Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Ленский пытался что-то сказать, остановить это безумие, но ужасная сирена заглушила его хриплый, бессвязный крик.

Он проснулся в холодном поту. Явь терзала слух трелями телефонной трубки под головой, неумолимо наваливалась бескрайней глыбой бытия. Ленский включил соединение и узнал голос Силича, едва слышимый сквозь пелену помех. Помехи наплывали, вторгались в разговор, и Ленскому показалось, что это Силич, прорываясь к нему, своими мощными руками раздирает хрустящую оболочку сна. Еще секунда, другая и он, наконец, разобрал слова друга, почти кричавшего ему:

– Просыпайся, Женя, у нас – ЧП!

Глава 9

Незнакомец все больше и больше нравился Ленскому. Он бы ни за что не смог объяснить природу этой симпатии, тем более, что тот явно не принадлежал к его кругу, и, вообще, не был похож ни на кого из его знакомых. Какой-то странный, рассеянный, угловатый, как подросток. Сначала поссорился с девушкой, с которой пришел, потом долго курил в фойе, нервно прохаживаясь из угла в угол, о чем-то вполголоса разговаривая сам с собой, и Артур, здешний официант, вынужден был наблюдать за ним: а вдруг убежит, не заплатив?

Но незнакомец не убежал. Он вернулся в полутемный зал, долго искал взглядом свой столик, близоруко щурясь у входа. Тогда, наверно, и родилась у Ленского первая искра приязни к этому нелепому человеку, приязни, замешанной на покровительственной, почти отеческой жалости. Если же у тебя зрение плохое, отчего очки не носишь? Ей-богу, как ребенок!

Незнакомец, в конце концов, отыскал свое место, и заждавшийся Артур тут же предъявил ему счет. Испугался, лакей. Думал уже, обманули его. Как же, такого обманешь!

Он, Ленский, слышал как-то раз, как Артур хвастался, что придумал карусель обсчетов, беспроигрышную, как игра в наперстки. Принцип прост, как все гениальное – предыдущий клиент платит за следующего, и так без конца. Ну, а сейчас, наверно, он решил добавить в эту копилку и процент за потрепанные нервы, недаром его так и распирает от удовольствия.

А парнишка – ничего, молодцом, расплатился и заказал еще графин водки. Эк, тебя повело! Неужели из-за девчонки? Вот дурачок, ей-богу! Не стоит она тебя, поверь! Личико смазливое, бесспорно, но при этом – глупенькое. Глазки быстрые, пустые, движения нарочитые, наигранные, наверняка, все перенято у какой-нибудь третьесортной голливудской дивы. Чего стоит только одна ее привычка гордо встряхивать головой! Хотя, он, Ленский, и не видел, как это делают лошади, но сейчас почему-то абсолютно уверен, что именно так.

Да у нее повадки предательницы, дружище, она и пришла только потому, что ты сюда ее пригласил! Здесь, все-таки, бьется пульс вечернего города, собирается местный бомонд, вот она и подумала, что сможет завязать знакомства, может быть, даже с продолжением. Но ты пришел один и сразу начал ей объясняться в любви, а этого, брат, делать не следовало. Для нее этого маловато будет. Да и не входит любовь в ее планы, я, ведь, сказал уже. Во всяком случае, не сегодня. И не с тобой. Так что, ошибся ты с ней, приятель. И скажи спасибо, что отношения ваши закончились так скоро, ведь, бывают и другие, менее счастливые исходы. Хотя, вряд ли ты поймешь меня сейчас.

С усмешкой, с все возрастающим беспокойством Ленский наблюдал, как незнакомец опрокидывает рюмку за рюмкой. Пить он совсем не умел, не закусывал, то и дело закуривал, и скоро остатки его благоразумия совсем улетучились.

К нему подсели две местные «девушки», и «чудак» (так назвал его про себя Ленский) оживился. Он заказал шампанского, фруктов, начал что-то оживленно рассказывать, и, судя по растерянному виду девушек, из того, что он им говорил, они ровным счетом ничего не понимали. Тогда «чудак» схватил салфетку, стал что-то рисовать на ней, а его спутницы глубокомысленно пускали кольца дыма и важно кивали, когда он спрашивал их одобрения. Да, да, конечно! Как это правильно и своевременно! Беги отсюда, дурачок, пока не поздно! Хотя, нет, уже поздно.

