Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Ленский взглянул на него, на его открытое лицо, сильную шею, выпуклую грудь. Наверно, и в самом деле, неплохой парень. Жаль, что встретиться пришлось при таких обстоятельствах.

Сквозь муторную пелену неожиданно пробилось наружу застарелое, нерастраченное раздражение.

– А ты чего ты в душу лезешь? Ты задание свое выполнил? Получил то, что хотел? Чего тебе еще надо?

Взгляд Славы потемнел.

– Слушай, Ленский, уж если мы вместе, так вместе – до конца. Чего к словам цепляешься? Ты же прекрасно понял, что я имел в виду!

Ага, попятился? Оранжевая муть понемногу расползалась в сознании, и привычная повадка власти уже сжалась в нем боевой пружиной, готовая мгновенно распрямиться, броситься на противника.

Превозмогая бешеную усталость, перепрыгивая через буреломы бесполезных условностей, он схватил нерв разговора.

– Нет, Слава, это ты меня послушай! То, что мы вместе – не моя прихоть, я к тебе в друзья не набивался! План они разработали! Too clever for own good! – неожиданно всплывшее в памяти красивое выражение помимо воли вырвалось наружу. В глазах Славы мелькнуло изумление, но Ленский не дал себя перебить. Ничего-ничего, потерпишь, дружок! – Грош цена такому плану! Дед погиб, кучу народу положили, мы с Юркой вынуждены бежать. И ты мне говоришь: вместе, до конца Ты ничего не перепутал? Или ты думаешь, если ты меня не убил, так я в благодарностях рассыплюсь, ноги тебе целовать буду? А вот это не хотел? – он сунул руку с неприлично вытянутым пальцем прямо Славе под нос. От неожиданности тот отпрянул, лицо его заледенело.

Что, ударить хочешь? Давай! Ленский швырнул пакет в угол, жалобно звякнули бутылки. Каждой клеточкой, каждым нервом он жадно ловил малейшую дрожь, легчайшее движение пространства, из последних сил сдерживаясь, балансируя на зыбкой грани хладнокровия и безрассудства. Уже забылись, растаяли в мгновенной пелене благие намерения, и огнедышащая тройка в багровом зареве заката стремительно влекла его в роковую бездну.

До боли, до судорог захотелось, забыв обо всем, очертя голову, броситься в драку, как в омут, забывшись в жаркой ярости схватки, захлебнувшись отвагой, бросив на чаши весов невысказанные слова, невыплаканные слезы, тяжесть утрат. Словно кадры заезженного фильма, снова поплыли в памяти события дня, распаляя кровь, взвинчивая чувства, и невообразимым напряжением звенело тело, в предвкушении жестокой забавы летела голова.

Так что, будет драка? Глаза противника, потемневшие, сузившиеся, смотрели на него из темного угла, будто черные дыры, сжатые в микроскопические копии, и в них, словно в вывернутых наизнанку зеркалах, проносились картины схватки, одна страшнее другой. Вот он разбивает в кровь личико этого холеного москвича, вот он топчет его бесчувственное тело, вот он…

Откуда-то издалека донесся слабый голос Юрки.

– Да, ладно тебе, Жень, чего ты, и впрямь, разошелся?

Что, испугался, слизняк? Не ожидал увидеть утонченного сибарита и надежду науки в таком свете? Ничего, привыкай! Привыкай, если хочешь и дальше заниматься своими циферками, своими любимыми матрицами.

– А ты, вообще помолчи, твой номер шестнадцатый…

Он вновь повернулся к Славе. Жаркая пелена навалилась огненной мутью, словно стихией пожарища, отхватив целые куски пространства, оставив только эти глаза, это мерзкое, ненавистное, отвратительно правильное лицо.

– В душу он мне лезет! Доброжелатель хренов! Да что ты понимаешь, что ты знаешь обо мне? Что вы, вообще, обо мне знаете? – безумная карусель отчаяния подхватила его, понесла в надрывную неизвестность.

