Читать книгу "Будда"

Известный российский журналист и литератор Валерий Панюшкин коротко и точно напоминает нам о том, что человеческое горе не одномоментное состояние, а протяженное во времени: «Этапы переживания горя хорошо описаны психологами. Любой студент психфака вам расскажет. Этапов пять: отрицание, сделка, гнев, депрессия, принятие»⁹.

Все эти предположения, разумеется, имеют право на существование. Но есть в них все-таки какая-то надуманность. Можно лишь утешаться, что домыслы намного лучше, чем житийные клише, заставляющие воссоздавать образ Первоучителя по заданному трафарету. Вот такой получается парадокс. Профессор Е. А. Торчинов был отчасти прав: ничего-то мы толком о Гаутаме Будде не знаем¹⁰.

Вот почему он был убежден: «В настоящее время совершенно невозможно реконструировать научную биографию Будды. Простое отсечение мифологических сюжетов и элементов фольклорного характера совершенно неэффективно, а материала для подлинной биографической реконструкции у современной науки явно недостаточно»¹¹.

Вот с этой ригористической позицией выдающегося российского ученого не соглашусь. Получается, что попытка исследовать жизнь исторического Гаутамы Будды – бессмысленная авантюра. Считать так – значит позволить зачеркнуть буддийским преданием личность когда-то живого и сверхгениального человека. Из трех драгоценностей – Будда, Дхарма, Сангха – живого человека припрятать куда-нибудь подальше, заменив роскошными бриллиантами. Я не хочу идти по этому пути. Решение дилеммы «было – не было» я вижу в выборе срединного пути. Он самый подходящий и результативный. В этой книге, с самого ее начала, я исхожу из принципа соединения противоположных подходов, каким бы это ни казалось парадоксом: и было, и не было.

Канва жизни Сиддхартхи Гаутамы не столь сложна и запутана, как предстает в мифологических интерпретациях его последователей. Сама личность Будды и его учение настолько фантастичны и неожиданны для обыденного сознания, что язык повседневности оказывается явно недостаточным для описания их истинного величия. Вот почему образ Будды не нуждается в демифологизации. Миф о нем не противоречит его выдающейся роли в духовном преображении человеческой природы. Напротив, чем он художественно и философски убедительнее, тем основательнее содействует массовому восприятию буддийской доктрины и следованию ей в мыслях и действиях. Вместе с тем, восхищаясь художественным портретом, было бы глупо не пытаться узнать что-нибудь о человеке, с которого этот портрет написан.

Сиддхартха Гаутама оказался в нужное время и в нужном месте. Наступала эпоха духовных и социально-экономических перемен, а место, где он родился, какое-то время жил, где правил его отец, – лучше не найти. По первому впечатлению, это было провинциальное, глубокое захолустье с соответствующим духом жизни. Но если приглядеться повнимательнее, картина предстает другая, не столь мрачная и грустная. Через Капилавасту пролегали пути, которые могли вывести энергичного и талантливого молодого человека на широкие просторы. Возможность для человека жизненного выбора – это уже само по себе великое счастье. Можно сказать – подарок судьбы.

Первым парнем на деревне Сиддхартха Гаутама был по своему рождению. Вряд ли такое положение его долго устраивало. И все-таки что-то неординарное довело его до крайности и заставило покинуть родное гнездо вопреки воле отца, а может быть, по договоренности с ним. Подобные решения принимаются внезапно, но породившие их причины созревают долго, не в одночасье. Не в его характере было подчиняться обстоятельствам и смиряться с уготованной этими обстоятельствами участью будущего правителя. Больно уж захудалыми и скромными были батюшкины владения и наследство! А для него, применяющего духовные критерии для оценки собственной жизни, они вообще ничего не стоили.

