Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

«Эх, Паша, я и сам бы дорого отдал, чтобы узнать это!»

Впрочем, это уже не важно. Как чудесно, как восхитительно снова быть молодым и азартным, как не хочется умирать! Как упоителен этот миг на краю миров, миг обжигающего балансирования на зыбкой грани жизни и смерти, как невыразимо сладко забыть обо всем, просто отдаться могучему урагану счастья, забыться в его бешеном, стремительном ритме!

Ленский отодвинул Павла, вышел из-за его мощных плеч, оставив позади негодующий возглас телохранителя и всплеск отчаяния Кэти.

– А я думал, мужчины держат слово, – он презрительно взглянул на Абдул-Гамида, чувствуя, как тяжесть его ненависти многотонной глыбой опускается на плечи.

– Я убью тебя! – прошипело чудовище, надвигаясь на него.

Ленский услышал, как тихо вскрикнула сзади Кэти, как напряглось сильное тело Павла. Телохранитель заговорил едва слышным, все тем же ровным и неразличимым голосом:

– Босс, на счет три падайте на пол, а я постараюсь сделать гада.

Ленский обреченно замер. «Нельзя, нельзя этого делать, Паша! Будь мы вдвоем, наверняка это прокатило бы, но с нами Кэти, и по всем законам жанра не миновать ей пули этого гамадрила. И потом, судьба пришла за мной, так что, и рисковать должен я».

Не оборачиваясь, лишь чуть склонив голову в сторону, будто чревовещатель, стараясь не шевелить губами, Ленский прошептал:

– И не вздумай.

Воздух почти осязаемо колыхнулся, опаленный нетерпением Павла.

– Босс, я считаю, потом будет поздно. Раз…

«А, может, он и прав?» Но почему так жутко неуютно, так отчаянно не по себе сейчас? Будущее, словно закрывается, противясь, отторгая, наливая свинцом мысли и чувства.

– Нет!

– Два…

«О, Господи, Павел, остановись! Просто послушай меня, поговорим после, после всего…»

– Нет, Павел! Нет! Я приказываю!

Секунды замедлили свой бег, увязнув в собственных интервалах, и Ленский почувствовал, что задыхается, что не успевает, что вот-вот случится что-то страшное и непоправимое. Он уже почти захлебнулся в вязкой судороге действия, почти потерял надежду выбраться из этого тягучего морока, как неожиданно в пространство мизансцены ворвался еще один голос, тонкий и визгливый, изрыгающий фонтаны ненависти. Вслед за ним, словно призрак убийства, словно мерзкое и отвратительное его воплощение, в действительность ввалился Башаев, сразу заполнив все своей страшной фигурой. Его лицо было перекошено гримасой злобы, с разбитых губ капала кровь.

– Убей их обоих! – закричал он. – Убей и ее, эту шлюху! Она предала тебя!

Его крик захлестнул комнату исступленной истерией. Многократно отразившись, сплетясь в огромный, оглушительный смерч, словно щетиной, окруженный колючками отголосков, тысячами оттенков ненависти он обрушился на Абдул-Гамида, и чудовище завертелось в этом безумном круговороте, в глазах его мелькнула растерянность.

– Что же ты остановился? – бесновался Башаев. – Стреляй! Убей своих врагов!

Ленский сделал шаг вперед, чувствуя, как жалким комочком сжалась сзади Кэти. Мир превратился в сонмище размытых теней, словно градациями пламени, раскрашенных оттенками красного. Справа огненной лавой обжигала зрение визжащая, брызжущая потоками злобы туша Башаева, слева рыжими клочьями тревоги пульсировало облако Павла, впереди, прямо перед ним, зловещим багрянцем мерцало бесформенное пятно Абдул-Гамида.

– Убей их! – пронзительно визжал Башаев, словно трассирующими пулями, расстреливая его вспышками ненависти. – Убей их, убе-е-е-е-й!

