Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Может быть, поэтому сам Ленский всегда старался всюду успевать вовремя, предотвращая, таким образом, негативную реакцию противной стороны, а вместе с ней и необходимость обоюдной фальши.

И сегодня, выходя из дома, он рассчитал свой маршрут так, чтобы быть на месте минут за десять до назначенного срока. Но очереди на заправке не было, мастер в автосервисе на работу не вышел, дорога была свободна, и лишнего времени образовалось – почти целый час. Можно было бы, конечно, прогуляться по парку, съесть мороженого, ненадолго окунуться в праздничный водоворот выходного дня, но… Разговор с Леной до сих пор плавал в душе тяжелым осадком, и Ленский знал – веселиться сейчас он не сможет.

Странная штука – жизнь. Всегда, с самых первых воспоминаний детства, она представлялась ему неприветливой и враждебной, словно какой-то незнакомой страной, отгородившейся от него непроницаемой завесой отчуждения. И он томился за этой стеной, как пленник, как птица в клетке, изнывая от душного одиночества, изо всех сил стараясь разорвать его унизительные оковы.

Вырваться, ворваться в сильную, тугую плоть действительности – самое яркое, самое сильное желание тех его дней.

Но все было тщетно. Словно невидимый паук, цепкий и безжалостный, одиночество сковывало его ядом отрешенности, будто очередную жертву своей дьявольской паутины растворяя в равнодушной жиже пространства.

Иногда Ленскому казалось, что мир и, в самом деле, не видит и не слышит его, и его тогдашние сны, сумбурные, фантасмагорические, будто зеркальные отражения, повторяли его душевную неустроенность, его отчаяние, его обреченность. С тех пор прошли годы, но даже сейчас, повзрослев и переосмыслив многое из того, что казалось когда-то абсолютно ясным, понятным и до конца разгаданным, он помнит эти видения, вязкие, томительные, проникнутые какой-то медлительной безысходностью.

Больше остальных ему запомнилось одно, приходившее наиболее часто. Словно повторение его дневных переживаний, словно слепок его страхов, раз за разом сон опускал между ним и миром перегородку, замыкая его в прозрачной капсуле, напоминающей подводную лодку, непостижимым образом оказавшуюся прямо посреди его жизни, одного из фрагментов ее ежедневной, будничной суеты.

Лодка скользит в пространстве, слегка покачиваясь, легко разрезая плотную толщу событий, и, погружаясь в иллюзию воспоминания, Ленский снова видит тусклый свет, огромные, во всю стену, иллюминаторы, рельефную панораму жизни за ними.

Будто механические куклы, бесконечно далекие, недосягаемые в своей беззвучной суете, люди за стеклом двигаются, разговаривают, смеются, в хаосе мимолетных воплощений не замечая его лодки, не обращая на него ни малейшего внимания, и их отстраненное спокойствие кажется Женьке притворным и наигранным, злит и терзает его.

Ему обязательно, во что бы то ни стало, нужно передать им что-то важное, что-то срочное и не терпящее отлагательств, и он кричит, жестикулирует, надрывается, в сумасшедшей агонии самоотверженности раздирая горло, пытаясь привлечь внимание этих глупых манекенов, этих неизвестно зачем одушевленных истуканов, поглощенных какими-то пустяковыми делами.

Но все его попытки напрасны. Ни разу не удалось ему докричаться до них, ни разу не смог он вызвать на их лицах самую легкую, пусть даже мимолетную тень внимания. Безмолвные, скованные рамками недоступного ему смысла, словно призраки, они плыли по волнам другой жизни, непонятной и недосягаемой ему из-за проклятой перегородки, холодные и равнодушные в убежищах своих воплощений.

Сны таяли в прозрачной утренней тишине, ритмом маятника в часах отсчитывая гулкие секунды дремотной светотени. Потолок над головой загадочно мерцал оттенками белого, и Женя отворачивался, вытирая мокрые ресницы о подушку. Почему люди так глупы и бездушны, даже во сне мучают его своей жестокостью? Но – ничего. Пройдет время, и он отомстит им, сделает так, что они пожалеют о том, что были такими неласковыми и невнимательными. Так будет, будет обязательно, и сон его – верный знак этого.