Преобразование человека в будду всегда начинается и заканчивается уходом. Сначала из дому, а в самом конце пути – из мира причин и следствий в Паринирвану. Это важнейшее позитивное понятие буддийской доктрины расплывчато и многозначно. Оно обозначает и особое состояние, и загадочное пространство, и еще что-то другое, но всегда – окончательный разрыв с тем, что называется привычной земной жизнью. Напомню, что согласно традиционным индусским верованиям умерший человек опять возвращается в ту же самую жизнь, но в другом телесном облике. Если же он возрождается в образе человека, то обязательно меняется его место в социальной иерархии. Он либо в ней повышает свой статус вплоть до сотрапезника богов, либо его понижает. Все зависит от того, какую карму он себе «заработал» в прожитой жизни.

Гаутама Будда признавал механизм кармического управления жизненными процессами. Но его собственное представление о Паринирване вряд ли сводилось к какой-то потусторонней заповедной территории вроде параллельного мира, куда по мановению волшебной палочки удаляются после смерти «просветленные» люди – будды.

Генри В. Миллер понимал эту бесконечную человеческую трагедию. Вынесенный им приговор человеку тот же самый, что и у Сиддхартхи Гаутамы: «Он стал жертвой собственной внутренней пустоты; его терзания – это муки бесплодия»¹².

К современному человеку вернулся ужас жизни в нереальном мире. Может быть, и посильнее того кошмара, что испытали люди эпохи Гаутамы Будды. Мы, как и они в далеком прошлом, постоянно возвращаемся к иллюзорной жизни в окружении призраков: якшей, якшиней и злобных духов. Ведь большинство из нас питается генетически модифицированной продукцией, дышит отравленным воздухом и пьет загрязненную воду. Все чаще и чаще виртуальная действительность телевизионного экрана и компьютера выталкивает из человеческого сознания образы земного мира за окном.

Не случайно культовый фильм Бернардо Бертолуччи «Последнее танго в Париже», вышедший на экраны в 1972 году, буквально пронизан буддийскими мотивами. На это мало кто обращал внимание. В откровенной «сцене с маслом» главный герой, которого играет Марлон Брандо (1924–2004), вбивает в сознание девятнадцатилетней девушки постулаты учения Гаутамы Будды, заставляя ее через физическое и моральное унижение повторять и запоминать их. Но следовать под силовым нажимом любым (не только буддийским) моральным принципам и нравственным нормам означает их фактическое попрание. Потому-то их заучивание «из-под палки», к тому же во время принудительного секса, представляет собой осквернение буддийской морали. За всем этим насилием стоит убеждение «озверевшего» героя: человек, как ни вбивай ему в голову, не то чтобы не хочет, а по своей сущности не способен жить добродетельно – ни тогда, ни сейчас.

Отсюда, с этой мысли начинается, как писал русский философ и богослов Владимир Николаевич Ильин (1891–1974), втягивание всего человечества в тление и смрад через войну с красотой¹³.

Гаутама Будда и его сторонники соблюдали принцип ахимсы – непричинения вреда живым существам. Они берегли красоту не только в себе, но и в природе.

А теперь напомню, какие фразы заставляет повторять молодую женщину испытавший до этого психологический шок герой фильма «Последнее танго в Париже»: «Семейные тайны… Священный союз, прививающий дикарям добродетель… Обитель благопристойности, где истязают детей, пока те не скажут первую ложь, где волю подавляют наказанием, где свободу убивают эгоизмом».

«Свободу убивают эгоизмом» – одна из глубочайших мыслей Гаутамы Будды. Заявляя это, он исходил из убеждения, что человек по своей изначальной природе совершенен и чист. Однако по причине своего неведения он в процессе движения по жизни совершает многочисленные ошибки, поступает неразумно, следуя зову чувств и подчиняясь эмоциям. Все это загрязняет его сознание, обессмысливает проживаемое им время, ограничивает пространство, в котором он действует, и приводит к бесконечным страданиям.

Эгоизм всегда вызывает ошибочные решения, содействует ненасытности желаний, заставляет иметь больше того, что уже имеешь, вынуждает искать счастье на стороне. Не избавившись от «эго», невозможно принять решение, свободное от любых предвзятостей и предубеждений. Именно внутренняя свобода приводит к бескорыстным действиям, направленным на благо не только самого себя, но и других людей.