Ленский сделал еще шаг, пытаясь освободиться от этого душераздирающего кошмара, стряхнуть с себя цепенящую кабалу, тащившую его в бездну слабости и отчаяния. Хотелось упасть, закрыться, спрятаться, не видеть и не слышать этих ужасных картин, этих криков, рвущих на части истрепанную матрицу рассудка.

– Босс, я начинаю…

– Нет, Паша, нет…

– Убей! Убе-е-ей!

– Сейчас самое удобное время, потом будет поздно…

– Нет же, я говорю!

– Убей ее, убей обоих!

Мысли рассыпались осколками сознания, слепые, беспомощные, бестолковые. Ленский поднял руку, будто призывая к вниманию, непроизвольно стремясь остановить этот безудержный хаос, этот неумолимый поток безумия.

– Положи пистолет, – он пытался поймать взгляд Абдул-Гамида, прыгающий, ускользающий в конвульсиях событий. – Положи его, и мы уйдем.

«Зачем я все это говорю? Зачем все это? Скорее бы конец!»

– Убей! Убей же!

– Босс, осторожно!

Калейдоскоп эмоций на лице Абдул-Гамида остановился маской ненависти.

– Отдай Кэти! – прохрипел он. – Она моя!

– Убей же их! Чего ты ждешь? Убей!

– Босс!

Ленский почувствовал, как горячей волной пробежала по телу лихорадка возбуждения, мгновенным спазмом толкнулась в висках, судорожной дрожью отзываясь в пальцах, сжимая их в кулаки.

«Только бы выдержать, только бы хватило сил…».

– Убей ее! Убей же! – Башаев изнемогал от крика. Казалось, он сам превратился в крик, в его разбухшую, пульсирующую массу, брызжущую во все стороны децибелами злобы. – Она же шлюха! Я взял ее из борделя, дурак!

Абдул-Гамид затравленно оглянулся, отер пот, струившийся по лицу. Взгляд его метался между Башаевым и Ленским. Несколько раз он поднимал пистолет, но всякий раз опускал руку.

– Убе-е-е-е-ей! Убей!

Развязка приблизилась вплотную, обдав Ленского затхлой прелью смерти.

– Забери девчонку! – крикнул он Павлу, в последнем миге взгляда увидев, как тот быстро прикрыл ее собой.

– Кэти! Моя! – проскрежетал Абдул-Гамид, подавшись вслед девушке.

– Убей его! – крик Башаева вырвался за грань реальности, полоснув слух пронзительной, немыслимо высокой болью. – Что ты ждешь? Там дьявол и шлюха! Убей шлюху!

Словно перед нырком, время сделало глубокий вдох, стягивая пружину на руке Ленского в монолит гибельной силы, и на доли мгновения реальность застыла резкими контурами стоп-кадра, будто выжатая досуха мякоть плода.

Словно во сне, Ленский видел лица Кэти, Абдул-Гамида, Башаева, застывшие мгновенными масками жизни, затем что-то случилось, и пружина на руке вдруг содрогнулась, стремительно и мощно распрямляясь, отпуская события, освобождая сердце от гнетущей тяжести. В ту же секунду пистолет в руке Абдул-Гамида громыхнул выстрелом, своим грохотом заглушая душераздирающую ноту ненависти, и визг Башаева оборвался растерянным дребезжанием, словно разбитый сосуд, брызнул осколками по стенам, до крови царапая гулкую пустоту тишины.

– А-а-а! А-а-а!

Пружина еще раз содрогнулась, выплевывая смерть, и рука Абдул-Гамид снова дернулась в жестоком движении. Мгновенно крик сменился хрипом, из-за спины Абдул-Гамида показалось страшное лицо Башаева. Он силился удержаться на ногах, качаясь из стороны в сторону, пытаясь ухватиться скрюченными пальцами за сгустившийся воздух, злоба, ярость, ненависть, искажавшие его лицо в последние минуты, тонули в гримасе боли и ужаса. Несколько мучительных мгновений корчился он в жестокой агонии, затем глаза его обвели всех угасающим взглядом, и он с грохотом повалился на пол.

