Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Ленский поморщился.

– Ближе к телу, господин психолог.

Слава блеснул глазами, опустил взгляд, качая головой.

– Ладно. Ну, вот я и говорю, парень – в расслабухе, лежит, наслаждается своим всемогуществом. Ну, а теперь вспомни, что было дальше. Вдруг раз – происходит что-то внеплановое, что-то экстраординарное, и Гриша начинает вести себя, мягко говоря, неадекватно. Сначала валяется в ногах у старика, потом, вообще, бежит к врагу, да еще как бежит – с криками радости. Только представь себе все это, и поставь себя на его место. – он вопросительно посмотрел на Ленского. – Что бы ты подумал? Правильно – измена.

– А почему Гриша не бросился к нему? Почему он к вам кинулся?

– Не знал Гриша о засаде, не мог знать. – Слава невесело улыбнулся. – Ваш Кабан – скрытен, как барсук. Никого не посвятил в свои замыслы, даже меня, даже Гришу, а ведь, он в его комбинации – едва ли не главное действующее лицо. – он на секунду задумался, потом спросил: – Кстати, как это ты его расколол?

Ленский поболтал пальцами в воздухе.

– Да так.

– Молодец. – в глазах Славы снова мелькнула тень какой-то неясной мысли. – Ну, так вот, ничего другого, кроме измены, нашему бойцу и в голову придти не могло – Юрку-то он, наверняка, знал.

Ленский прикрыл глаза, почувствовал, как сумбурные образы наконец-то схватились цементом правды.

– А что, тебя – нет?

Слава весело покрутил головой.

– Ну, вы, батенька, скажете тоже! Что это за киллер, которого знает в лицо каждый встречный? Тогда уж лучше сразу во всех местных газетах мой портрет напечатать: так, мол, и так, по многочисленным просьбам трудящихся для выполнения одного маленького, но очень ответственного поручения к нам в город прибывает московская знаменитость. Как тебе такой расклад?

Так вот… Человеком наш стрелок, скорее всего, был нервным, импульсивным, а может, и переклинило что-то в голове у него. Ему бы с шефом посоветоваться, но это – время, секунды, минуты. Пока наберешь его, пока втолкуешь, что к чему, а тут – такое. Что ему оставалось делать? Факт измены – налицо, автомат – в руках, он и шмальнул, не думая. Результат тебе известен…

– Ну, допустим, – Ленский кивнул.

Безысходность сменилась хмурой апатией, запекшейся болью равниной плато, от которого звонкими камешками отскакивали мысли, слова, чувства. Разум стал холоден и бесстрастен, как арифметическая машина, отсчитывающая капли секунд в чашу вечности. Еще немного, еще чуть-чуть, и она переполнится, прольется драгоценной влагой, расплескивая драгоценный экстракт его жизни. Ну, и ладно. А теперь неудобный вопрос, наверно, последний на сегодня.

– А что здесь делал Гусеница? Да еще в твоей компании?

Слава пожал плечами. На его губах блуждала отстраненная, немного смущенная улыбка.

– Видишь ли, Женя, – он нарочито медленно, глубоко вздохнул, – дело в том, что небезызвестный тебе Мороз тоже сделал мне заказ.

Призрачное сооружение принимало законченные формы, зарастая тканью смысла, исчезали бреши неизвестного, сглаживались неровности недоговоренностей.

– На кого? На Кабана, что ли? – от растерянности Ленский даже вздрогнул. – Лихо, приятель! Так на кого же ты на самом деле работаешь?

– На Кабана, конечно, – Слава изобразил гримаску недовольства на лице, словно досадуя недогадливости Ленского. – Да, Мороз заказал Кабана, и это его право. Однако, Кабан сделал свой заказ раньше, так что, занимайте места согласно купленным билетам.

– Слушай, у тебя там что, в твоей Москве, контора по приему заказов? Что-то вроде химчистки? – Ленского начинало забавлять спокойствие его собеседника.

Где-то в глубине души, на самом дне моря безразличия затеплился интерес, шевельнулось что-то живое, веселое, озорное. Все-таки, было что-то притягательное в этой будничной независимости, в этой непритязательной свободе распоряжаться чужими жизнями и смертями, будто статьи бухгалтерского баланса, занося их в толстые конторские книги. Что-то элегантное, неуловимо пикантное и рафинированное таилось в неспешной пунктуальности, с которой этот Слава жонглировал человеческими судьбами, будто мячики, подбрасывая их под купол небесного цирка.