Ему хотелось бросить им в лицо всю правду о себе, рассказать о Лене, о Льве Борисовиче, о Славке Ермакове и Вере, о том, как страшно ему было сегодня, о том, как страшно ему сейчас, о том, как он боится темноты и одиночества, но спазм рыдания запер горло, и он замолчал, сжав виски ладонями, медленно, будто лунатик, качаясь из стороны в сторону.

Сознание вмиг опустело, словно выжатая тряпка, и лишь слова бледными каплями сочились в разверстую бездну безмолвия.

– Если бы вы только знали… Если бы знали…

– Жень, да ты чего? Ты чего, Жень… – откуда-то сбоку наплыла тень Журова, повеяло теплом, сочувствием, но Ленский, не глядя, оттолкнул его.

Он боялся поднять глаза, боялся разоблачения, позорного, унизительного, разоблачения, равного всем его победам, вместе взятым, равносильного самому сокрушительному поражению за всю жизнь.

Тишина, гнетущая, тягостная, нарушаемая лишь глухим шумом извне и позвякиванием ложки в стакане, расползалась по купе. Ленский лихорадочно пытался ухватить неясную, все время ускользающую мысль. Если бы знали – что? Что он предатель? Вряд ли тогда и Слава, и Юрка были бы рядом, они презирали бы его. Но он предавал ради них, он жертвовал самым дорогим ради того, чтобы они остались живы! Нет, нет, это неважно, это не имеет значения. Любят только готовых предать, предавших – ненавидят. В чем же тогда смысл? Смысл жизни, предательства? И, если все – бессмысленно, зачем ему даны эта боль, эти страдания? Ведь, никогда, никогда в жизни ему не было так плохо, как сейчас! Получается, все – напрасно?

Он все сильнее и сильнее сжимал голову, словно хотел выдавить эту мысль из сознания, но она не исчезала, словно бумеранг, словно магическая формула, раз за разом возвращая его к точке отсчета.

И он крутил в голове этот проклятый цикл, будто колдовское заклинание, будто лабиринт непостижимой загадки, чертил его в своем воображении, жонглируя смыслами, в тщетных попытках подменить сущности, пытаясь подобраться к ослепительной вершине прозрения.

Оно было рядом, совсем близко, он чувствовал его горячее дыхание, его бешеный пульс, обжигающую лаву счастья. Оставалась только самая малость, оставался один только шаг, и он повторял и повторял про себя эти бессвязные слова, будто перебирая волшебные четки, будто собирая воедино осколки надежды.

Предательство – любовь – ненависть, любовь – предательство – ненависть, любовь – ненависть – предательство…

Как сделать так, чтобы в этой простенькой схеме не осталось места ненависти и предательству? Как, как вернуть любовь, дружбу, веру?

– Женя! Женя!

Кто-то звал его, осторожно трогая за руку. Кто здесь?

Перед ним появилось усталое, грустное лицо Славы, и теперь Ленский понял, что так беспокоило его в нем. Этот Слава раскусил его, раскусил с самого начала и только для видимости потакал его горделивым замашкам. И теперь его ждет расплата, унизительная церемония нарочитых, якобы искренних и спонтанных откровений, выложенных под аккомпанемент такого же фальшивого сочувствия. Суррогат чистоты, апофеоз лицемерия.

– Ну, все, дружище, хватит!

Дружище? Он, Ленский – дружище?

Словно выныривая из тяжкого забытья, Ленский поднял голову, обвел взглядом сумрачную каморку купе. В дальнем от него углу сжался Юрка, притихший, побледневший, настороженно поблескивающий стеклами очков. Слава сидел напротив, опершись локтями на стол, уронив подбородок в ладони. Странно, но в его взгляде не было, ни насмешки, ни коварства, одна лишь долгая, медленная усталость. Хорошо притворяется?

Ленский чувствовал себя слабым, разбитым, безнадежно больным и старым. Что он тут наговорил? Что наделал? Будто какой-то бешеный вихрь пролетел, закружив, истрепав его в гибельном водовороте, выбросив на берег жалким, беспомощным обломком.

Наконец, Слава оторвал от него взгляд, вздохнул. Ленский напрягся, ожидая приговора.