Оглушительная тишина обрушилась на комнату, и в этой тишине голос Павла показался чем-то чужим, инородным.

– Собаке – собачья смерть! – внятно произнес он, и безмолвие вновь сомкнулось над участниками драмы.

Абдул-Гамид, бессильно опустился в кресло. Мертвенно-бледный, с расширенными от ужаса глазами и дрожащей, как у старика головой, он был похож на привидение из прошлого. Остановив взгляд на Ленском, он протянул к нему руку.

– Сатана! Должен был умереть ты!

Смех Павла без труда заглушил слабые вибрации его шепота.

– Должен, но не обязан! – телохранитель мягко, как кошка, приблизился к Абдул-Гамиду, по-хозяйски вырвал оружие.

– Смотрите, босс, настоящее золото!

Словно из-за пелены сна, смотрел Ленский на его сильное, молодое лицо. Он чувствовал, как время неумолимо скользит мимо, отталкивая его, оставляя за бортом событий. Неужели, все? Где-то в глубине сознания, на самом его дне слабо шевельнулась надежда, пробуждая волю к жизни, заставляя встрепенуться, зацепиться за края ускользающей яви.

– Оставь его, нас обвинят в краже.

Слова выговаривались с трудом и были похожи на вялые макароны, выдавленные сквозь сито рассудка.

– Да, пожалуйста, – Павел громко рассмеялся, – я обойму только заберу, а то, как бы наш приятель нам в спину не шмальнул. – он швырнул разряженный пистолет под ноги Абдул-Гамиду. – На, подавись! – высокий, стройный, он был похож на мачту яхты, легко скользившую по волнам жизни.

Он подошел к телу Башаева, склонился над ним.

– Два попадания и оба смертельные. Профессионал стрелял! – он повернулся к Абдул-Гамиду, сжимавшему голову руками, бормочущему что-то бессвязное.

– Ты где стрелять так научился, папаша? В тир ходишь, что ли?

Голос его, будто колокол, отдавался эхом в голове.

– Паша!

– А что Паша, босс? – Павел досадливо дернул плечом. – Этот дуст чуть нас с вами не подстрелил!

– Кэти! – раздалось с кресла, куда опустился Абдул-Гамид. – Солнце мое!

Кэти? Сознание дрогнуло, вызывая в памяти ставшие родными черты. Ленский обернулся, сквозь муть изнеможения заглянул в распахнутые настежь, застывшие мольбой, страхом, надеждой глаза.

– Нам надо уходить, Кэти, – слова вылетали бледными мотыльками, – оставаться здесь опасно.

Девушка все так же молчала, не шелохнувшись, не отрывая от него глаз.

– Кэти! Девочка моя! Вернись ко мне!

Крик Абдул-Гамида вторгся в пространство между ними, и Ленскому показалось, что мост их взгляда пошатнулся, что он вот-вот рухнет. Испугавшись, он невольно протянул руку к девушке и был поражен, встретив бархатистую упругость щеки. Не удержавшись, будто в продолжение взгляда, он погладил ее, подушечками пальцев ощущая живое, трепетное тепло.

– Жалеть его не надо, – словно сквозь призму тысячелетий Ленский вглядывался в ее лицо, причудливо изменчивое в колебаниях времени. – Он не стоит того.

Его ласка не испугала Кэти, она не отдернула голову, только кожа ее, до этого белая, как бумага, немного порозовела.

Ленский отнял руку, внезапно почувствовав какую-то оборванность, незавершенность действия. Пространство зияло неприкрытой брешью развязки, и мысль мгновенно облеклась словами.

– Мы уходим, Паша! – крикнул Ленский телохранителю, и тот, не говоря ни слова, шагнул к двери.

Кэти неожиданно вскинула руку, останавливая его.

– Нет, – едва слышно прошептала она, – туда нельзя, там – охрана. Вот сюда, – она указала на маленькую дверь рядом с камином, – это выход на соседнюю улицу.

– Умница, девочка, – Павел рывком открыл нужную дверь, заглянул туда, прислушался.

