут произошло? Керенского ли подменили, мы ли его ранее не видели? Разрослось ли в нем вот это – останавливающееся перед прямой необходимостью: «взять власть» — начало, я еще не вижу. Надо больше узнать. Факт, что Керенский – боится. Чего? Кого?
9 августа, среда
Утром был Карташёв (о нем, нынешнем «министре исповеданий», потом. Безотрадно). Были и другие люди. Затем, к вечеру, опять приехал Борис.
В эту ночь очень серьезно говорил с Керенским. И – подал в отставку. Все дело висит на волоске.
Завтра должен быть Корнилов. Борис думает, что он, пожалуй, вовсе не приедет.
Что же сталось с Керенским? По рассказам близких – он неузнаваем и невменяем. Идея Савинкова такова: настоятельно нужно, чтобы явилась, наконец, действительная власть, вполне осуществимая в обстановке сегодняшнего дня при такой комбинации: Керенский остается во главе (это непременно), его ближайшие помощники-сотрудники – Корнилов и Борис. Корнилов – это значит опора войск, защита России, реальное возрождение армии; Керенский и Савинков – защита свободы. При определенной и ясной тактической программе, на которой должны согласиться Керенский и Корнилов, нежелательные элементы в правительстве вроде Чернова выпадают автоматически.
Савинков понимает и положение дел – и вообще все – самым блистательным образом. И я должна тут же, сразу, сказать: при всей моей к нему зрячести я не вижу, чтобы Савинковым двигало сейчас его громадное честолюбие. Напротив, я утверждаю, что главный двигатель его во всем этом деле – подлинная, умная любовь к России и к ее свободе. Его честолюбие – на втором плане, где его присутствие даже требуется.
Вижу я это, помимо взора на предмет, – взора, совпадающего с Савинковым, – по тысяче признаков.
Нет стремления создать из Керенского с его помощниками форменную «диктатуру»: широкие полномочия Корнилова и Савинкова ограничены строгими линиями принятой, очень подробной, тактической программы. Если Савинков хочет быть одним из этих «помощников» Керенского, то ведь он и может им действительно быть. Тут его место. И данный миг России (ее революции) – тоже его, – российского революционера-государственника (суженного, конечно, и подпольной своей биографией, и долгой эмиграцией, однако данная минуточка требует именно такого, пусть суженного; она сама узко-остра).
Когда еще и где может до такой степени понадобиться Савинков? Горючая беда России, что все ее люди не на своих местах; если же попадают случаем – то не в свое время: или «рано», или «поздно».
На Корнилова Савинков тоже смотрит очень трезво. Корнилов – честный и прямой солдат. Он, главным образом, хочет спасти Россию. Если для этого пришлось бы заплатить свободой, он заплатил бы, не задумываясь.
– Да и заплатит, если будет действовать один и после очередных разгромов, – говорит Савинков. – Он любит свободу, я это знаю совершенно твердо. Но Россия для него первое, свобода – второе. Как для Керенского (поймите, это факт, и естественный) свобода, революция – первое, Россия – второе. Для меня же (м.б., я ошибаюсь), для меня эти оба сливаются в одно. Нет первого и второго места. Неразделимы. Вот потому-то я хочу непременно соединить сейчас Керенского и Корнилова. Вы спрашиваете, останусь ли я действовать с Корниловым или с Керенским, если их пути разделятся. Я представляю себе, что Корнилов не захочет быть с Керенским, захочет против него, один, спасать Россию. В ставке есть темные элементы; они, к счастью, ни малейшего влияния на Корнилова не имеют. Но допустим… Я, конечно, не останусь с Корниловым. Я в него, без Керенского, не верю. Я это в лицо говорил самому Корнилову. Говорил прямо: тогда мы будем врагами. Тогда и я буду в вас стрелять, и вы в меня. Он, как солдат, понял меня тотчас, согласился. Керенского же я признаю сейчас как главу возможного русского правительства, необходимым; я служу Керенскому, а не Корнилову; но я не верю, что и Керенский, один, спасет Россию и свободу; ничего он не спасет. И я не представляю себе, как я буду служить Керенскому, если он сам захочет оставаться один и вести далее ту колеблющуюся политику, которую ведет сейчас. Сегодня, в нашем ночном разговоре, подчеркнулись эти колебания. Я счел своим долгом подать в отставку. Он ее не то принял, не то не принял. Но дело нельзя замазывать. Завтра я ее повторю решительно.