Однако, волны неожиданной приязни не достигли своей цели, киллер остался невозмутим и холоден, заставив Ленского стыдливо спрятать взгляд.

Хорош, нечего сказать! Не хватало еще унизиться до банального выклянчивания пощады, до целования ног, с истеричными мольбами, со слезами и соплями! Словно во сне, он видел направленные на себя стволы серых, слегка прищуренных глаз, и образ бойкого клерка, заполняющего графы контракта, немедленно сменился чашей, до краев переполненной сгустившимся, расплавленным временем.

– Нет, Женя, у меня нет конторы, – в голосе Славы зазвучала металлическая язвительность, клерк заторопился, а чаша колыхнулась, опасно накренившись в его сторону, – просто во всем должны быть логика и порядок. А, если проще – есть люди, курирующие мои связи с внешним миром, и они решают, кому и в какой последовательности покидать этот мир. Так понятно?

– Более, чем. Так что, Гусеница был обречен с самого начала?

– Увы! – по лицу киллера пробежала тень. – Такова селяви…

Интересно, быстро и безболезненно – это как? А, может, все-таки, сжалится и попробует организовать что-нибудь вроде неожиданности? Но для этого ему надо будет зайти со спины или отвлечь внимание, а как у него это получится, если нервы натянуты до предела, если каждый взгляд, каждый жест его для тебя – словно знак, словно начало последнего отсчета. Черт, как же отвлечься? Может быть, снова – коньяк?

– Ну, с Морозом – ясно, – Ленский плеснул себе из бутылки. – А как же ты будешь отчитываться перед Кабаном? И самое главное, почему ты оставил в живых меня?

Чертова надежда! Нет, не получится из тебя героя, Ленский! И хуже всего, что и Слава этот все понял и подумал о том же, ну, или почти о том же, по лицу заметно. Психолог хренов! Господи, поскорее бы!

– А я не обязан перед ним отчитываться, – Слава ухмыльнулся. «Вот оно!». – С чего бы? Дед ликвидирован, задание выполнено. Инцидент со стрелком неприятен, конечно, но, как событие, и выеденного яйца не стоит. Ну, пожурим друг друга, поулыбаемся, и все на этом. Сегодня же, вечерней лошадью, я отбываю в город-герой Москву, и точка на этом.

А что касается тебя, – он сделал паузу, и сердце зашлось, захлебнулось ею, – ты, Женя, нужен мне исключительно для обнаружения клада. Это в мой контракт, конечно, не входит, но приветствуется. Если хочешь знать, мне с этого процент полагается, так что, отыскать «общак» – в моих же интересах, сам должен понимать. Вот поэтому – ты и жив до сих пор, поэтому я и раскрываю перед тобой карты.

У тебя со старым были какие-то свои, особые отношения, так, может, он тебе и доверил свой секрет? Если знаешь – говори и… – он притворно вздохнул, поглядев в сторону, – на свободу с чистой совестью, а если нет – извини. Но, мы же с тобой договорились, так ведь? – на лице у него появилась картинная улыбка. – Ты, ведь, расскажешь дяде Славе все, что ты об этом знаешь?

Сердце сжалось судорогой страха, молоточками пульса барабаня в виски.

– Конечно, расскажу, – Ленский тоже попытался улыбнуться в ответ, но губы лишь безвольно искривились уголками, – но неужели… неужели ты бы меня… пытал?

Слава опустил глаза, затем снова посмотрел на Ленского. Взгляд его был прозрачен, холодно ясен и строг. Пытал бы, конечно, пытал. И все, никакого тебе лицемерия или актерства. И никакой выдумки. Вот так, синьор Ленский, пришла пора проститься с иллюзиями, забыть о них, как о прошлогоднем снеге. Пришла пора платить по счетам, во всяком случае, пока – по самым неотложным, в стопке прочих, лежащим сверху, на самом видном месте. Например, за любопытство…