– Кэти, Кэти… Девочка моя… – голос Абдул-Гамида вился в воздухе блеклыми хлопьями, и Ленский поймал себя на мысли, что он уже привычен ему, стал чем-то вроде аккомпанемента, саундтрека к действительности. Сейчас он доносился будто издалека, словно эхо далекого прошлого, затихая в глубине коридора, поглощенный его плотной, глухой темнотой.

– Вроде бы тихо… – Павел коротко вздохнул и шагнул в проход. Подхватив Кэти под локоть, Ленский поспешил следом. На самом пороге бормотание Абдул-Гамида догнало его, рванулось молнией скрипичного пассажа, заставив обернуться, замереть в мгновенном параличе ностальгии.

Образ гусара с траурными глазами соткался вдруг в воздухе, сжал сердце нечаянной грустью, и Ленский уже было дрогнул, в мгновенном смятении чувств теряя голову, как вдруг вихрь времени, словно коршун, налетев хищно и внезапно, разметал зыбкие очертания, в сумбуре гибельного преображения оставив лишь тлен, хлябь, пустоту, подернутую мучительной дрожью стыда.

В кресле красного дерева, одетый в расшитые золотом одежды, плакал дряхлый, безобразный старик. Ленский отвернулся, шагнул вперед.

В коридоре царила абсолютная темнота, пахло нафталином и еще чем-то чужим, заморским. Впереди чертыхался Павел, то и дело обо что-то спотыкаясь, на что-то наталкиваясь. Ленский ступал осторожно, весь превратившись в слух, без труда различая рядом легчайшее, почти беззвучное дыхание девушки. Через минуту они подошли к какой-то глухой двери, точно пробка, закупорившей горлышко коридора. Павел приник к ней, оторвавшись от темноты едва уловимым оттенком черного.

– Ну, что, – проговорил он, – момент истины?

Нащупав в темноте какую-то задвижку, он щелкнул ею, дверь легко и беззвучно распахнулась, и, будто на холсте, обрамленном рамкой проема, Ленский увидел крыльцо, кованую решетку ограды, безлюдную улицу.

Раннее мартовское утро было окрашено в сонные, меланхоличные цвета. За ночь тротуар покрылся тонкой ледяной пленкой, тускло отсвечивающей хмурым небом, и на миг Ленскому показалось, что все вокруг – его отражение, оставленное во время утренней примерки, и забытое в переполохе поспешных сборов.

Откуда-то издалека доносился шум проезжавших машин, слышались чьи-то неясные голоса. Было ветрено и зябко.

Первым опомнился Павел. Он выглянул, крадучись осмотрелся по сторонам.

– Я побегу вперед, найду машину, – негромкий голос его будто мимикрировал под невзрачную текстуру утра, едва различимым штришком растворяясь в мглистом пространстве. – Вы спрячьтесь за дверь и не высовывайтесь. Нельзя нам всем вместе. Ждите меня, я подъеду – посигналю.

Он быстро пробежал несколько метров до калитки, искусно спрятанной в ограде (и как только рассмотрел!), проник через нее на улицу, через секунду растворился в сером окне пейзажа.

Ленский и Кэти снова спрятались за дверь. Он заметил, что девушка дрожит и накинул ей на плечи свой фрак. Его движение было простым и естественным, словно продолжение взгляда, соединившего в себе координаты их судеб. Неизвестность отступила, и теперь они снова были вместе, рядом, совсем близко друг к другу, и темнота, мягкая, бархатная, невесомая, несла в себе сладкий аромат волос Кэти, ее дыхание, тепло ее тела.

На мгновение Ленский сам стал темнотой, растворился в ней, вобрав в себя ее спокойную, властную уверенность, ее независимость, ее мудрость. Куда-то отодвинулись, исчезли за гранью света события, тревоги, невзгоды, осталась только близость юного тела, остались гордость и нежность, волшебной силой осветившие прекрасное лицо, глаза, мягкие, упрямые губы. Губы… Темнота ожгла его наслаждением поцелуя, в мгновенной рокировке полюсов унося из-под ног землю, гравитацией любви сковывая объятия. Сердце гулко отсчитывало секунды, пунктиром незримых капель очерчивая круг забытья.