Я свела многое из слов Савинкова вместе. Начинаю кое-что улавливать.
Поразительно: Керенский точно лишился всякого понимания. Он под перекрестными влияниями. Поддается всем чуть не по-женски. Развратился и бытовым образом. Завел (живет – в Зимнем дворце!) «придворные» порядки, что отзывается несчастным мещанством. Он никогда не был умен. Но, кажется, и гениальная интуиция покинула его, когда прошли праздничные, медовые дни прекраснодушия и наступили суровые (ой, какие суровые!) будни. И опьянел он… не от власти, а от «успеха» в смысле шаляпинском. А тут еще, вероятно, и чувство, что «идет книзу». Он не видит людей. Положим, этого у него и раньше не было, а теперь он окончательно ослеп (теперь, когда ему надо выбирать людей!). Он и Савинкова принял за «верного и преданного ему душой и телом слугу» – только. Как такого «слугу» и вывез его, скоропалительно, с собой – с фронта. (Кажется, они были вместе во время июньского наступления.) И заволновался, забоялся, когда приметил, что Савинков не без остроты… Стал подозревать его… в чем?
А тут еще миленькие «товарищи» эсеры, ненавидящие Савинкова-Ропшина…
А Керенский их боится. Когда он составлял последнее министерство, к нему пришла троица из ЦИК эсеровской партии с ультиматумом: или он сохраняет Чернова, или партия с-ров не поддерживает правительство. И Керенский взял Чернова, все зная и ненавидя его.
Да, ведь еще 14 марта, когда Керенский был у нас впервые министром (юстиции тогда), в нем уже чувствовалась, абсолютно неуловимая, перемена. Что это было? Что-то… И это «что-то» разрослось…
10 августа, четверг
Безумный день. Часов в 8 вечера приехал Савинков. Сказал, что все кончено. Что он решил со своей отставкой. Просил вызвать Карташёва. (Карташёв несколько в курсе дела и Савинкову сочувствует.)
– Но Карташёв теперь, наверное, в Зимнем дворце, – возражаю я.
– Нет, дома, вечернее заседание отменено.
Звоню. Карташёв дома, обещает прийти. Узнаем от Бориса следующее.
Корнилов, оказывается, сегодня приехал. Телеграмму, где Керенский «любезно» разрешал ему не приезжать, «если неудобно», – получить не успел.
С вокзала отправился прямо к Керенскому. Неизвестно, что было говорено на этом первом заседании; но Корнилов приехал, тотчас после него, – к Савинкову, и с какою-то странною подозрительностью.
Час разговора, однако, совершенно рассеял эту подозрительность. И Корнилов подписал знаменитую записку (программу) о необходимых мерах в армии и в тылу.
Подписал ее и Савинков. И приехавший с Корниловым помощник Савинкова в бытность его комиссаром – Филоненко. (Неизвестный нам, но почему-то Борис очень стоит за него.)
После этого Керенский опять потребовал к себе Корнилова, отменив общее правительственное заседание, а допустив лишь Терещенку и еще кого-то.
А Савинков поехал к нам. Корнилов сегодня же уезжает обратно. Савинков отправится провожать его в вагон часам к 12 ночи.
– Хотите, я прочту вам записку? – предложил Борис. – Она со мной, у меня в автомобиле.
Сбегал, принес тяжелый портфель.
Прочел ее нам Савинков всю, полностью. Начиная с подробнейшего, всестороннего отчета о фактическом состоянии фронта (потрясающе оно даже внешне!) и кончая таким же отчетливым изложением тех немедленных мер, какие должны быть приняты и на фронте, и в тылу. Эта длиннейшая записка, где обдумано и взвешено каждое слово, найдет когда-нибудь своего комментатора – во всех случаях не пропадает. Я скажу лишь главное: это без спора тот минимум, который еще мог бы спасти честь революции и жизнь России при ее данном, неслыханном, положении.