Допив шампанское, девицы встали, потянулись к выходу, наверно, воспользовавшись вечным предлогом «попудрить носик». Естественно, они не вернуться. Сегодня к «чудаку» уже вряд ли кто-нибудь подойдет, разве что, только Артур, да и то, лишь для того, чтобы забрать деньги. А, если он еще и уснет за столом, ему, и вообще, светит быть обобранным до нитки. Сначала тем же Артуром, потом – нарядом милиции, вызванным бдительной администрацией. Что ж, маховик событий запущен, и до развязки осталось совсем чуть-чуть.

Ленский внезапно почувствовал, что ему действительно жаль этого несчастного, доброго и, наверняка, умного парня, который так неудачно распорядился сегодняшним вечером. Что поделать, у каждого жанра – свои законы.

Он отвернулся, решив забыть о «чудаке». В, конце концов, у него самого сегодня был не самый легкий день, он устал и проголодался. Он даже домой не стал заезжать, и сразу из офиса направился сюда. С другой стороны, что ему дома делать одному? Видео – надоело, книги – тоже, в холодильнике – повесилась мышь. А здесь – жизнь. Здесь можно перекинуться шутками со старыми знакомыми, сытно и вкусно поесть, выпить и увезти с собой какую-нибудь одноразовую попутчицу без амбиций и комплексов, вроде той, бросившей его приятеля.

Ленский и сам удивился тому, что назвал совершенно незнакомого человека приятелем. Он поднял руку и тотчас же к нему бросился Артур.

– Что-то хотели, Евгений Александрович? – официант наклонил голову, стараясь за шумом зала расслышать его слова, и Ленский смог рассмотреть его удивительно ровный пробор. «Как же он его так выделывает, подлец?».

– Хотел, – строго, как требовали этикет и его статус, бросил он. – Вон тот фраер за столиком в углу, он – что за птица?

– Не знаю, Евгений Александрович, – подобострастно заговорил Артур, – я сегодня его в первый раз вижу. А почему вы спрашиваете? Дрянь человечишка! Не успел придти – с девушкой разругался, еще и девяти нет, а он пьян уже в стельку.

– Не тебе судить! – веско уронил Ленский, отчего-то чувствуя острое желание измочалить идеально ровный пробор о стол. – Хочу знать, Артурчик, зачем ты его опустить собрался?

Официант сразу завибрировал.

– Да, но, ведь, я не знал, – голос его ломался, крошился, будто сухая булка, – и потом, это не я. Я только к нему Анжелку с Лерой подвел, думал, может девчонки немного поднимутся, но он – деревянный совсем, мамой клянусь! Начал им заливать что-то, фигню какую-то на салфетках рисовать. Мне бы, вообще, с него, хотя бы, свое забрать…

– Не ты? А кто?

– Г-гусеница, – Артур даже стал заикаться. – Это он, клянусь! А что, разве это ваш друг? – по его лицу пронеслась тень сомнения. – Что же вы не предупредили? А сейчас – даже не знаю. Как с Гусеницей договориться?

– Я сам договорюсь, – Ленский тяжело положил руки на стол. – Только чтобы здесь – никаких эксцессов. Дай ему уйти, понятно?

– А как насчет платы за ужин? Ваш друг шампанское брал, фрукты…

Ленский поморщился. Еще этого ему не хватало!

– Конечно, пусть заплатит, но! – он поднял указательный палец. – Как только он отсюда – мне знак. уяснил?

– Уяснил, уяснил, Евгений Александрович! Может быть, еще что-нибудь желаете?

Ленский отпустил его кивком головы, и, сделав для приличия круг по залу, Артур скрылся за дверями, ведущими в подсобные помещения. Ясно, как день – пошел Гусенице докладывать. Наверняка, тот и его команда там расположились – здесь, в зале, им показываться не с руки, особенно перед «акцией».

Гусеницу Ленский не боялся, хотя, в определенных кругах тот и слыл весьма крутым авторитетом. Невероятно, но своей кличке он был обязан фамилии, звучащей совершенно так же, впрочем, на этом его сходство с насекомым заканчивалось, и любой, кто продолжал легкомысленно подтрунивать над ним, получал жесткий, порой даже жестокий отпор.