– В общем, все мы здорово перенервничали… Особенно ты… И в этом, конечно, большая моя вина… – Слава поднял голову, заглянул Ленскому в глаза. – Ты уж прости меня, дружище. И ты прости, Юра, – голос его был ровен и спокоен, слова ложились на гладь пространства тяжело и плавно, будто весла на воду. Он немного помолчал. – Я не знаю, что с нами будет дальше, ребята, но не хочу, чтобы вы держали на меня зла, я хочу помочь вам. Выслушайте меня, а потом поступайте, так, как посчитаете нужным. – он снова вздохнул. – Если коротко, выбора у вас нет, ситуация – дрянь. И вопрос не в том, кто, сколько и кого завалил. Я прощу прощения за прямоту, но это – ерунда, через пару месяцев все растрясется. А вот общак – это куда как круче будет, это, ребята, дело серьезное.

Есть люди, влиятельные люди, серьезные. Я о них рассказывал тебе, Женя. И люди эти скоро спросят: а где деньги? Обязательно спросят, потому что это – главное, ради этого все и затевалось. А раз денег нет, их будут искать, ребята, сильно искать. И ты, Женя – первый в списке подозреваемых. Ну, может быть, не первый, но в первой десятке – точно.

Неважно, брал ты эти деньги или не брал, знаешь ты, где они, или нет. Тебя, а заодно и друга твоего, найдут, найдут обязательно, достанут, хоть, из-под земли, и спросят, поверь мне. Еще как спросят. И спасти вас в этой ситуации может только чудо, а это – мое второе имя. Только я один, а точнее – организация, которую я представляю, сможет обеспечить вам защиту. Так что, я не зря говорил, что нам теперь – одна дорога. И времени вам на раздумье – до станции город-герой Москва. Как только поезд остановится на перроне, я хочу знать ваш ответ. Любой, отрицательный, положительный. Вот и все, что я хотел сказать… – он поднял на Ленского чистый, немного грустный взгляд.

Все? Ну, что ж, более, чем исчерпывающе. Во всяком случае, честно и без разных душещипательных отступлений, от которых, того и гляди, стошнит. Ленский прислушался к себе. Что подскажут ему имплантаты судьбы, то, что люди называют шестым чувством или внутренним голосом? Не отказали еще рецепторы интуиции, не омертвели волокна нервов, истрепанные многочасовой гонкой?

Нет, полнейший штиль, затишье, и только где-то вдалеке, на самом-самом горизонте сознания брезжит теплом надежды рассвет нового, и тонко и горячо щекочет в носу. Да, что же такое с ним! Никогда он не был сентиментален!

Тишина вновь сомкнулась над ними. Юрка все так же молчал, поблескивая стеклами очков в сторону Ленского, Слава внимательно, будто бы и не происходило ничего экстраординарного, рассматривал свои ногти.

– А зачем тебе это надо? – Ленский несмело взглянул на него. Надежда мерцала нежным светом, предупредительно замерев в отдалении. – Только для успокоения совести?

– Не знаю, – Слава пожал плечами. – А, может быть, у меня никогда не было друзей?

Ленский замер, оглушенный его словами. Никогда не было друзей! Что это? Новая ловушка или правда?

Он вздрогнул, разбуженный тихим смехом Славы

– Смотри, у тебя вся снедь сейчас по углам закатится! – великан показывал на апельсины, вывалившиеся из пакета и катающиеся по полу.

Ленский тоже не смог сдержать улыбки, глядя, несколько солнц пытаются вырваться из душного сумрака купе.

Неожиданный толчок заставил всех троих встрепенуться. Первым опомнился Юрка.

– Тронулись! Спасены! – он радостно затормошил Ленского. – Женька, ты – гений!

– Гений, гений, – Ленский поднял апельсины, вытащил из пакета коньяк, шоколад. – Давайте же праздновать, что ли?

– Ух ты! – Слава вежливо поднял брови. – Откуда такое изобилие? Не на это ли ушло сокровище?

Юрка немедленно оживился.

– Какое сокровище? Я что-то пропустил?