– А я еще не услышал твоего ответа, – Слава все так же веско, требовательно смотрел на него, – так что, еще, может быть, и буду пытать, деньги-то не маленькие. Однако, вынужден тебя разочаровать, здесь уже решаю не я, – он почему-то отвернулся в сторону, и Ленский с жадным вниманием глядел на его атлетическую спину, ловил каждое его слово, – решает теперь Кабан. Ему этот общак – кровь из носа получить надо. Одно дело – завалить авторитета, а другое – место его занять. Как же он править будет, если казны нет? – он неожиданно рассмеялся, вновь поворачиваясь к Ленскому, и зловещие колокольчики его смеха заставили сердце трепыхаться острым резонансом. Внезапно он оборвал смех, сразу став жестким и холодным. – Так что, учти, лучше тебе со мной договориться, до того, как Кабан здесь появится. Смотри, не жалуйся потом, не говори, что я не предупреждал.

– А что, он прямо сюда приедет? – голос Ленского дрогнул. – Когда?

– Да, он уже едет, только что-то долго, – на мгновение лицо Славы помрачнело. – Но должен быть с минуты на минуту. Ну, так что?

Пространство изогнулось страшным креном, рассыпавшись панорамой окна, изломанной линией леса, глазами человека напротив. Где-то глубоко, на самом дне сознания, страх и разум сцепились насмерть, в последней, решающей схватке балансируя на грани самообладания. Надо что-то отвечать! Надо отвечать! Мысли, отчаянные, бешеные, скачущие дикими лошадьми, на всем скаку вдруг остановились, в последнем своем извороте сложившись неожиданной формулой.

– Ой, не знаю, Слава, – Ленский говорил, чувствуя, как издалека, откуда-то из необозримых просторов Вселенной, тянется к нему эта тоненькая, рваная вязь слов, – наплел ты мне что-то. Вроде бы и сходится все, но чувствую какой-то подвох, какую-то неувязку во всей этой истории. Нестыковку какую-то. В чем – понять не могу, но, думаю, если бы было у меня время, я бы…

– Его у тебя нет.

Слава вытащив из кармана пистолет, натренированными движениями стал навинчивать на ствол глушитель, лицо его сразу стало серьезным и немного печальным. Время замерло где-то в поднебесье, исступленно, до дрожи, до пронзительной высоты натянув струны чувств, прыгая и не попадая в интервалы сердцебиения какими-то сумбурными картинками, хаосом мыслей размазывая сознание по зеркалу яви.

Значит, не будет неожиданностей. Ничего не будет. Вот так. Все. Вот оно, сейчас… Самое главное – не струсить, не расклеиться, а потом… Потом будет уже все равно…

– Отдаю, конечно, должное твоей реакции, – словно кто-то другой, далекий и незнакомый, говорил за него, роняя в пространство чужие, непонятные слова, – честно говоря, не знаю, смог бы я так же быстро сориентироваться в подобной ситуации…

Поскорее, Господи, поскорее! Нет, не надо! Не надо, Господи! Жить, умоляю! Жить!

Слава положил пистолет на согнутую в локте руку, прищурился. Будто гравюра, образ его врезался в сетчатку глаз, глубоко, по самую плоть, отпечатавшись в ней.

Слова ломались вместе с голосом, рассыпались мелким крошевом в жерновах пространства, вылетая жалкими, куцыми фразами.

– … Но вот незадача – сюда едет Кабан. Ты сам говорил: он скрытен, а я тебе могу сказать и еще – он очень коварен и непредсказуем. Ты ему не нужен теперь, когда заказ выполнен, ты – опасный свидетель, который многое знает. При таком раскладе он обязательно попытается тебя прикончить, поверь мне! Он прихватит с собой несколько бойцов и просто убьет тебя.

Из вязкого морока выплыло вдруг лицо Славы, качнулось полукружьями светотени. Он смотрел на него грустно и снисходительно, как на ребенка, смотрел, покачивая головой:

– Нет, мой милый Женя, это исключено. Он приедет сюда один…

Ему кажется, или в этом голосе сквозит печаль? А, ну да – человек на мушке, закон жанра. Будьте вы прокляты, эти законы, этот жанр, мерзкий и подлый! Вот и сейчас Слава говорит, и, кажется, подлость просто стекает с его губ. Что он говорит, о ком? Ну, конечно, о Кабане!

– …Не в его планах показывать своим людям сумку с кэшем.

Что? Сумка? Кэш?

– Но откуда он знает, что у тебя есть эта сумка?