Потому что, Юрка Гусеница был дюжий малый, в недавнем прошлом – призер многих соревнований по борьбе, а на скользкий путь разбоя, вымогательства и грабежа ступил только в последние годы.

Ленский был прекрасно осведомлен о роде его нынешних занятий, но предпочитал помнить его только по спортивному прошлому, инстинктивно чураясь всякого криминала.

Однажды судьба свела их в поединке за звание чемпиона, Ленский одержал победу, и нельзя сказать, что победа эта далась ему легко. Гусеница был сложным соперником, сильным, хитрым, изобретательным, схватка шла на равных, вот-вот должна была закончиться вничью, и Ленский уже начал терять всякую надежду. Но буквально за несколько секунд до гонга Гусеница, что называется, «поплыл», его пространство неожиданно надломилось, дало едва заметную трещинку, и Ленский, ожидавший этого долгих пять минут, немедленно ринулся в образовавшуюся брешь, начисто смяв оборону противника.

Поражения бывают двух типов: текущие и решающие. Это стало для его соперника последним. Случившееся невозможно было объяснить ничем, кроме, разве что, везения, но Ленский знал, что Гусеница не мог не почувствовать неладное, будучи атакован в тот самый момент, когда немного расслабился. Во время таких затяжных единоборств, когда победа и поражение разделены тончайшей гранью, сложенной из обоюдных усилий, соперники чувствуют друг друга особенно остро, и равенство их усталостей было одним из условий поведения Гусеницы. Но паритет был нарушен, нарушен, с его точки зрения, подло и вероломно, и теперь никто не смог бы убедить его в том, что победа Ленского была честной.

Поражение произвело на Гусеницу совершенно деморализующее действие, он забросил тренировки и пропал из виду. Постепенно все забыли о нем, и только пару лет назад Ленский с удивлением узнал, что Гусеница уже успел отбыть срок и примкнул к одной из городских банд.

Кафе, в котором Ленский сейчас отдыхал, находилось в зоне контроля другой банды, с главой которой Кабаном, Ленский был в приятельских отношениях. Можно было бы, конечно, вызвонить кого-нибудь из «кабановских» и сообщить про своевольства Гусеницы, но это было не в обычаях Ленского. Он считал себя выше такого рода пакостей, щедро инвестируя это своеобразное благородство в фундамент своего авторитета, ценившегося так дорого в непростые девяностые. Слишком дорого, чтобы им рисковать.

Кроме того, он не боялся Гусеницы. Даже больше, ему было бы интересно увидеть его снова, и если придется – в деле. Плохо, конечно, что Артурчик уже успел предупредить его, и встреча автоматически лишается эффекта неожиданности, но ничего, так – тоже сойдет.

Ленский снисходительно улыбнулся своим мыслям. Можно подумать, речь идет о каком-нибудь дипломатическом рауте, когда лишь одна мимолетная тень эмоции, второпях оставленная на лице, способна привести к самым печальным последствиям, может быть, даже изменить ход истории. Нет, это не Рио-де-Жанейро, здесь все гораздо проще и прозаичней. То, что в дипломатическом мире складывается в тончайшую игру хитрости, коварства и наблюдательности, в их с Гусеницей случае, скорее всего, материализуется в банальную драку, и интрига заключается лишь в том, покажет ли последний лицо или нападет из засады. Ленский бросил взгляд вглубь зала. «Чудак» уже совсем отяжелел, голова его клонилась все ниже и ниже. Все, сейчас начнется!

Он почувствовал легкую дрожь, которая всегда приходила к нему в такие минуты. Зрение обострилось, во всем теле появилась легкость и необычная, сильная и упругая, гибкость. Интересно, сколько их? Наверняка, с ножичками. Но это – ничего, лишь бы не было пистолета. А с какой стати им на жалких обывателей стволы брать? Это, ведь, не стрелка какая-нибудь! Опять же – не дай Бог что, куда их девать? Нет, наверняка, у них только ножи, да и то не у всех.