Люди претерпевают всевозможные насилия и мерзости, лишь бы зацепиться за жизнь, полную уродства и безобразия. К подобной жизни у Сиддхартхи Гаутамы было совершенно естественное отвращение.

Глава четвертая
Слабая память поколений укрепляет легенды

О том, как Сиддхартха Гаутама жил в трех дворцах и ничего не видел за их стенами, о четырех встречах и его прозрении, о Боге, душе и смысле жизни

Для названия этой главы я позаимствовал афоризм замечательного польского писателя-сатирика, поэта и философа Станислава Ежи Леца (1909–1966).

Достаточно вспомнить, что в свое время «Легенды и мифы Древней Греции» Николая Альбертовича Куна (1877–1940) и «Сказания о титанах» Якова Эммануиловича Голосовкера (1890–1967) выходили миллионными тиражами. Они успешно заменяли многим людям книги об истории Древней Греции – колыбели европейской цивилизации. В наши дни масштабный характер принимает интерес к мифологии Древнего Востока. Христианские народы с энтузиазмом открывают белые пятна на мифологической карте мира. Среди книг подобной тематики лидируют легенды и мифы Древней Индии. За последнее время вышло несколько десятков таких книг. Среди них «Легенды и предания Древней Индии» Судхина Гхоша, «Боги и мифы Древней Индии», «Легенды и мифы Древней Индии. Махабхарата и Рамаяна» Наталии Романовны Гусевой, «Мифы и легенды Древней Индии. Путеводитель для любознательных».

Обратимся к преданию – к распространенной, «официальной» биографии Будды Шакьямуни.

Период телесной заурядной жизни Сиддхартхи Гаутамы составляет 29 лет и охватывает годы его младенчества, отрочества, юности, взросления, супружества; он заканчивается неожиданным уходом его из отчего дома. Это время безмятежного существования, заполненное обучением различным наукам. В «программу» входили знание священных текстов, умение медитировать и вести диспут, астрология, военное дело и еще много чего другого.

Сиддхартха на двадцать девятом году жизни осознал, в каком нелепом и постыдном заблуждении он пребывал долгие годы, понимая, что за стенами его дома кипит настоящая жизнь.

Буддийские предания отразили мучающее его чувство отторгнутости от большого мира. Если верить им, Сиддхартха Гаутама, отгороженный по требованию отца крепостной стеной от человеческих горестей, жил в трех дворцах, окруженный предупредительной дворней и любящей его семьей. Один дворец предназначался для зимнего сезона, другой – для жаркого, а третий – для времени, когда приходят муссонные проливные дожди. У него, как будущего правителя, был гарем из пятисот женщин (в некоторых преданиях их число доходит до нескольких тысяч), умеющих услаждать его не только своим телом, но также мелодичным пением, танцами и музыкой.

В 16 лет у него появилась прекрасная и любящая жена Яшодхара, а со временем и сын Рахула.

Не следует к тому же забывать о широко образованных, интеллектуальных собеседниках Сиддхартхи – ученых брахманах, так называемых пандитах. Ведь брахманы, при всех своих недостатках, принадлежали к наиболее культурным людям своего времени. Его учителями в ратном искусстве были опытные, побывавшие во многих сражениях воины. Ему была предоставлена возможность научиться стрелять из лука, пользоваться мечом и одновременно быть глубоким и тонким ценителем индийских танцев и музыки. Он жил в роскоши и самодовольстве с радостным ощущением, что так будет продолжаться вечно. В парках вокруг дворцов были лотосовые пруды, в которых цвели лотосы разных цветов – красные, белые, голубые. Его одежду из льна, а также обувь и тюрбаны заказывали в священном городе Варанаси – цитадели индусской учености и благочестия, неофициальном центре тогдашней моды. Это было все равно что сегодня одеваться в Париже и одновременно очищаться от грехов в Ватикане. Мебель для дворцов делалась исключительно из сандалового дерева, она благоухала, как райские кущи. Диковинным аксессуаром среди прочих других был белоснежный зонт, который слуги почти круглосуточно держали над ним. Нельзя же было допустить, чтобы зимний холодный ветер и выпадающий в долине снег коснулся его красивой головы или летний зной обжег и обезобразил его вдохновенное, с легким загаром лицо.