Но время шло, а перемены в Женькиной судьбе так и не происходили. В своей детской непосредственности он не мог постичь сути своего несчастья, и в тягостных откровениях бесконечных своих рефлексий он представлялся себе каким-то выродком, отмеченным роковым изъяном неведомого порока.

Образное и невразумительное слово «карма» было тогда еще незнакомо Женьке, и во всех своих бедах он автоматически винил исключительно себя, свою застенчивость, трусость, несообразительность. Избыточная фантазия, пылкая, болезненно восприимчивая, помноженная на скрытность, робость и обиду, просто обрекала его на одиночество.

А жизнь скользила мимо, божественная, прекрасная, сплетаясь хитроумными узорами событий и снов, перекликаясь тысячами и тысячами образов, таких похожих и одновременно таких разных, таких искренних и таких непредсказуемых в череде нечаянных перевоплощений. Мир манил, притягивал к себе, в своей зыбкой недосягаемости еще более таинственный, еще более желанный.

Там – небо, полное птиц и высоты, шумные, молодые ветра, прельстительные тайны, облаченные в призрачные одежды обманчивой доступности.

Но все было тщетно. Его желания разбивались о незыблемую твердь стены, иллюзорной своей незримостью оставляющей синяки и ссадины на его распахнутой душе. И ничто – ни всплески энтузиазма, ни холод презрительного цинизма, ни безудержный полет воображения, не могли помочь ему преодолеть эту преграду, с рождения окружающую его мороком слабости и неуверенности.

И вот, провидение сжалилось над ним – стихией счастья обрушилось на него волшебное преображение. Казалось бы, вот она – искомая лазейка, вот оно – долгожданное освобождение!

Теперь мир казался ему огромным садом, полным сказочных плодов, сорвать которые можно, лишь протянув к ним руку. И он рвал эти плоды, наслаждаясь их волшебным вкусом, с их соком, с их чудесной мякотью впитывая постулаты новой нравственности, где победительность уживалась с гарантированной безопасностью, дерзость подменяла мужество, а отвага граничила с безумием.

Возможно, он так и остался бы самым обыкновенным суперменом, этаким сказочным мачо, бездумно и бессовестно эксплуатирующим благосклонность Фортуны, но планы провидения, по всей видимости, шли несколько дальше этого расхожего сценария.

Не для того задумывался такой сложный и, наверняка, дорогостоящий эксперимент! Не для того потрачено столько сил и времени! Да и материал, надо признаться, заслуживал большего. Разве можно вот так, запросто, взять и выбросить на свалку причудливую амальгаму обид, переживаний, унижений? Глупо было бы просто выплеснуть эту драгоценную энергию в необъятные просторы Вселенной, где и так полным-полно непрожитых жизней, несостоявшихся судеб, незавершенных дел.

А прошлые ошибки, глупости, легкомыслие – не в счет, все это – не более, чем недоразумение! Простительная человеческая слабость, которую вполне можно списать на чрезмерный азарт и молодость подопытного.

Во всяком случае, к этому всегда можно вернуться потом, в минуты роковой развязки использовав в качестве козыря в рукаве, а пока лучше припрятать все это куда-нибудь подальше, туда, где не будут мозолить глаза пестрые, крикливые краски.

Наверно, именно так и рассуждала старушка судьба, восседая на парчовых подушках в своей заоблачной резиденции. Впрочем, кто знает?

Как бы то ни было, в один прекрасный день слабый лучик сомнения был заронен в расстроенное, уже порядком истрепанное сознание нашего героя. Все, что влекло его в жаркое пожарище бесконечной фиесты, все, что бесновалось и колобродило, жгло и томило, стало постепенно таять, остывать, оседая на дне души мутной накипью, впуская в нее что-то новое, незнакомое, то, что невнятными отголосками таилось в ней все последнее время.