Так сколько же их, все-таки? Вряд ли Гусеница берет на такие дела бойцов десятками, так что, здесь не больше двух-трех человек.

Но с чего это он, Ленский, так волнуется? А, может, зря волнуется? Может, увидит Гусеница старого знакомого и обрадуется? С легким сердцем отдаст ему «чудака», потом они отметят встречу, обменяются телефонами и расстанутся, если не друзьями, то, хотя бы, не врагами.

Но нет, нет, мой дорогой друг Ленский. Вся эта радужная картина рассыпается в прах при воспоминании о взгляде, брошенном Юркой Гусеницей в раздевалке, когда вы захотели поговорить с ним по душам. Ох, что это был за взгляд! Если суммировать все чувства, вложенные в него, лишь одно слово способно вместить в себе все сразу – ненависть.

Так что, не будет у вас сегодня, синьор, ни легкой занимательной беседы, ни хорошенькой девушки, ни приятных сновидений.

Но уже сейчас совершенно очевидны две вещи: драки не миновать, и вы – сумасшедший. Почему? Потому, что не будет человек в здравом уме добровольно подвергаться опасности из-за того, что кто-то по необъяснимым причинам сумел ему понравиться. И не надо прятаться за Библейские заповеди, они здесь абсолютно не причем. Лучше признайтесь – вам просто стало скучно. А, если так… Стоп! Кажется, пора!

Он увидел, как Артур подошел к «чудаку» за расчетом, бросив в его сторону выразительный взгляд, увидел, как недобро блеснули его темные навыкате глаза, немедленно ощутил тревогу, терпко разлившуюся в воздухе. Гибкой, упругой спиралью змеиного тела она обхватила его левую руку, замерла так, словно пружина, сжатая до отказа. Ленский положил под пепельницу несколько купюр в оплату ужина, лавируя между столиками, прошел к выходу.

Он толкнул тяжелую дверь, полной грудью вдохнул пьянящий воздух майских сумерек. После душного прокуренного кафе вечерняя улица казалась раем.

По привычке Ленский сделал несколько дыхательных упражнений, чем вызвал смешки у двух девиц, сидящих неподалеку на скамейке. Он оглянулся. Кроме них вокруг не было ни души. Значит, все-таки – из засады. Ну, что ж…

Не торопясь, он спустился по выщербленным ступеням, вглядываясь в густую темноту между елями, придающим событиям какую-то мистическую подоплеку, улыбнулся в душе. И все-то вы любите приукрашать, идеализировать, мистифицировать. Ну, что, что может быть мистического в самом обыкновенном гоп-стопе?

Ленский одернул себя. Ну, все, хватит балагурить, кажется, схватка предстоит серьезная. Наверняка, у противников численное преимущество, настроены они подло, значит, будут и разные сюрпризы. Такие, например, как удары в спину. Но, что делать? Он привык играть с судьбой вслепую…

Сзади тихо стукнула дверь, и Ленского обдало запахом перегара. Он резко обернулся. «Чудак»! Так вот ты каков. Рост чуть выше среднего, плечи узкие, слабые, весь хлипкий – с графина водки так окосеть! Стоит, пошатываясь, пытается сообразить, почему он не дома. Зачем Гусенице такие победы?

– Друг, – позвал «чудака» Ленский, – тебя как звать?

– Юра, – ответил тот и звучно икнул. Девушки на скамейке громко, уже не стесняясь, засмеялись.

– Пошли со мной, Юра, – Ленский взял «чудака» за локоть, повел к скамейке, усадил его рядом с притихшими разом девушками. Те вопросительно уставились на них. Что ж, та справа, с длинными белокурыми волосами, очень недурна.

– Милые пани, – Ленский говорил быстро, не давая им опомниться, – давайте без предисловий. Мне и моему другу надо пройти сто метров по этой чудесной аллее, на том конце нас ждет такси и путь домой. Но нехорошие люди хотят нам помешать, они ждут нас где-то там, за елками, и нам нужна ваша помощь.

– Точно! – воскликнула одна из девушек, та самая, с длинными волосами, и Ленский по привычке окрестил ее «долли». Она толкнула свою подружку, брюнетку со скептической складкой у губ. – Я же говорила, а ты – показалось…

– Вы что-то видели? – Ленский искоса взглянул на нее.