Так и проходила бы жизнь Сиддхартхи в наслаждениях, спокойствии и довольстве, если бы однажды по внушению сердца и прихоти беспокойного ума он не задумался о том, что действительно происходит за пределами его дворцов.

Окунемся в поэзию вымысла.

Постоянный шум по ту сторону крепостной стены, в котором перемешались людские голоса, мычание коров, лай собак и ржание лошадей, давно вызывал у него непрестанный интерес и нестерпимое любопытство.

Он повелел возничему запрячь в колесницу четырех царских коней, бело-розовых, как вскипающее молоко, и выехал через ворота дворца в роскошный парк. Его бесхитростная душа жаждала откровенного ответа, почему от него вот уже много лет что-то скрывают. По дороге он увидел изможденного и сгорбленного старика. Старик был беззубым, до безобразия дряхлым, с трясущимися руками, от него шел острый гнилостный запах подпорченных фруктов. Возничий объяснил Сиддхартхе, удивленному и смущенному видом старого человека, что юность преходяща, а все живое подвержено процессу увядания. Потрясенный наследник Шуддходаны воскликнул: «Есть ли радость и польза от юности, если она заканчивается столь быстро и плачевно?!»

Вторая потрясшая его встреча была с человеком, заболевшим проказой. Исковерканная болезнью человеческая плоть произвела на него удручающее впечатление. И еще больше убедила в тщетности всего сущего.

Третья встреча венчала две предыдущие и привела его в состояние отчаяния. На этот раз Сиддхартха встретил похоронную процессию. На носилках покоилось мертвое тело, с головы до ног запеленутое в белую ткань. Процедура сожжения тела на погребальном костре ужаснула его. Довершил его смятение тот момент траурной церемонии, когда старший сын ударом заостренного жезла пробивает дыру в отцовском черепе – и душа родителя покидает тело.

Как несправедливо, что в подлунном мире все стареет и умирает!

Последняя, четвертая встреча стала для Сиддхартхи вроде бальзама на его душевные раны. Он увидел идущего по дороге с чашей для подаяния саньясина – святого аскета, практикующего йогу. Лохмотья едва скрывали его тщедушное тело. От этого человека, несмотря на его худобу и внешнюю телесную невзрачность, исходила уверенность достичь, чего он хочет – навсегда освободиться от земных пут.

Эти встречи заставили Сиддхартху другими глазами взглянуть на роскошь и великолепие жизни, которую он вел. Все, что его радовало, чем он наслаждался, на что уповал и чем восхищался, показалось ему ничтожным, бессмысленным и иллюзорным. Он уже не хотел изо дня в день погружаться в это безумство, приводящее к уродству и разложению его личности, к духовному обнищанию. Оказалось, что на самом деле жизнь кратка и ненадежна, проходит в страданиях и заканчивается смертью. А потом начинается та же самая канитель, та же самая бессмыслица. Неизвестно только, кем он в очередной раз родится. Это зависело от того, как он проведет свою жизнь. Он знал от своего гуру, что очень немногие выходят окончательно из мира бесконечных рождений и смертей, из мира сансары.

Но как же воин может не убивать? Ведь его долг – дхарма кшатрия. А убив, он нарушает принцип ахимсы, ненасилия, следование которому уменьшает количество зла в мире. Потому-то человек не принадлежит самому себе, он – игралище судьбы и раб своей дхармы, которую определяет его принадлежность к той или иной варне.

Сиддхартху учили, что существуют тайные пружины, определяющие ход происходящих земных событий, они с переменой обстоятельств действуют по-разному. Но есть еще непреложные законы бытия, а их подмена только усугубляет трагизм человеческой жизни. Между тем надежду на то, что есть, вероятно, выход из, казалось бы, безвыходной ситуации, давала ему последняя встреча с йогином-садху. По крайней мере после общения с ним он не желал больше вести праздную жизнь. К тому же он окончательно освободился от прельстительных перспектив стать первым среди других воинов – правителем княжества. Пришло время и самому Сиддхартхе сделать выбор.