Наш герой, наконец-то, сделал паузу. Он должен был поступить так, вынужден был остановиться, уступить настойчивой, даже болезненной необходимости отдышаться, осмотреться, передохнуть.

Позади оставались безалаберные, бесплодные годы, годы ненужных побед, бессмысленных подвигов, напрасных открытий. Что ждало впереди? Будущее, полное все той же предсказуемости, будущее, как апогей бессмыслия, словно отражение жалкого прошлого, в туманных своих перспективах мерцающее сумятицей беспрерывной гонки.

За кем, за чем он гнался? Что так неумолимо влекло его вперед? Влекло холодно, бездушно, пестрым месивом размазывая действительность по зеркалу сознания.

Ведь, чуда не свершилось. Невероятная метаморфоза так и не принесла ему той подлинной, звонкой свободы, что дарят нам гордость, искренность, простота желаний и помыслов.

Ничего не изменилось с того времени, когда он замерзал на каменном полу одиночества, кутаясь в зябкие лохмотья своих иллюзий.

Хлопья чудесного видения таяли, складываясь в бутон невидимого кокона, укрывающего Женьку от мира, только теперь уже мир не мог проникнуть в его затворническую келью, будто отражение, перелетевшую по ту сторону сна. Он и жил, будто в продолжение своих прежних снов, словно через стекло, наблюдая, как другие любят и ненавидят, грустят и радуются, мечтают и надеются. Картины жизни проносились мимо, не проникая сквозь плотную оболочку кокона, оставляя нетронутыми арсеналы тех самых любви и дружбы, которые он так униженно вымаливал у судьбы.

Казалось, снова повторяются времена, когда, отверженный собственным миром, он наблюдал за муравьями, снисходительно и фальшиво завидуя им, вплетая в нехитрую пряжу примитивной жизни нити человеческого лицемерия.

Что ж, теперь вместо муравьев – люди, и все они с их бедами, радостями и страстями – как на ладони, мелкие, суетные, невероятно скучные в своей предсказуемости. И никому, даже самому родному, самому близкому человеку, и в голову не придет представить себе, что бывают минуты, когда он, Ленский легко, ни на миг не задумываясь, поменялся бы судьбой с любым из них, даже с самым несчастным и ничтожным. И уж наверняка, вряд ли кому-нибудь, хоть, на мгновение представилось бы возможным глумливо скривить губы в разговоре с ним, как делали еще совсем недавно они все, эти ничтожества, убогие выкидыши Фортуны.

Глупцы! Вместо этого они почтительно уступали ему во всем, едва ли, не раболепствуя, едва ли, не пресмыкаясь перед ним. Конечно! Теперь он силен, удачлив, неуязвим. И никто, никто не способен понять, что сила – связывает, удача – пресыщает, а неуязвимость – обратная сторона несвободы, словно цирковая лонжа, сковавшая его по рукам и ногам удавкой чужой воли.

Господи, как он мечтает вырваться из душных рамок этой своей неприкосновенности! Вырваться, разорвать оковы судьбы, раз и навсегда избавиться от ее тягостной опеки.

Он уже привык к тому, что она все выверила и подготовила, все предусмотрела и рассчитала, повязав коробку очередного приза изящным бантиком лихо закрученной интриги. В глубине души он презирает ее, презирает точно так же, как и тех, от кого она призвана его защищать. И еще он презирает себя, презирает за то, что, имея все основания смотреть на остальных сверху вниз, надменно и презрительно снисходя к их мелким страстишкам, в глубине души завидует им, завидует жадно, исступленно, безнадежно.

И все эти внешние признаки успеха, его мужественность, благополучие, лоск – мишура, блеф, видимость. Годы, прошедшие после чудесного преображения так и не принесли ему освобождения, он все так же оставался одиноким и несчастным, еще даже более одиноким и несчастным, чем когда бы то ни было.