Он безуспешно пытался придать вертикальное положение своему новоприобретенному приятелю, и, в конце концов, решил уложить его на незанятой части скамейки. Тот сразу же уснул, и теперь Ленский снова чувствовал себя свободно.

– Там люди какие-то суетились, – в голосе «долли» почему-то послышались нотки оправдания, словно она была в чем-то виновата.

– Много их было?

– В темноте не разглядеть, – подала голос подруга «долли», – а ты бандит?

– А что, похож? – Ленский попробовал сделать злобное лицо, но тревога смяла его гримасу. Хватит шутить. Гусеница может понять, что Ленский готов к нападению, и еще неизвестно, что взбредет ему в голову. Лучше не искушать судьбу.

– Ой, как романтично, – тоненьким голосом пропела «долли», а брюнетка спросила: – А мы тебе зачем?

– Присмотрите за другом моим, – попросил Ленский, – а я, все-таки, попробую добраться до такси. Одному мне будет легче.

Брюнетка блеснула глазами.

– А не боишься?

– Боюсь, – улыбнулся Ленский, – но домой хочу больше. Так я пошел за такси! – крикнул он в сторону елей. «Не напрягайтесь, ребята, сейчас иду…»

Он шел и каждый шаг, словно волшебный метроном, отдалял его от мира людей, растворяя в зловещем мраке неизвестности, наполняя миллионами его вибраций и судорог. Не успел он дойти и до середины аллеи, как свистящая бритва шороха вспорола тишину, разодрав шелк вечера стремительным движением, и Ленский рванулся в сторону, как в дурном сне успевая заметить дикие, с расширенными зрачками, глаза Юрки Гусеницы, хищное лезвие ножа, занесенное над своей головой. В следующее мгновение, и нож, и Юрка пронеслись в сторону от него, унося в корзину несбывшегося отчаяние, боль и ужас, и на несколько мгновений, растянувшихся столетиями, Ленский застыл, балансируя на грани безумия.

Бросок Гусеницы был настолько быстрым и сильным, что сила инерции обрушила его прямо в елку на противоположной стороне аллеи, и Ленский видел, как беспомощно дернулись лапы дерева, принимая огромное, раскоряченное тело. Последним недостающим фрагментом легло оно в круг призрачного калейдоскопа, словно стрелки часов, отпуская события, и реальность ожила, неловким движением выпихивая навстречу Ленскому второго нападающего.

Быстрота событий, сорвавшееся нападение, близкая опасность составили на лице бандита невероятную смесь из страха, отчаяния, подобострастия, и Ленский ударил в эту тошнотворную кашу, бил еще и еще, бил до тех пор, пока парень, как сноп, не свалился в траву.

Едва слышный звук сзади заставил обернуться, размазав силуэты предметов бахромой огненных шлейфов. Еще один боец Гусеницы убегал в сторону улицы, и в темноте его белые кроссовки напоминали двух зайцев, прыгающих наперегонки.

Горячая волна победы ожгла грудь, но секундное торжество не могло обмануть инстинкт жизни. Его хотели убить! Убить! Лишить жизни, этого вечера, «чудака», которого зовут Юра, и возможности узнать, что же такое он рисовал в кафе на салфетках!

Ленский снова почувствовал отчаянную пульсацию на руке и понял: бой еще не закончен.

Темнота взорвалась шумным движением, и он шагнул навстречу выбирающемуся из-за ели Гусенице. Падая, тот порвал рубашку, и теперь она громадным белым лоскутом свисала вниз, открывая его мускулистое поджарое тело. Он часто дышал и пошатывался, глаза его блуждали.

Отыскав взглядом Ленского, стоявшего под самым фонарем, Гусеница прищурился, пытаясь рассмотреть его получше. Наверно, надеялся увидеть раны, нанесенные им самим или его помощниками, но Ленский стоял прямо, на лице его не было страдания, и не было никого рядом с ним.