Ленский хмуро посмотрел на него, потом на Славу.

– Может, хватит об этом? И про общак больше – ни слова!

Слава проницательно прищурился.

– Так ты, все-таки, знаешь что-то?

Ленский откинулся назад, скрестил руки на груди. Надежда вновь испуганно замерла, настороженно поблескивая издалека оттенками розового. Он потрепал ее по шелковистому боку, аккуратно отодвинул в сторону.

– Давай подождем до твоего города-героя. Может быть, там до чего и договоримся?

Ленский лежал на верхней полке, закрыв глаза ладонями. Ему хотелось спрятаться от всех, сделаться невидимым для сотен и тысяч глаз, уставившихся на него отовсюду, будто соткавшихся в единое полотно пространства, дрожащее в жадной лихорадке любопытства. Казалось, только для этого он и оказался здесь, в этом вагоне, на этой полке, словно помоями презрения, облитый тусклым светом подслеповатой лампочки.

Он все еще не мог прийти в себя, не мог до конца поверить собственным ощущениям, каким-то невероятным образом имплантированным в ледяной душ действительности. Будто молниеносная круговерть, будто какой-то смерч, немыслимой силы ураган налетел, подхватил и в мгновение ока бросил его сюда, жалкого, несчастного, безропотно двигающегося навстречу неизвестности.

Сердце ныло тоской. Что ждет его впереди? Там, где он окажется завтра, нет, и не может быть места осколкам его прошлой жизни, исчезнувшей навсегда где-то далеко, где-то за пределами этого немыслимого, сумасшедшего перелета. Ее больше нет, этой его жизни, и его тоже нет, он растаял вместе с ней, навсегда остался там, за незримым меридианом расставания, и лишь бледные клочья тумана тихо кружатся в воздухе, словно прощальный салют, словно веха памяти, обозначая черту, за которой нет дороги назад.

Сколько ни всматривайся в белесую пелену, не увидишь никого из тех, кто еще совсем недавно был рядом, окружал, развлекал, донимал, радовал и раздражал, заставлял любить и ненавидеть. Потерялись в сумрачной дали все, кого помнит сердце, все, кто наполнил его нежностью и ностальгией, был фоном и смыслом, совестью и душой, а теперь умирает на безжалостном аутодафе прощания.

Не отрываясь, Ленский смотрел в грязно-серый потолок, бессильно кусая губы, боясь расплакаться, не справиться с приступом отчаяния и тоски. Мелькали перед глазами лица, которые надо будет забыть, которые уже сейчас готовы растаять безвозвратно в лабиринтах времени, и лишь мгновение, лишь вдох, лишь крохотный интервал между биениями сердца, отделял его от этого.

Все дальше и дальше уносит его поезд, все бледнее и призрачнее становятся родные образы. Мама, отец, Лена… Лена… При звуках этого имени оживают в нем сладостные видения, нежность любимого лица, мелодичный голос, легкая плавность движений. Он закрывает глаза и, словно соткавшись из воздуха, встает перед ним ее пленительный образ, чудо ее жизни, чудо любви. Лена… Ее имя сулит блаженство и негу, закаты и рассветы, ночи и дни, утопающие в сладкой безмятежности счастья, и, словно рассвет, словно слабое эхо далекой, сбывшейся где-то мечты, просыпаются в душе дерзкие надежды.

А, может быть, еще не поздно начать все заново? Он обустроится, встанет на ноги, вернется за ней… Или нет, еще лучше – она приедет к нему, и новую жизнь они начнут вместе, поровну деля все невзгоды и лишения. Так будет правильнее, честнее… Честнее?

Ведь, он предал, предал Лену, выменял, как вещь! Как надоевшую игрушку, неизбежностью своего забвения тяготившую его утонченную, изнеженную совесть. Пожертвовал ей, словно пешкой, ради выгодного размена, ради одного благосклонного взгляда старухи судьбы, задумавшейся, на какое поле бросить заветную фишку.