И, самое неприятное – он боялся признаться в этом самому себе. Боялся, маскируя страх напускным безразличием, будто школьник, малодушно откладывая решающий шаг, размазывая липкую горечь беспомощности по бесстрастному целлулоиду времени.

А, если боишься признаться себе – другим не сможешь и подавно. Да и как признаться! Обрушить пьедестал собственного величия? Нет уж, дудки! Слишком долго он изображал перед одиночеством холод и безразличие, слишком долго корчил из себя лорда Байрона, не имея за душой ничего, кроме воображения. А теперь, когда у него в кармане – целый мир, ему предлагается сдаться? Сдаться, забыв о годах обид и пощечин, рабски преклонив колени, униженно бормоча слова сожаления?

Никто и ничто не заставит его сделать это! Ни одна живая душа не узнает о том, что Женька Ленский, везунчик, забияка, женский любимчик – на самом деле замкнутый, скрытный, глубоко несчастный человек!

Вот и приходилось исполнять однажды принятую роль, играть перед всеми, близкими, чужими, даже, перед самим собой.

А что? Это, ведь, так удобно – путешествовать по жизни в уютном коконе собственного мирка. Когда-нибудь он обязательно выйдет из него, выйдет, чтобы полной грудью вдохнуть воздух настоящей жизни, хлебнуть, наконец, ее пряные, одуряющие ароматы. Когда это случится? Неизвестно. Когда-нибудь потом, может быть, через пару-тройку лет. Да и зачем торопиться? Пока ему неплохо и здесь, в привычном оазисе зазеркалья, среди нетрудных и понятных удовольствий, словно вечно цветущие бутоны, рассаженных вдоль его пути.

И постепенно он привык скользить по глади бытия, любуясь собой в ее отражениях, утомляясь лишь затем, чтобы сорвать еще один понравившийся ему цветок. Взрослый ребенок, капризный, избалованный, к тому же лауреат небесной премии, позволившей ему без излишнего жеманства пить коктейль из восхищения, зависти, ненависти окружающих, шепчущих вслед: «Везунчик», «Баловень судьбы».

Лишь изредка залетали в его голову беспокойные мысли, словно те самые муравьи, каким-то чудом пробравшиеся в его персональный Эдем. Отложенное свидание тяготило его, тяготило, словно невозвращенный долг, проценты по которому растут день ото дня, ложась неподъемным бременем на плечи. И каждый день отсрочки, каждый день этого вынужденного ничегонеделания, словно в сонный морок, погружал его в безнадежную яму долговой кабалы.

Две судьбоносные встречи, с Журовым и с Леной, изменили все. Словно на месте подслеповатой лампочки вспыхнул вдруг ярчайший шар светила, и вместо потолка разверзлось необъятное полотнище неба. Рухнули проклятые стены, заиграла музыка, и стремительный поток закружил его в своем пьянящем водовороте.

Жизнь обрушилась на него водопадом новых ощущений, замыслов, открытий, мечты и надежды неудержимо влекли за призрачные горизонты будущего. Будто после долгого сна, Ленский озирался, с удивлением и недоверием рассматривая незнакомый мир, заново постигая его природу, уклад, законы, знакомые ему лишь со стороны, из-за непроницаемых границ его ссылки.

Случись это с кем-нибудь другим, дело наверняка закончилось бы, как минимум, психическим расстройством, однако, не из такого теста был наш герой. И его пресловутая везучесть, и избалованность, и даже, чрезмерная фантазия – все теперь слилось чудесной палитрой, словно пыльцой на крыльях бабочки, превратив красоту в силу, впечатлительность – в проницательность, легкомысленность – в оптимизм.

Там, где все его соперники, несомненно обладающие самыми разнообразными полезными навыками и качествами, зрелые, практичные, морально устойчивые, уже давным-давно свихнулись бы, ему удалось выстоять, сохраниться, удержать себя на зыбкой грани адекватности, откуда его былой морок казался лишь отсрочкой, лишь затянувшимся отпуском перед генеральным сражением.