Тогда Гусеница вытянул вперед руку с ножом, и медленно, осторожно, словно канатоходец над пропастью, двинулся в сторону, вовлекая противника в вечный, известный с начала времен, смертельный танец. Пространство сжалось уродливой кривой, словно очерченной развинченным циркулем, и Ленский ступил в этот круг, для одного из них в любой момент грозящий превратиться в удавку. Согнувшись, выставив перед собой руки, каждое мгновение ожидая прыжка врага, он чувствовал, как внутри его соперника колеблются, дрожат в эстафете критической массы последние песчинки «за» и «против». Он будто видел чаши весов, замерших в дуэли вероятностей, и смутная надежда неожиданно вспыхнула в нем.

– Юра, – его негромкий голос отчетливо раздавался в безлюдной аллее, – спрячь нож и давай все обсудим.

– А что нам с тобой обсуждать? – оскалился Гусеница.

В обманчивом свете фонарей лицо его походило на маску подлости и коварства. Тем не менее, он сдержал прыжок и немного опустил руку, в которой держал нож.

– Я не имею к тебе никаких претензий, – Ленский старался поймать его блуждающий взгляд, – пропусти меня с моим другом и привет!

– А разве я против? – глумливо осклабился враг. – Давай, хватай свое счастье и дуй отсюда! Чего ждешь?

Ленский почувствовал близкий приступ ярости. Острый запах беды широко разлился в вечернем воздухе, зловещее жерло распахнулось навстречу новым жертвам. Беда никогда не уходит с пустыми руками.

Ленский попытался улыбнуться.

– Ты хочешь убить меня. Зачем?

– А я тебя ненавижу! – Гусеница чуть не переломился пополам, и Ленского даже замутило от густой, тошнотворной волны. – Я не хочу, чтобы такие, как ты, жили! Все вы должны умереть! – он рубанул ножом перед собой. – Я долго ждал… Долго терпел… Но теперь – баста! Теперь пришло мое время, и победа достанется мне! А ты! Ты – сдохнешь, как собака!

Слова падали, тяжелые, гулкие, как камни, погребая под собой будущее, лишая его малейшего, даже призрачного шанса. И, все-таки, неуверенность, совсем легкая, невнятная, слышалась в этих страшных словах, и надежда вспыхнула в Ленском с новой силой.

Уже виделась ему крохотная дверца, сквозь которую струится свет, уже различались за ней смутные контуры примирения, как приступ головокружения заставил его пошатнуться, и он сделал шаг к врагу. Шаг был маленький, непроизвольный, больше похожий на спотыкание, но от неожиданности Гусеница отпрыгнул назад, шепча проклятия, тут же принимая боевую стойку.

Ленский увидел, как сузились в щелки его глаза, лицо вновь оделось в маску убийцы, и дверца захлопнулась, отрезая путь к спасению. Проклятая петля вновь приняла их в свой жуткий плен, постепенно сжимая, стягивая кривую своих границ.

С полминуты они балансировали на грани атаки в этом круге смерти, пунктиром шагов нащупывая его незримые контуры, и беда нависала над ними, обжигая, сводя с ума своим зловонным дыханием. Словно опытный, все замечающий судья, хладнокровно ожидала она малейшей ошибки, всего лишь одного неверного движения, чтобы бросить вниз черную метку, навсегда замкнув этот круг для одного из них.

Несколько раз Гусеница пытался достать ножом Ленского, резко выбрасывая клинок к его лицу, но всякий раз тот отступал, за несколько мгновений до выпада угадывая атаку. Пока судьба миловала его, на нем не было ни царапины, но надолго ли его хватит? Весь организм молил о скорейшем прекращении этого безумия, сердце готово было выскочить из груди, и мир плыл перед глазами, беспомощный, обезумевший, корчась в тяжких, судорожных конвульсиях.

Издалека доносился шум большого города, где-то там, за пределами этих бетонных плит, ездили машины, прогуливались люди, продолжалось мирное и неторопливое течение жизни. Здесь жизнь пульсировала бешено, жарко, исступленно. Жадно цепляясь за воздух, сплетаясь в тугой узел дыханий и нервов, захлебываясь риском, опасностью, неотвратимостью финала…

Внезапно биение сердца стало таким частым, что слилось в одну мелкую, дребезжащую нить, рванулось куда-то ввысь.