И можно сколько угодно утверждать и доказывать, что это не так, что он совсем не то имел в виду, или его неправильно поняли, все равно – уже ничего не изменить. Все записано кровью на сакральном папирусе, неизгладимой отметиной оставшись на громадном полотне бытия. И все его мысли, и все его чувства, даже то, в чем он боится признаться сам себе – все задокументировано, внесено каллиграфическим почерком в аккуратные столбцы и графы оцифрованных небесным компьютером бухгалтерских книг.

И они не встретятся больше, они никогда не увидят друг друга. И переиграть, переиначить, переспорить это невозможно, да и стоит ли пытаться?

Не он ли сам с замиранием сердца, с какой-то обреченной фатальностью ждал перемен, внезапных, непредвиденных, которые, словно волшебным фломастером, раскрасят белые пятна недоговоренностей, распутают узлы противоречий, расставят знаки препинания в его сбивчивых и многосложных сердечных амфиболиях? Не он ли втайне, втайне даже от самого себя, звал какой-нибудь катаклизм, что-нибудь неожиданное, радикальное, своей непреложностью, неподвластностью ему освобождающее его от тяжкого груза душевного беспокойства? Не он ли, хваленый сердцеед и победитель, малодушно молил судьбу об освобождении, взамен отдавая ей на откуп свое будущее? Клоун! И нечего сейчас лицемерно вздыхать и сокрушаться. Все сделано, исполнено, как он и просил. Но, разве так он просил?

Мгновенная вспышка отчаяния слепящей молнией расколола мозг. Боже! Ведь, он не хотел, не думал, не гадал, что все произойдет так ужасно, так жестоко, так непоправимо! Зачем столько смертей, столько крови! Боже!

И снова огненной каруселью пронеслись перед глазами лица Гриши, Льва Борисовича, Юрки Гусеницы, Кабана… И того, так и оставшегося неизвестным, кого он ни разу не видел, и чей образ навсегда останется в памяти аморфным пятном, будто призраком смерти, своей неявностью терзающим его земной покой.

Но поздно что-либо менять, поздно о чем-то сожалеть. Беда уже свершилась, и Лена – всего лишь крошечный фрагмент, краткий миг, испепеленный в ослепительном зареве рокового апокалипсиса, того самого апокалипсиса, что все эти годы носил он в сердце, предвидя, предчувствуя его, словно вуалехвостая рыбка, плавающая в стерильных водах обсерваторского аквариума.

И уже никого не вернешь, никого и ничего уже не вернешь. Слишком много преград между ними расставили эти несколько часов, слишком много чужих судеб непоправимо исковеркали они. Такова прихоть судьбы, каприз, равный императорскому эдикту. В той жизни, куда толкнула его она, нет места никому, даже самым близким, самым любимым. И все, что у него сейчас есть – только он сам, он и его воспоминания. Прощайте все, прощайте навсегда…

На груди тяжело лежит мешочек Льва Борисовича. Пресловутый общак. Бедный старик успел перед смертью превратить глупые бумажки в бриллианты, и теперь Ленский – обладатель целого состояния. Состояния-мифа, состояния-призрака. Зачем оно ему здесь, на краю бездны? С какой легкостью он поменял бы его на одно мгновение сегодняшнего утра, на одно лишь прикосновение шелковистых волос, холодок зубов за мягкими губами, взгляд влюбленных глаз. За одну лишь возможность вновь очутиться в той прекрасной неопределенности, на зыбкой грани прошлого и будущего, обманчивыми отражениями пляшущей в кристалле вечности, в своем утлом, тревожном мирке, которым еще несколько часов назад он так тяготился.

Как далек он сейчас и как близок! Обманутое фальшью виртуальной перспективы истерзанное сознание плывет безволием, и в бесконечных повторениях небесных проекций, в зеркальных лабиринтах многосложных преломлений бегство превращается в возвращение, ненависть – в любовь, предательство – в верность, каждым вздохом, каждым биением сердца соединяя координаты времени и пространства.

Ленский уткнулся в подушку, застонал от бессилия, от невозможности проникнуть в непостижимое, за ту невидимую черту, что отделяет земное от иррационального. Он осязал ее сегодня, он стоял перед ней, и ветер пустоты, ветер мрака и небытия ледяными своими потоками касался его лица, шевелил его волосы.