Неожиданно издалека, из-за пределов сознания, грозный и тревожный, в коридор ворвался автомобильный сигнал. Еще не очнувшись, еще плескаясь в сладкой неге, Ленский высвободился из объятий девушки, осторожно приоткрыл дверь. Напротив, за оградой, подрагивая работающим двигателем, стояла желтая «Волга» с шашечками такси. Внезапно водительская дверь отворилась, и из машины выскочил Павел, показавшийся сейчас Ленскому каким-то незнакомым и неестественно, непомерно огромным. Оставив дверцу открытой, он побежал к ним.

– Скорее, босс! Мы обнаружены! Времени – ни минутки! – телохранитель тяжело дышал, на его лице запеклась кровь. Заметив взгляд Ленского, он махнул рукой: – Ерунда! Это не мое. Быстрее! – пригибаясь, будто съежившись под прицелом чьего-то вездесущего взгляда, он повернул к машине.

Его нервозность, его горячечная торопливость немедленно передались Ленскому. Он еще не видел и не слышал погони, воображение еще не успело воплотиться ее образом, но уже дыхание опасности пронизало все вокруг, облекая в материю ее призрачную тень. И он чувствовал это преображение, он осязал его, как чувствовал и осязал бы охоту дикий зверь, отделенный от нее расстоянием в несколько километров.

Ленский шагнул на крыльцо, оглянулся. Мир накренился, словно готовясь к прыжку, метлой тягучих мгновений подбирая лохмотья заднего плана, и он едва не упал, невольно прижав девушку к себе, повинуясь необъяснимому порыву, подхватил ее на руки. Мысли рассыпались, сваливаясь в пропасть бездумья, неуловимо переплетаясь с осклизлыми ступенями крыльца, мозаичными плитами дорожки.

Павел ждал, пританцовывая от нетерпения, придерживая распахнутую навстречу заднюю дверь. Из-за угла уже показались какие-то силуэты, словно призраки, безмолвно и неумолимо приближающиеся к ним, и пространство сжалось визгом колес, дверной ручкой, прыгающей в руке, куском неба, страдальчески изломанном линиями крыш.

Кванты страха, азарта, ненависти, спрессованные в одном мгновении, смешались в жгучем экстракте погони, опережая время, заставляя события корежиться в мучительных судорогах торможения.

Павел рвал машину с места, закаменев лицом, остервенело вцепившись в руль, и Ленскому казалось, что это те, выскочившие из-за угла, не отпускают ее, невидимой нитью удерживая на месте.

Словно во сне он видел, как один из бегущих выбросил вперед руку, несколько раз сухо щелкнул в ней чем-то, по траектории все той же зловещей нити дотянувшись до них двумя маленькими отверстиями в заднем стекле. Небо покрылось паутинкой трещин, осколками стекла осыпалось на голову Кэти, и обрывком видения метнулось перед Ленским искаженное лицо Павла, его рот, перекошенный криком.

– Падай! – кричал он, выравнивая машину, юзом наехавшую на высокий бордюр. – Вниз! На сиденье!

Сквозь проем заднего стекла стали различимы лица догоняющих, жестокие, страшные, они неумолимо приближались, словно вытаскивая на своих плечах душераздирающую ноту отчаяния.

Нота стонала, вибрировала, закладывала уши, и внезапно Ленский понял, скорее даже почувствовал надрывной вспышкой сознания, что звук этот – его крик. Он кричал о своей любви, своей нежности, о своих мечтах и надеждах, он кричал и кричал, слабея, изнемогая от крика, сливаясь с оглушительным ревом пространства, утопая в нем, сквозь клочья изодранного времени видя, как страшные фигуры отстают, теряются в зыбкой мути хмурого утра…

Время совершило прыжок, тяжело приземлившись всеми четырьмя колесами «Волги» на асфальт, густо и резко впечатавшись в действительность профилем Павла.