Атака была стремительной и безжалостной. Серебристое лезвие сверкнуло у самых глаз, взмыло вверх и пропало из вида – мгновение форы, жалованное милостивой судьбой, спасло Ленского. С огромным трудом он успел увернуться, в последний момент перехватив скрещенными руками предательский удар в спину, краешком сознания успев ощутить стылую сырость смерти.

Вложивший в удар всю свою мощь и этой же мощью пойманный в западню, Гусеница взвыл от боли, выронил нож, мгновенно превратившись в жертву, и, не теряя времени, уже уносимый силой инерции, Ленский двинул его коленом в живот, прямо в мягкую податливость размякшего тела. Гусеница застонал, сложился пополам, и Ленский ударил его еще раз, удар пришелся прямо по склоненной к земле голове, получился неожиданно хлестким и сильным. Противник подпрыгнул на месте и опрокинулся.

Казалось, такое может свалить кого угодно, однако, силы еще не покинули Гусеницу, он не терял сознания. Словно огромная механическая кукла, он пытался встать, приподнимая голову, неловко двигая руками, и, пробиваясь сквозь бурелом чувств, запоздалое сомнение шевельнулась в Ленском. Шевельнулось, и сразу же отступило, обожженное воспоминанием о том, что вот этот человек, сидящий на земле и мотающий головой из стороны в сторону, совсем недавно пытался заколоть его ножом. Его, такого живого, сильного, молодого!

Бешеная ярость обрушилась на Ленского. Он шагнул к поверженному противнику и начал бить его в лицо, стремясь уничтожить, стереть из памяти застывшую на нем маску, образ беспредельной низости и коварства.

Не чувствуя, ни жалости, ни сомнений, забыв обо всем, он наносил удар за ударом, как когда-то давным-давно, жарким летним днем, начавшим отсчет его побед. Память об этом снова вернула его в прошлое, и снова ощущение неотвратимой беды надвинулось, закружив голову, налив руки свинцом, подступив тошнотой к горлу.

Ленский выпустил безжизненное тело, опустился на землю. Какие-то тени мелькнули перед глазами… Какие красивые волосы… Где-то он уже видел их… Кто это? И кто он сам? Тишина… Ага, вот в темноте плачет кто-то тоненьким голоском. Говорит что-то, не разобрать…

– Он убил его! Я знаю, он убил его…

Потом голосок, вплетясь в желтую косу фонарного света, обратился к нему:

– Ты убил его, да?

Ленский прислушался. Беда не уходила. Она все еще суетилась рядом, вилась между елей, нетерпеливо дрожала осколками света на стеклах.

Он покачал головой.

– Нет, он жив.

Голосок тихо заплакал, и тогда другой голос, земной и сердитый, резко проговорил:

– Вера, я же говорила тебе: пошли отсюда! А сейчас дождались – милицию вызывать надо!

– Не надо милицию! – Ленский неуклюже взмахнул рукой.

Он вспомнил все и понял, что голоса принадлежат девушкам со скамейки.

– Не надо никого, сами разберемся, – добавил он, тяжело поднимаясь.

– Ты – сумасшедший! – выкрикнула ему в лицо брюнетка. – Вы все – сумасшедшие! Вера, пойдем отсюда! – она схватила свою белокурую подругу за руку и попыталась ее тащить за собой. Тут только Ленский заметил, что та склонилась над Гусеницей и осторожно трогает его лицо.

– Вера, я ухожу! – брюнетка резко выпрямилась, убрала с глаз непослушную челку, весь вид ее выражал раздражение и непреклонность. – Все, я ушла! Классный вечер, подруга! Спасибо за компанию! – она развернулась и быстро зашагала от них.

Вера несмело позвала ее:

– Маша, останься, пожалуйста!

Но подруга, не оборачиваясь, уходила, звонко цокая каблучками по бетонным плитам дорожки, вскоре звук ее шагов стих, они остались одни.

Девушка тихо всхлипывала, вытирая платком лицо Гусеницы. Внезапно тот глухо застонал, и она вскрикнула от неожиданности, уронила платок. Ленский присел над врагом, попытался рассмотреть его лицо, но оно представляло собой один сплошной кровоподтек.

– Его сейчас в травму бы надо, – раздался над ними незнакомый голос.