И все равно, переход был слишком быстр, слишком резок. На первых порах безжалостно и, даже, не без удовольствия Ленский обливал себя смесью презрения и брезгливости, не мог простить себе годы никчемности и обмана. Ему казалось, что все это время жил он глупо, вслепую, просеивая сквозь сито восприятия породу бытия, не замечал блеска откровений, словно комья грязи, отбрасывал самородки счастья. С жадностью, с нетерпением смотрел он в долгожданное будущее, словно сор, словно досадную бессмыслицу, вытряхивая из памяти остатки прошлого. В горячке нигилизма он был готов отдать его за гроши, за бесценок, поставив безымянной фишкой на зеро в небесной рулетке.

Но волны первых эйфорий быстро схлынули, обнажив накипь сомнений и неуверенности, вредоносным грибком разъедающих былое воодушевление. Величественное здание великой тайны высилось перед ним, повергая в смятение, наполняя душу благоговейным трепетом. Как возможно все это понять, объять, объяснить? Не только объяснить, но и предугадать, может быть, даже изменить?

Юрка клянется, что на самом деле закон жизни – такой же закон, как и остальные, только переменных в нем больше, и Ленский для вида соглашается с ним, однако, энтузиазм друга все больше и больше начинает раздражать его. Может быть, все дело в недостатке образования?

Да, он – не математик, ему трудно на равных спорить с другом. Но, если Ленский и лишен эрудиции, это не значит, что он не способен на вдохновение. Определение, навеянное постоянными раздумьями, все чаще и чаще приходит на ум, универсальным фрагментом заполняя любую брешь в пазле познания. Непредсказуемая предопределенность – вот, что такое наша жизнь. Пожалуй, лучше не скажешь.

А Юрка… А что, если он и сам обманывается? Обманывается, и знание, которого они добиваются, недоступно для человека? Маленькая ошибка в начале неизбежно приведет к катастрофе на финише, и чем дольше будет виться траектория пути, тем болезненнее будет разочарование.

Разочарование… Ленский словно уже чувствовал его горький привкус, словно осязал его пасмурную безысходность, и все в душе его мучительно сжималось, будто инстинктивно противясь новой боли, знакомым эхом потревожившей старые раны.

Что? Он испугался? Не может быть!

Снова и снова прокручивал он в голове карусель ощущений, вновь и вновь пробуждая неприятное, давным-давно забытое чувство. Сомнений не было – это был страх. Да-да, в глубине души у него, непобедимого и ужасного, поселился самый обыкновенный, самый примитивный страх. Страх обывательский, мелкий и ничтожный, несопоставимый с тем великим замыслом, что невольно явился его предтечей и творцом.

И заведомое бессилие перед непостижимым, и готовность к повиновению уже не беспокоили его, не оставляя следов на еще недавно безукоризненной эмали решимости, где-то там, на самом дне сознания уже поселился призрак покорности, драпировкой благоразумия прикрывая свою рабскую сущность.

В панике, ужаснувшись нечаянному открытию, Ленский подверг ревизии весь свой путь, день за днем отматывая назад упругую ленту времени, отыскивая на ней ту самую точку, где произошел роковой излом. Он мучил себя до пустоты, до изнурения, до тех пор, пока не дошел до того места, где память светилась теплым маячком встречи с Леной. Так, значит, во всем виновата любовь? Это она снова сделала его трусом?

Удар был очень силен. Впервые в жизни Ленский был подавлен настолько.

Первой его мыслью было порвать с Леной, однако, он не поддался ей. Слишком зрелым, слишком опытным он стал, чтобы схватиться за лежащую на поверхности версию. Он не верил в очевидность, зачастую под своей обманчиво бесспорной доступностью скрывающую бесстыдную ложь.

И, тем не менее, он – снова трус. Но, почему, почему так произошло? Может быть, это – простое совпадение? Но и в совпадения Ленский тоже не верил. Два неверия – результат более, чем убедительный, чтобы заставить задуматься кого угодно. А уж его, эксперта по мистике, постоянно балансирующего на грани вымысла и реальности – и подавно.