Его пощадили, оставили здесь, заставив заплатить предательством, и то, что он испытывает сейчас – фантомные боли, агония несостоявшейся смерти, муки расплаты за жизнь. Жизнь свою, жизни Славы и Юрки, доставшиеся ему от судьбы, благодаря ему сорвавшую где-то там, в своем небесном казино, баснословный куш. Словно в лавке старьевщика, Ленский сторговал их за одну просроченную дружбу и несостоявшуюся любовь, и теперь он – их единственный хозяин и покровитель.

Отчего же так трудно сейчас, отчего так горько и тревожно? Мы в ответе за тех, кого приручили? Чушь! Люди – не звери, их невозможно приручить. Их можно только придумать. Вылепить, точно из глины, наделить нужными свойствами, силой воображения вдохнуть жизнь…

Ленский провел ладонями по разгоряченному лицу, взъерошил волосы. Он много выпил в надежде утопить в алкоголе эту ночь, растворить в ней боль и отчаяние, но все оказалось тщетно. Коньяк лишь растревожил раны, разворошил угли тлеющего костра, и сейчас, вновь и вновь, словно обезумевший ловец жемчуга, он нырял в океан воспоминаний, будто надеясь на его дне отыскать ту самую, пропущенную в лихорадочной спешке кислородного голода прекрасную пинктаду, словно колыбель чуда, несущую в себе плод вожделенной разгадки.

Коньяк шумел в голове, будто ветер, сбивая мысли в один большой, неясный клубок. Он уезжает. Но мы все когда-нибудь, откуда-то уезжаем. Хотя бы раз в жизни. Вся наша жизнь – движение.

Мы уезжаем, оставляя за порогом дома всех, и тех, к кому были равнодушны, и тех, кого любили и ненавидели, о ком готовы через минуту забыть, и тех, кого будем хранить в сердце всегда.

Бросать то, к чему привык, всегда немножко страшно. Пусть даже это не навсегда, пусть даже ненадолго. Однако, пройдет совсем немного времени, и новые впечатления неизбежно захлестнут нас, и страх и неуверенность уйдут, уйдут обязательно, уступив место любопытству и привычке жизни. Будет так и с ним, и его минутная слабость – лишь вполне предсказуемая, объяснимая тревога, заложенная в нас с рождения, одна из неотъемлемых составляющих все той же самой, принятой на вооружение Юркой Журовым теории выживания.

Господи, куда не кинься, у каждого – своя теория. Не пора ли и ему обзавестись какой-нибудь? Например, оправдательной, очистительной, обезболивающей.

Итак, начнем. Чего это он так распереживался? Да, погибли несколько человек, среди них – его близкий друг, со вторым другом он тоже простился, простился, по-видимому, навсегда, заодно расставшись с девушкой, влюбленной в него, полюбить которую так и не сумел. Но с Ермаковым и с Леной его отношения зашли в тупик, а Лев Борисович всю жизнь ходил по краю, словно тигра в клетке, дразня свою смерть. В конце концов, тигр выбрался и убил его – должна же существовать в жизни, хоть, какая-нибудь логика, хотя бы, и логика парадокса. И вообще, с точки зрения Юркиной теории, все они, и погибшие, и брошенные, и спасенные – участники одной большой игры, действия которой продолжаются и после финала, далеко за пределами земного сознания.

И в самом деле, что с того, что некоторые в пылу борьбы, забывшись, неосторожно заступают за роковую черту, словно граница шагреневой кожи, с каждым днем жизни все больше и больше сжимающейся? Ну и что? А, если так, значит, все в порядке и игра продолжается! Так не лучше ли спуститься вниз и продолжить ночную трапезу с веселыми, остроумными друзьями? Впереди – новая интересная жизнь, и нельзя начинать ее с тоски и печали!