Существует и другое описание тех же самых событий. То, что отличает его от других преданий, чрезвычайно важно и наиболее приближено к правде жизни. Хотя каюсь: употребление слова правда в состыковке со лживой и духовно мертвой жизнью – а именно так воспринимал ее Гаутама Будда – выглядит нелепо.

Профессор Е. А. Торчинов придерживался иной версии об обстоятельствах, предшествующих четырем встречам, и месте, где они произошли. Это не тайный выезд в сопровождении возничего за пределы дворца, а обычная княжеская охота¹.

В буддийской литературе эти четыре встречи трактуются как знамения. Другими словами, признаются делом рук богов. Им придается огромное значение для понимания последующих событий в жизни Сиддхартхи. Они существуют в жизнеописании Будды не для того вовсе, чтобы объяснить причины, отвратившие его от праздной жизни во дворце. Для современного человека сама ситуация представляется надуманной, а психологическая реакция Сиддхартхи граничит если не с его слабоумием, то с каким-то затянувшимся инфантилизмом. Непонятно, каким образом настолько изнеженный юноша мог занять место своего отца? Однако перед теми, кто мифологизировал исторического Будду, стояла задача не объяснить уход из дома Сиддхартхи особенностями его психики, а добиться того, чтобы этот рассказ был убедительным для простого человека, доходчивым и поражающим воображение неслыханной новизной его поступка (богатый добровольно становится нищим) и одновременно сопровождался бы незамысловатым сюжетом.

Встречи с одряхлевшим стариком, с больным, умершим и погруженным в глубокое созерцание йогином – первые шаги к обожествлению образа Сиддхартхи и превращению его учения в культ, а его самого – в главную фигуру этого культа. Психология духовно и интеллектуально одаренной личности и массовая психология обычных людей чаще всего не совпадают. Роль авторитета, духовного или светского вожака до сих пор важна для большинства народа. Культ, распространяя доктрину через доступные и привычные образы, естественно, упрощает содержащиеся в ней идеи.

Повседневная религиозная жизнь, как правило, избегает нюансов и имеет склонность к упрощению. Потому-то не случайно в буддийской практике появление в последующие века молитвенных барабанов с написанными на них мантрами. Эти барабаны расположены вокруг внешней стены храма и внутри его. К тому же существуют еще ручные барабанчики. Считается, что, как только барабан начинает вращаться вокруг своей оси, мантры уже произносятся. Ходя по кругу и крутя эти барабаны, верующий многократно увеличивает возможность основательно и за короткий срок улучшить не только свою карму, но и кармы всех, за кого он во время обхода молится. А в наши дни внутри больших барабанов помещаются сотни тысяч мантр, напечатанных на тончайшей папиросной бумаге, которая аккуратно свернута в трубочку. Все эти ухищрения экономят верующим время и заменяют духовную работу ума механически выполняемым ритуалом.

Впечатляют также полотнища и флажки на шестах с изображенными на них мантрами, которые считывает ветер.

В буддизме освобождение представлено как следствие уничтожения желаний, угасание их страстности и достижение конечной цели спасения – нирваны. Нирвана – это пространство Будды, в определенном смысле Абсолюта, Бога.

Из буддийского учения как будто бы исключены Бог и душа. Подобное утверждение стало стандартным и широко распространенным. Впрочем, некоторые ученые его оспаривают. Так, например, Б. И. Кузнецов, анализируя трактат Васумитры «Колесо, располагающее по порядку разных школ (буддизма)», единственное сочинение, дошедшее до нас из времен раннего буддизма, обращает внимание на отсутствие в нем основополагающих тезисов Будды о существовании двух крайностей: распущенности и аскетизма, а также о срединном пути, позволяющем избежать этих крайностей. Вместе с тем в трактате присутствуют такие понятия, как Бог и душа.