И вопрос, точно вызов, точно приговор, застыл лезвием фатальной необратимости, отсекая бахрому лжи, разделяя жизнь барьерами понятий «почти» и «уже».

Зачем судьба вернула ему страх? Чем он провинился? А, может быть, так и надо, и страх – всего лишь обязательная компонента священного ритуала, всего лишь довесок к его таинственной интриге? Если так, почему же такое происходит только с ним? Или с другими – тоже?

Какие-то смутные отголоски бередили сознание, словно призраки будущего, тенями предчувствий тревожа душу. Может быть, любовь и страх – повторения друг друга, отражения, изломанные кривыми зеркалами миров? Полюса антагонизма, связанные единым полем, они вынуждены быть рядом, будто на карту, проецируя на него изменчивые контуры своих границ?

Так, что? Кто из них побеждает сейчас? Чья тень нависает вальяжной доминантой над соперницей, заставляя ту, скрутившись калачиком, ютиться на крохотном лоскутке зыбкого плацдарма?

Ленский прислушивался к себе, и память, словно услужливый официант, листала и листала перед ним страницы своего меню, нитями воспоминаний соединяя их в формулы смысла.

Ну, что, что там еще? Ага, и в самом деле… Что ж, надо признаться, в последнее время эмоции его как-то поутихли, улеглись, словно опавшая листва, да, и сам он стал брюзгливым, раздражительным, будто дряхлый, обветшавший старик. Впрочем, если бы не случившееся, он, наверно, и внимания на это не обратил, но теперь…

Что с ним? Он заглядывал в глаза своему отражению, продирался сквозь пелену фальши и лжи. Любовь умирала, таяла тихой капелью, раненая, преданная, обреченная…

И всему виной он, этот мерзкий, прогорклый страх! Господи, как он раньше это не понял! Ленский до крови кусал губы. Горький осадок саднил душу. Вот почему он больше не чувствует такой всепоглощающей страсти, вот почему так душевно скуп и отстраненно холоден в своих наблюдениях! Но, зачем? Для чего это нужно судьбе? Одной рукой приоткрывая волшебную дверцу, второй она тянет его за полы, не позволяя даже заглянуть в нее.

И опять мысли заметались суматошной неразберихой, рассыпались, натолкнувшись на преграду неожиданной догадки. А что, если судьба здесь не при чем, и он снова блефует сам с собой, кружевом пустых оправданий запутывая собственную совесть? Это же так удобно – списать свою черствость, свою душевную импотенцию на какой-то мифический страх. А на самом деле он просто выдохся, сдулся, словно незадачливый игрок, словно гуляка, безрассудно промотавший свой пыл, свой талант, свое вдохновение. Что, если его любовь – не что иное, как банальное мимолетное увлечение?

Ленский вновь прислушивался к себе, в хаосе мгновенных ощущений пытаясь уловить главное, бликами искренности щекочущее его чувственное обоняние. Увлечение? Нет, их отношения с Леной невозможно втиснуть в эту простую и удобную формулу, в своей будничной конструкции скрывающую пошлость и грязь.

Однако, как самому себе объяснить то, что с ним происходит? Как связать воедино неосознанные ощущения, пришедшие к нему вместе с Леной?

Может быть, он – какой-то уникум, феномен, и страх – его крест, его вечное, неизбывное проклятие? Вряд ли. Ведь жил же он без него все эти годы. Нет, все дело именно в любви, именно ей Ленский обязан своему неотступному спутнику.

Образ Лены таял перед Ленским в своей недосягаемой чистоте, опороченный, преданный им, распятый на кресте его бессилия. Он чувствовал, он знал – до любви всего один только шаг, крохотный, ничтожный, размером в одну калорию, один квант храбрости, но что-то необъяснимое, что-то властное и непреодолимое не позволяло ему целиком отдаться чувствам, словно воздушные шарики в небо, рвущимся вслед желаниям. Что же это такое? Как назвать его, какое дать определение?