Полотно низкого неба все еще ныло тревожной болью, но уже что-то неуловимо изменилось, посветлело, стало мягким и податливым.

– Хорошо бьют, волки! Профессионалы, … мать! – было странно и неожиданно слышать в голосе Павла нотки удовлетворения, почти гордости.

Сзади снова раздались сухие щелчки, и Ленский обернулся. Страшные фигуры съежились, стали призрачными и бесцветными. Расставив ноги, как в тире, размеренно и методично они протыкали пространство жалами выстрелов, словно нащупывая утерянные каналы времени. Но было уже поздно. Истрепанные секунды свисали бессильными лохмотьями, непоправимо таяли, и, не сдерживаемый ничем, почти не снижая скорости, Павел втиснул машину в поворот, стенами домов отрезая их от смертельного града.

– Все живы? – он не отрывался от дороги, словно приклеившись к ней взглядом, расплавившимся в горячке погони. – Что с девчонкой, босс?

Ленский повернулся, встретил испуганный взгляд Кэти, будто осколками неба, усыпанной битым стеклом.

– Все в порядке, Паша, – устало проговорил он и зачем-то отер лицо.

Действительность скользила мимо, мостиком молчания связывая Ленского с самим собой. Павел гнал машину по каким-то глухим переулкам, сквозным проездам, дворам, еще дремлющим в мглистой, утренней сырости. Словно призраки, проносились мимо темные контуры домов, испещренные прямоугольниками света, озябшие силуэты деревьев, хмурые лица первых прохожих, и сейчас, отсюда ночное происшествие казалось всего лишь видением, слабым послесловием несбывшегося сна.

Ленский повернул голову к телохранителю.

– Я никогда не забуду этого, Паша… Спасибо тебе…

– Да, нет! Это вам спасибо, босс, – Павел улыбнулся уголком рта, – я, что, не понимаю ничего? Вы ж меня спасали! Шкурой своей рисковали из-за меня! – он снова посмотрел в зеркало заднего вида. – Ну, вроде, оторвались. Если бы напали на наш след, уже на хвосте висели. Хорошо, я тут все дворы, как свои пять пальцев, знаю! Я на этом участке экзамен сдавал, когда в контору устраивался. Видите, когда пригодилось…

Некоторое время они опять молчали. Кэти поднялась и села прямо, осторожно убирая с волос и одежды кусочки стекла.

– Это я теперь ваш должник, босс, – Павел говорил, не поворачивая к нему лица, и Ленский видел, как играют желваки на его скулах. – Вы меня спасли, и тварь эту убили. Вы за ребят, за меня отомстили! Я вам за это – все, что хотите.

Ленский тихо покачал головой. Неясные вибрации в голове сложились вполне осознанной тревогой.

– Я не убивал никого, Паша, – он осторожно коснулся руки телохранителя. – Что ты такое говоришь?

– Я все видел, босс, – Павел все так же негромко, упрямо ронял неожиданные, страшные слова. – Да вот, сами посмотрите, – он бросил на колени Ленскому обойму. – Можете на память себе оставить. Не бойтесь, я это с собой в могилу унесу…

Ленский посмотрел на обойму, до отказа заполненную патронами с золотыми пулями, бездумно погладил их желтый глянец. «Значит, все-таки золотые…» Мысли снова смешались, невнятными тенями рассыпавшись вдоль границы истины.

– Куда теперь, босс? – профиль Павла застыл блеклой тенью, будто отголосок сна, будто химера, рожденная утренним туманом.

Усталость обрушилась внезапно, потоком опустошения унося последние силы. Ленский взглянул на обойму, бледно посверкивающую золотом, на свои руки, показавшиеся ему сейчас почти прозрачными, до невозможности слабыми и маленькими, и ему нестерпимо, до судорог сознания захотелось вернуться в детство, вновь стать ребенком, наивным, капризным и беспомощным.

– Домой, Паша, – проговорил он, – домой.