Васумитра, по всей вероятности, был участником буддийского Собора на севере Индии, на территории Кушанского царства во время правления царя Канишки (I в. н. э.). Именно на нем буддийские монахи пришли к обоюдному решению «считать все тексты, которые принимают все школы буддизма, за слова Будды»².

Из трактата Васумитры узнаем, что в учении Махасангхика (санскр. – Большая сангха, «Великое собрание»), которое получило название «учение большинства», на первое место выходит утверждение существования бога, но не в индуистском смысле этого слова.

Вернемся к тексту книги Б. И. Кузнецова:

«Вместо слова бог, божество (дэва) буддисты используют термин „будда“, а также синонимы этого термина: татхагата (санскр. и пали „тот, кто пришел“) и т. п. Другим резким отличием в этом вопросе являлось то, что будда, в смысле бог, не принадлежит к нашему материальному миру».

Согласно школе махасангхиков, термин «будда» понимался следующим образом: «Так как будды, победоносно-прошедшие (бхагаваны), выходят из всех [материальных] миров, то поэтому татхагата (будда) не имеет „дхарм“ (идей, понятий)». Индийский ученый-буддист Бхавья (около V века н. э.), который использовал сочинение Васумитры, говорит о том же самом более понятно: «Так как все будды, победоносно-прошедшие, вышли из мирского всех [материальных] миров, то поэтому у татхагаты [также] не имеется мирских дхарм (идей)».

Далее Васумитра пишет, излагая взгляды махасангхиков:

«Все речи татхагаты – [это] проповеди учения. Все сказано [им] реально (ясно). Все сказанное [находится] в соответствии с тем, какой смысл [имеется у сказанного]. У всех татхагат не имеется пределов (границ) тела (форм, проявлений). Мощь всех будд, победоносно-прошедших, безгранична. Продолжительность жизни неизмерима (бесконечна). [Они] совершенно осуществляют веру, не знают [в этом] удовлетворения и даже не спят. Когда [татхагату] спрашивают, то он осуществляет думание (удостаивает вниманием). [Он] не произносит даже такое: „[вот это] называется [так-то], потому что постоянно погружен в созерцание, но всем толпам (группам) живых существ ясно говорит (проповедует) с помощью названий (имен) и истинных слов.

[Татхагата] единым духом (душой) полностью постигает все дхармы (все сущее). [Это значит, что он] высшей мудростью [за период времени] сопоставимый с одним мгновением [движения] души, полностью постигает все дхармы.

Все будды, победоносно-прошедшие, постоянно и вечно вплоть до полной нирваны следуют за высшей мудростью, совершенной и нерожденной“» ³.

Не в этом ли возвращении к человеку богоподобных способностей происходит прекращение существования его как личности во всей совокупности ее социально-психологических черт, качеств и особенностей?

Сиддхартху Гаутаму никогда особенно не приводили в ажиотаж богатство, престиж, власть, влияние, а теперь они совсем отошли в сторону.

Он был свидетелем сумасшествия одного из высокопоставленных шакьев. Этот человек повредился рассудком через несколько дней после того, как Шуддходана по какой-то причине отобрал у него должность.

Он ходил в растрепанном виде по Капилавасту, бормотал священные мантры и сообщал каждому встречному, что счастье от него отвернулось. Это было бы еще ничего, но после каждой фразы он начинал кукарекать и взмахивать руками, словно хотел взлететь в небо.

Сиддхартха вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на проявление в людях высокомерия, хвастовства, заносчивости как на болезнь, которая с каждым днем увеличивает количество своих жертв. Ему казалось, что весь мир свихнулся.

Наш герой убежал от самого себя прежнего, начав тут же поспешно выкорчевывать из сознания малоприятные качества человеческой натуры с необыкновенным упорством и фанатичной страстью. Для более успешной с ними борьбы он прибегал к специальным приемам и техникам, уже разработанным до него йогами и духовными учителями. Жизнь в замкнутости и смирении доставляла ему неслыханное удовольствие. Он погружался в безмерное пространство своего сознания, в котором не существовало времени.