Однажды с ним уже было такое. Однажды он уже замирал на самом краю, уже задыхался обжигающим воздухом безумия, глотал исступленные мгновения падения. Тогда все для него закончилось крахом. Но теперь, теперь! Ведь он – уже другой, взрослый, сильный, храбрый, ему нечего и некого больше бояться! За что ему это наказание? За любовь?

Любовь, любовь… Она так близка, как небо, как дыхание звезд, как мечта, доверчивым птенцом согретая в ладонях. Может быть, ему просто не дано любить? Нет, нет, тысячу раз нет! Ведь полюбил же он в тот вечер, полюбил страстно, горячо, безрассудно. И пусть все было неоднозначно и запутано, пусть едва не закончилось драмой, он любил! И совершенно неважно, что длилось это совсем недолго и теперь кажется сном, далеким и неправдоподобным. Ну и что? Он любил. Может быть, даже любит до сих пор…

Но стоит ему лишь подумать об этом, стоит лишь отправить мысли навстречу желаниям, и душа словно немеет, становится глуха к дыханию жизни. Что-то большое и темное наваливается на него, парализуя волю, не позволяя чувствам свободно и независимо пролиться в давным-давно приготовленную форму волшебной гармонии.

И прячется далекий горизонт, прячутся облака счастья, и тает утренним туманом неизъяснимая сладость свободы.

И все. Еще недавно исполин и триумфатор – снова мученик, жалкий, ничтожный неудачник. И слова, тяжелые, безжалостные, падают каплями раскаяния на разгоряченный рассудок, льдом запоздавшего прозрения схватывая душу, алмазами слезинок вырезая на ней свои жестокие письмена.

Теперь уже понятно, уже окончательно ясно – все это затеяла судьба, в закулисной кутерьме небесного кастинга именно его выбравшая на роль современного Прометея. И не беда, что он – невзрачен и жалок, не беда, что совсем другого ждет от жизни. Подумаешь, эка невидаль!

Стоит только изящным губкам раскрыться, отдавая приказ, и вот уже невидимые шестерни вращаются в обратную сторону, разворачивая вспять время, людей, события, наделяя мальчугана Женю всеми качествами, необходимыми для исполнения такой нужной, такой архиважной миссии.

Без Прометея ход истории будет уныл и монотонен, а это решительно неприемлемо. Хватит уже того, что она вот уже которое тысячелетие вынуждена прозябать здесь, на задворках Вселенной, вдали от цивилизации, от дома, за миллионы космических лет отсюда тянущегося к ней едва различимыми лучиками родного света. Они – словно эхо прощального салюта, словно привет далекой родины, посылающей ей чудесные фотоны своей любви. Любовь! Одно лишь воспоминание о ней, один лишь звук ее имени наполняют душу сладостной негой. Ах, что эти варвары понимают в любви!

Ленский представляет, как снисходительно обводит судьба глазами согбенные спины своей челяди, замершей в глубоком поклоне. Нет, не дано им понять истинной прелести Божественного чувства, не дано насладиться подлинным счастьем.

И вот, кстати, хорошо, что вспомнила. О любви. Для Прометея она совсем не обязательна, более того, она ему даже противопоказана. Любовь чересчур громоздка и капризна, она будет отвлекать его от исполнения роли. Ну и что, что мечтал? Взамен наградим его чем-нибудь другим, тем, чего уж точно ни у кого на свете нет и быть не может. Чем? Неважно. Потом решим. Сейчас – главное, пока не забыли, надо приставить к нему какого-нибудь соглядатая, на тот случай, если наш избранник взбрыкнет или выкинет что-нибудь этакое. С Прометеями такое частенько случается.

Эх, жаль поручить некому, слишком это хлопотно и утомительно – наблюдать за героями. Вот бы придумать какую-нибудь штучку, что-нибудь наподобие датчика, который можно легко и просто прикрепить к нему.