Сознание вспыхнуло спектром опасности, но Ленский только и смог, что обернуться. Он чувствовал себя безвольным, обезвоженным, безжизненным ростком, из последних сил цепляющимся за жизнь. Он настолько ослаб, что, наверно, даже мальчишка смог бы сейчас справиться с ним.

Впрочем, не было никакой опасности, голос принадлежал «чудаку», видимо, за время драки пришедшему в себя.

– Я не настаиваю, – примирительно сказал тот. – Просто у меня там друг работает, – уже совсем непонятно зачем, добавил он.

Гусеница застонал еще, на этот раз громче и требовательнее, и попытался пошевелиться. «Чудак» сделал едва заметное, несмелое движение.

– Если честно, вы его так били, что я подумал: ему уже не нужна будет никакая больница. Слова долетали до Ленского медленно, приглушенно, словно сквозь вату. Как бишь, его зовут? Да, Юра… Что он делает здесь, этот Юра? Мог бы давно уйти на все четыре стороны…

Ленский снова вернулся к началу вечера, вздрогнул, услышав вопрос:

– Это из-за меня? Зачем вам это было надо?

Не оборачиваясь, Ленский дернул плечом, показывая, чтобы тот не приставал. На самом деле, ему сейчас было не до этого. Он мучительно соображал, что делать дальше? Словно неповоротливые мухи, мысли сбились в кучу, лишая его привычного темпа жизни.

Неожиданно он понял: нельзя оставлять здесь Гусеницу, плачущую над ним девушку и, самое главное, этого Юру. Но как, как связать воедино всех их?

– Его можно отправить в больницу на такси, – донесся из-за спины тихий голос, – деньги у меня есть. Девушка может ехать с ним, я напишу записку для врача, к которому нужно обратиться. Он все устроит.

Ленский уже хотел сказать какую-нибудь резкость, как вдруг понял: человек за спиной говорит дело.

Сознание мерцало вспышками памяти, словно каналы в телевизоре, судорожно переключая воспоминания.

– Тут неподалеку еще один должен быть, – сказал он, озираясь. – Ты не видел его?

– Он ушел, – «чудак» вежливо улыбнулся.

– Давно?

– Не очень. Минут пять назад…

– Значит, он все видел?

– Поэтому и ушел.

– А сам-то ты, почему остался? – Ленский обернулся к собеседнику. Тот пожал плечами.

– Ждал.

Что ж, ответил, так ответил. Невнятно и недосказано. Можно понять, как угодно. А впрочем, лучше – по-хорошему. Так надоели все эти мерзости, хочется чего-нибудь теплого, доброго. Вот, например… Пусть будет так: он не уходил, чтобы при любом раскладе быть рядом и помочь. Кроме всего прочего, и того, второго, наверняка, сдерживал, чтоб атаману своему на помощь не бросился. Что ж, поступок мужественный, можно сказать, геройский – ведь, в случае чего, и ему вряд ли поздоровилось бы. Что ж, и в самом деле, хорошая версия.

Неожиданно Ленский понял, что никакая это не версия, а самая настоящая правда, и в груди его потеплело. Парень этот нравился ему все больше. Все-таки, есть у него чутье на людей!

– А сколько это все длилось? – он начертил в воздухе замысловатую петлю, обозначая последние события.

Юра пожал плечами.

– Минут пятнадцать, точнее сказать трудно, потому что я видел все не с начала.

– А, – Ленский пренебрежительно махнул рукой и подошел к Гусенице.

Тот уже вполне осмысленно поблескивал щелками глаз, хрипел что-то неразборчивое. С минуту Ленский стоял над ним, бездумно глядя на растерзанное лицо, отыскивая в душе отголоски прежних переживаний.

Но пусто было внутри, пусто и темно, лишь обрывки мыслей, словно осколки разбитого зеркала, сиротливо мерцали бессвязными отражениями. Заблудившимся листом, залетевшим сюда из прошлого, вырвалось слово:

– Дыши… – и только тогда ослабла хватка на левой руке, и отступил от сердца мучительный озноб. – Дыши, – повторил он, обращаясь уже к кому-то внутри себя, подозрительному, настороженному, чутко притаившемуся на самом дне сознания.