Дима, впрочем, находит, что «кое-что в записке продумано недостаточно, а кое-что поставлено слишком остро, например милитаризация железных дорог». Но важен ее принцип: «соединение с Корниловым, поднятие боеспособности армии без помощи Советов, оборона как центральная правительственная деятельность, беспощадная борьба с большевиками».
Я думаю, что да, будет еще с Керенским торговля… Но, кажется, это и в деталях минимум, вплоть до милитаризации железных дорог и смертной казни в тылу (какое же иначе общее военное положение?). Воображаю, как заорут «товарищи»! (А Керенский их боится, вот это надо помнить.)
Они заорут, ибо увидят тут «борьбу с Советами» – безобразным, уродливо разросшимся явлением, рассадником большевизма, явлением, перед которым и ныне «демократические лидеры» и подлидеры, не большевики, благоговейно склоняются. Какая-то непроворотимая, глупая преступность!
Они будут правы, это борьба с Советами, хотя прямо в записке ничего не сказано об уничтожении Советов. Напротив, Борис сказал даже, что «нужно сохранить войсковые организации, без них невозможно». Но никакие комитеты не должны, конечно, вмешиваться в дела командования. Их деятельность (выборных организаций) ограничивается.
А все же это (наконец-то!) борьба с Советами. И как иначе, если вводится серьезная настоящая борьба с большевиками?
К половине чтения записки пришел Карташёв. Дослушали вместе.
Сегодня Карташёв видел Керенского, т. е. потребовал впуска к нему в кабинет не официального. (Вот как теперь! Не прежний свой брат-интеллигент, вечно вместе на частных собраниях!) Сказал, говорит, ему все, что хотел сказать, и ушел, ответа намеренно не требуя. Да кстати тут пришел полковник Барановский («нянька» Керенского, по выражению Карташёва), и лучше было удалиться.
Уже почти в 12 часов ночи мы кончили записку. Борис очень скоро уехал – на вокзал, провожать Корнилова. Карташёв, пользуясь отменой заседания, ушел в один старый «интеллигентский» кружок (где – отсюда слышу – они будут болты болтать и гадать, какими еще аудиенциями «надавить» на Керенского)…
…А что говорят эсеры? Лучшие, самые лучшие, из честных честные? Вот: «Чернов – негодяй, которому мы за границей и руки не подавали, но… мы сидим с ним рядом в Центральном комитете партии, и партия ультимативно отстаивает его в правительстве. Громадное большинство в Центральном комитете партии эсеров – или дрянь, или ничтожество. Все у нас построено на обмане. Масловский – определенный, форменный провокатор. Но вот – мы его оправдали (большинством двух голосов). Да, у нас многие – просто германские агенты, получающие большие деньги… Но мы молчим. Многих из нас тянет уехать куда-нибудь… Но мы не можем и не хотим уйти из партии. Чистка ее невозможна. Кто будет чистить? Мы, «призывисты», стоим за Россию, за войну, но… мы дали свои имена максималистской, интернационалистской, черновской газете «Дело народа».
Ручаюсь честью, что не прибавила ни одного слова своего, все это точнейшая сводка подлинных слов. Если, в ужасе, не хочешь ни понимать, ни верить, умоляешь, если так, отколоться с честной частью партии, оставить Чернова, возражают:
– Вот Плеханов откололся, ушел в чистоту, кое-кто ушел с ним, – и какое влияние имеет эта группа? От нас откололась «Воля народа», правые оборонцы, кто их газету читает? А имя Чернова – вы не знаете, что оно значит для крестьян. Чернов и…, да, но он может в один день 13 речей произнести!
Бред, бред, бред. Какое зрелище!.. Да что тут говорить! Бред.
11 августа, пятница
Едва живу опять от усталости. И что это будет, с этим Московским Совещанием? Трехтысячная бессмыслица. Чертова болтовня.
В 7 часов приехал Борис.
Сегодня он официально понес бумагу об отставке Керенскому.
– Вот мое прошение, господин министр. Оно принято?
– Да.
Небрежно бросил бумагу на стол. Раздражен, возбужден, почти в истерике.