Как зачем? Что б немедленно, сию секунду, сигнализировал обо всех отклонениях. За этими кумирами глаз да глаз нужен, а зазеваешься – и все, пиши – пропало. Или сгорит заживо, или раньше срока к людям сбежит. А чтоб другого найти – это время нужно, терпение. И ничего не поделаешь, без них – скучно.

Эх, хорошо бы найти что-нибудь такое, что прямо на месте, так сказать, в процессе, решало проблему. Такой незаметный приборчик, недорогой и эффективный. Что? Как раз есть подходящее? И в самом деле – страх! Как я могла забыть!

В бессильном отчаянии Ленский сжимал голову ладонями, в дурмане безрадостных своих фантазий теряя связь с реальностью. Слишком сильным, слишком болезненным был удар. И снова во всем был виноват он сам. Широко, словно лучшему другу, распахнул он душу судьбе, опрометчиво доверил ей сокровенное.

Идиот! Каким смешным и наивным, должно быть, казался он ей сверху, какой взрыв остроумия вызвал у ее свиты! И все потому, что расслабился, попросту говоря, лопухнулся, почему-то решив, что схожесть целеполагания, кстати говоря, весьма отдаленная, делает ненужными бдительность и осторожность.

Он так и не понял, что мир, в котором предательство возведено в ранг закона и является основным условием выживания, не может сделать исключение даже для собственного менеджмента, освободив его, хотя бы, от процедуры банкротства веры.

Черта с два! Единственная уступка, если можно назвать уступкой заимствование закона больших чисел в лингвистике – возможность драпировки унизительного смысла более или менее пристойными терминами. Ну, что за пошлость – предательство! Вот, например, компромисс. Чем не выход? Воплощение благородства и мудрости. Компромисс с совестью, а! Звучит?

Иногда туман оцепенения отступал, открывая прошлое, то самое прошлое, что еще совсем недавно было прекрасным настоящим, и казалось отсюда, из безнадежной тьмы, еще более чистым, еще более обворожительным.

У него была любовь, прекрасная, чистая, настоящая. Коротенькая, быстротечная, она была невероятно велика, размером с Вселенную, она была даже больше ее, несравнимо, неизмеримо больше. Она была абсолютна и безгранична, потому что, только одна она и может быть такой – без условий, границ и доказательств.

Но страх отравил ее своим ядом, и она стала угасать, уменьшаться, съеживаться, словно лед под солнцем, словно пресловутая шагреневая кожа, сжимаясь в крохотный кусочек вечности, который мы, люди, скучливо зовем временем. И оно летит мимо, пульсирует ощущением непоправимой вины, неуловимым движением замыкаясь в кривую бесконечности, словно петлей, отмечая его путь предчувствием беды…

Дни бежали за днями, и упрямая мысль постепенно, шаг за шагом, обретала законченную форму, складывалась унизительным откровением. Все оказалось настолько же смешным и нелепым, насколько неожиданным и невероятным – ничего, ровным счетом, ничего не изменилось в его жизни.

Сначала он усомнился в справедливости собственных умозаключений, однако, внутренний камертон показывал, что никакой фальши нет, и каждая нота его чувств находится в строгом коридоре своего диапазона. Все верно с точностью до герца, до взгляда, до дыхания. И что же, значит он, все-таки, обречен на одиночество? На ложь, лицемерие, несчастье?

Отчаяние, слепое, абсолютное, безрассудное, словно сквозь сито, выдавленное из мякоти неверия, охватывало его. Их с Юркой замысел обречен! Разве может претендовать на мировое господство человек, запятнавший себя пороком несчастья?

Будь он проклят, этот чертов замысел! Именно он всему виной! Именно он не позволяет Ленскому размениваться на такую легкомысленную мелочь, как любовь! Видите ли, любовь несопоставима с такой великой задачей, она слишком легкомысленна, слишком далека от совершенства!

Но любовь – не мелочь! Она сама – совершенство! Что же такое, в конце концов, эта проклятая любовь?