Ленский отнял руки от лица, словно по-другому, сквозь яркий, радужный фильтр, увидев грязно-серый, в разводах сырости, потолок. Конечно! Только так и надо поступать! Именно в этом его спасение. Удивительно, как эта мысль не пришла ему в голову раньше? Все, скоро он будет готов. Сейчас-сейчас, только несколько секунд, только несколько мгновений, чтобы собраться, чтобы, как следует, выучить урок.

И он засобирался, засобирался спешно, словно боясь опоздать, не успеть, боясь, что кто-то умный и проницательный увидит его неуклюжие маневры, сквозь пелену притворства разглядит все его жалкие ухищрения и поймет всю его ничтожную сущность.

Слой за слоем он укутывался в толстые одежды безразличия, натягивая на себя все новые и новые балахоны оправданий и аргументов, словно в искаженном ракурсе панорамы, наблюдая, как где-то там, далеко-далеко отсюда, в океане несостоявшихся судеб и несбывшихся надежд тонут его корабли, пущенные ко дну безжалостной рукой.

Будто в грандиозном блокбастере, он видел, как кренятся, ложатся на воду их борта, как стройные мачты вспыхивают спичками, словно тряпками, разлетаясь обожженными клочьями парусов, как величественное, раскаленное солнце, будто скрывая следы преступления, заливает все это расплавленной лавой багрового заката.

Что ж, так будет лучше, лучше для всех. Зато теперь – все предельно просто и ясно, теперь – никаких иллюзий. И пусть уснет, успокоится, в конце концов, совесть, пусть утихнет память, словно ретивый палач, все подкидывающая и подкидывающая в костер раскаяния хворост воспоминаний. Пусть все оставят его в покое! Пусть оставят…

Не замечая ничего вокруг, полностью погрузившись в себя, словно заклинания, он бормотал бессвязные слова, отворачиваясь от страшного зарева вдалеке, будто зонтиком, заслонившись вывеской своего натужного покоя.

Сейчас, сейчас, надо только дотерпеть, донести его до стола, до умной, неторопливой беседы, до магии чистых, дружеских взглядов, и растает этот сон, это видение, ужасным призраком терзающее сознание.

В глазах качались, плыли грациозные силуэты парусников, полыхающих всполохами пламени, и словно перекинувшись сюда, преодолев границы воображения и пространства, они лизали своими страшными языками его обнаженную душу. Сейчас, сейчас, еще минутку…

Наконец, побледнели, растаяли кошмарные миражи, будто тени, исчезнув за горизонтом полудня. Ну, вот, кажется, все.

И, уже свесив ноги вниз, уже изобразив на лице гримасу ленивой скуки и снисходительного внимания, Ленский почувствовал, как сквозь толщу его брони, сквозь пласты оправданий и ржавчину безразличия, настиг его предательский укол презрения, почувствовал и едва не застонал от отчаяния, от ожившей, хлестнувшей плетью боли, муки. Что такое? Откуда это?

И еще не отшумело эхо лицемерного вопроса, еще плыли в сознании его отголоски, как понимание, такое же ясное и отчетливое, как созданная им только что теория, обрушилось на него.

Это – жизнь, та, прежняя, жизнь. Она мстит за себя, мстит за тех, кого он предает сейчас, мстит даже за него самого. За того Женю Ленского, которого он обрекает на вечное забвение в пустынных коридорах прошлого, который навсегда останется там, потерянный, забытый, уже никогда и никуда не вернувшийся.

Наверняка, когда-нибудь потом он научится как-то мириться с этим, может быть, даже придумает какую-нибудь новую теорию. Он, ведь, человек, существо разумное. Но это потом, а сейчас презрение облило его своим желтым пламенем, и он многое отдал бы за то, чтобы избавиться от его нестерпимого жара. Избавиться, хотя бы, ненадолго, хотя бы, на время отсрочить это неожиданное, несвоевременное наказание. Пусть оно случится позже, когда отступят неуверенность и тревога, когда мгла, окутавшая его со всех сторон, растает в лучах побед новой жизни.

Но слишком хорошо он знал, что обречен, слишком хорошо понимал, что никто и ничто в мире, ни теперь, ни потом, не в силах помочь ему.