(Ведь вот зловредный корень всего: Керенский не верит Савинкову, Савинков не верит Керенскому, Керенский не верит Корнилову, но и Корнилов ему не верит. Мелкий факт: вчера Корнилов ехал по вызову, однако мог думать, что и для ареста: приехал, окруженный своими зверями – текинцами.)
Сцена продолжается.
После того как прошение было «принято», Савинков попросил позволения сказать несколько слов «частным образом». Он заговорил очень тихо, очень спокойно (это он умеет), но чем спокойнее он был, тем раздраженнее Керенский.
– Он на меня кричал, до оскорбительности высказывая недоверие…
Савинков уверяет, что он, хотя разговор был объявлен «частным», держал себя «по-солдатски» перед начальственной истерикой господина министра. Охотно верю, ибо тут был свой яд. Керенский пуще бесился и положения не выигрывал.
Но выходит полная нелепица. Керенский не то подозревает его в контрреволюционстве, не то в заговоре – против него самого.
– Вы – Ленин, только с другой стороны! Вы – террористы! Ну что ж, приходите, убивайте меня. Вы выходите из правительства, ну что ж! Теперь вам открывается широкое поле независимой политической деятельности.
На последнее Борис все тем же тихим голосом возразил, что он уже «докладывал господину министру»: после отставки он уйдет из политики, поступит в полк и уедет на фронт.
Внезапно кинувшись в сторону, Керенский стал спрашивать, а где Борис был вчера вечером, когда Корнилов поехал к нему?
– Если вы меня допрашиваете, как прокурор, то я вам скажу: я был у Мережковских.
Затем «господин министр» вновь бросился на контрреволюцию и стал бессмысленно грозить, что сам устроит всеобщую забастовку, если свобода окажется в опасности (???).
По привычке всегда что-нибудь вертеть в руках (вспомним детский волчок с моего стола, половина которого так и пропала под шкафами), тут Керенский вертел карандаш, да кстати «прошение» Савинкова. Карандаш нервно чертил на прошении какие-то буквы. Это были все те же: «К», «С», потом опять «К»… После многих еще частностей, упреков Керенского в каком-то «недисциплинарном» мелком поступке (не то Савинков из Ставки не в тот день приехал, не то в другой туда выехал), после препирательства о Филоненко: «Я не могу его терпеть. Я ему уже совершенно не доверяю». На что Савинков отвечал: «А я доверяю и стою за него», – после всех этих деталей (быть может, я их путаю) – Керенский закончил выпадом, очень характерным. Теребя бумагу, исчерченную «К», «С» и «К», – резко заявил, что Савинков напрасно возлагает надежды на «триумвират»: есть «К», и оно останется, а другого «К» и «С» – не будет.
Так они расстались. Дело, кажется, хуже, чем —…сейчас, когда я это пишу, после 2 ночи, – внезапно телефонный звонок.
– Алло!
– Это вы, З.Н.?
– Да. Что, милый Б.В.?
– Я хотел с вами посоветоваться. Сейчас узнал, что Керенский хочет, чтобы я взял назад свою отставку. Что мне делать?
– Как это было? Он сам?..
– Нет, но я знаю это официально. Он уехал сегодня в Москву, на совещание.
Конечно, первое мое слово было за то, чтоб он остался, чтобы еще продолжать борьбу. Дело слишком важно…
– Хорошо, я подумаю…
С головокружительной быстротой все меняется.
Керенский мечется, словно в мышеловке.
Завтра Совещание.
12 августа, суббота
Борис был, как всегда. Керенскому он дал знать, что согласен остаться на известных условиях.
На Керенского будто бы повлияла телеграмма Корнилова, который требовал, чтобы Савинкова не удалять, а также то, что все кадеты явились к нему с отставками, едва он их умаслил. Не знаю…
Любопытно составлял Керенский свое последнее (летом) министерство. В Царском. Савинков сам писал лист. Там был прежде всего Плеханов. Затем бабушка Брешковская (вместо Чернова, как имя). Бабушке была послана срочная телеграмма, и Керенский волновался, что она вовремя не приедет, только через 24 часа. Вместе, Керенский с Савинковым, ездили на автомобиле к Плеханову.
Плеханов согласился. Затем, в ночь, Керенский поехал в СПб., в Зимний дворец.
И – говорит Савинков – тут же к нему зашмыгали всякие «либерданы» (кличка мелкой сошки из кучек «Либера» и «Дана»). Один – в очках, другой – в пенсне, третий – без ничего; под конец явилась знаменитая делегация из Гоца, Зензинова и еще кого-то, с ультиматумом насчет Чернова. И к утру от списка не осталось ни черта. Савинкову было поручено послать Плеханову телеграмму с отказом и встретить на вокзале Брешковскую с извинением: напрасно, мол, тревожились.
Таким образом и составилось «коалиционное» министерство, которого из Кисловодска «нельзя было понять». Нельзя, не зная, что происходит за кулисами.
Да, везде и всегда кулисы…
13 августа, воскресенье
Сегодня первый раз, что Борис у нас не был. Совещание в Москве открылось (там – частичная забастовка, у нас – тихо).
Керенский сказал длинную речь. Если не считать появившегося у него заплетания языка, – обыкновенную свою речь: пафотическую, местами недурную. Только уже несовременную, ибо опять не деловую, а «праздничную». (Праздник у нас, подумаешь!) Затем говорил Авксентьев, затем Прокопович. И затем… мы ничего не знаем, ибо вечерних газет не было, редакции пусты, да и завтра не будет газет – «товарищи» наборщики «праздничают».
Ввергнувшись сразу в пучину здешних «дворцовых» дел, я не успела ничего сказать о бытовом Петербурге и внешнем виде его. Он, действительно, весьма нов.
Часто видела я летний Петербург. Но в таком сером, неумытом и расхлестанном образе не был он никогда. Кучами шатаются праздные солдаты, плюя подсолнухи. Спят днем в Таврическом саду. Фуражка на затылке. Глаза тупые и скучающие. Скучно здоровенному парню. На войну он тебе не пойдет, нет! А побунтовать… это другое дело. Еще не отбунтовался, а занятия никакого.
Наш «быт» сводится к заботе о «хлебе насущном». После юга мы сразу перешли почти на голодный паек. О белом хлебе забыли и думать. Но что еще будет!
14 августа, понедельник
Днем был Л.[37]37
Евгений Александрович Ляцкий.
[Закрыть]
Рассказывал, как он, по нынешней его должности «комиссара печати» (или вроде), закрывал и арестовывал «Правду» после июльских дней. Много любопытного также рассказывал о нынешней «придворности» Керенского…
Л. с досадой говорил о нем. Очень за Савинкова. Просил его познакомить с ним.
Московское Совещание, по-видимому, скрипит и трещит. Все полно глупыми слухами, как дымом… которого, однако, нет без огня. Факт тот, что Корнилов торжественно явился в Москву, не встреченный Керенским и даже будто бы вопреки категорическому приказу Керенского не являться, – торжественным кортежем проследовал к Иверской, и толпы народа кричали «ура». Затем он выступал на Совещании. Тоже овация. А кучке, демонстративно молчащей, кричали: «Изменники! Гады!»
Впрочем, тут же и Керенскому сделали овацию.
Керенский – вагон, сошедший с рельс. Вихляется, качается, болезненно и без красоты малейшей. Он близок к концу, и самое горькое, если конец будет без достоинства.
Я его любила прежним (и не отрекаюсь), я понимаю его трудное положение, я помню, как он в первые дни свободы «клялся» перед Советами быть всегда с «демократией», как он одним взмахом пера «навсегда» уничтожил смертную казнь… Его стали носить на руках. И теперь у него, вероятно, двойной ужас, и праведный и неправедный, когда он читает ядовитенькие стишки в поднимающей голову «Правде»:
Плачет, смеется,
В любви клянется,
Но кто поверит,
Тот ошибется…
Праведный ужас: ведь если соединиться с Корниловым и Савинковым, ведь это измена «клятвам Совету», и опять «смертная казнь» – «измена моей весне». Я клялся быть с демократией, «умереть без нее» – и должен действовать без нее, даже как бы против нее. В этом ужасе есть внутренний трагизм, хотя при большей глубине ума и души – он не последний. Т. е. это драма, а не трагедия.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.