– Я ему сказал, – в глазах собеседника блеснул огонек превосходства, – сказал уже около часа назад, а его все нет и нет. Уж не случилось ли чего?

– На выезде из города сейчас пробки, – слова повисли в воздухе глупым, никчемным облаком.

Зачем он это говорит? Чтобы умиротворить своего убийцу? Чтобы, хотя бы, обещание о безболезненности было исполнено? Так это – вряд ли, ведь, он не знает, где эти чертовы деньги. И что значит эта жалкая боль по сравнению с ее ожиданием? Как может сравниться краткий миг, какой-то несчастный обрывок яви с долгой, мучительной пустыней жажды, миражом оазиса, заставляющим сердце обмирать от липкого, обморочного страха?

– А вот и он! – Слава отвернулся к окну, бросив ему взгляд, полный пустоты. В нем не было ничего, в этом взгляде – ни надежды, ни приговора! Уж лучше бы пристрелил!

Ленский тоже увидел того, кто, будто бы бесплотный дух, уставший без конца слышать свое имя, материализовался, наконец, из своего далекого зазеркалья. Будто воплощение детских страхов, продолжение кошмарных снов, Ленский видел могучие плечи, широкое лицо, сытую, уверенную походку человека, у которого в руках находится теперь нить его судьбы.

Сергей Кабанченко, известный всему городу под кличкой «Кабан», тренировался когда-то с Ленским в одном клубе, но с тех пор прошло немало времени, и рассчитывать сейчас на его снисхождение было бы просто глупо.

Надежда плеснулась болью в ущелье истерзанного разума, отозвалась беспомощным эхом.

– Ну, все, – Слава обернулся к Ленскому, и ему показалось, что пространство съежилось, померкло, внезапно сделавшись тесным, скученным, будто сдавленным чьей-то безжалостной рукой. – Больше я ничем тебе помочь не могу…

Глава 19

Ленский видел, как приближался Кабан, как черты его лица становились резче и отчетливее, как они грубели, наливались хищной силой, даже на расстоянии заставляющей сердце заходиться смертельной тоской.

Слава вышел, стал на крыльце, широкий, огромный, почти полностью заслонив Солнце, словно языками пламени, объятый бахромой его лучистого света. Ленский не мог видеть его лица, но воображение, суматошное, лихорадочно перебирающее в карусели памяти тысячи образов, тут же нарисовало ему выражение самоуверенности, выражение хитрости и самодовольства, расползшееся уголками красивых губ, залегшее аккуратными складочками у крыльев носа, плеснувшееся вальяжным блеском в глазах.

Да-да, наверняка, он сейчас такой, и, словно подтверждением этому, зеркальным отражением глядело на Ленского лицо Кабана, мерзкое, отталкивающее, с дыркой безобразного рта, растянутого в оскале приветственной улыбки.

Лихорадочная карусель в голове уже сорвалась на дребезжащее мельтешение, как вдруг тень на полу прорвалась зловещей прорехой, и в распахнувшемся настежь пространстве остро и ослепительно вспыхнуло Солнце, разорвав тугую ткань тишины громом выстрела.

Мгновения застыли в стоп-кадре, и еще дважды светило полыхало огнем, еще дважды сознание рвалось болью, будто тавром, обжигая память дагерротипом небесного правосудия.

Пистолет в руке у Славы вздрагивал, и обострившимся внезапно зрением Ленский видел, как всякий раз, словно у тряпичной куклы, дергалась грудь Кабана, взлетая ошметками одежды, и гримаса, страшная, жуткая, гримаса боли и ярости, искажала его лицо.

Словно столкнувшись с невидимой преградой, Кабан остановился, протянул руку в сторону своего убийцы… Губы его еще шевелились, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит, он застонал, выпустив на подбородок струйку крови, ноги его подкосились, и он рухнул замертво, уткнувшись лицом в нагретую солнцем траву.

Фрагментом обезображенной яви, вывалившейся из времени, упала к ногам оглушительная, звенящая тишина.

– Что? Что ты сделал? – Ленскому хотелось кричать, но голос его дрогнул, истончился до свистящего, едва слышного шепота. – Зачем?

Сознание колыхнулось голосом Славы, его лицом, неожиданно оказавшимся рядом, близко-близко от Ленского.

– А было бы лучше, если бы я застрелил тебя?

Лицо было собранным, целеустремленным, совсем непохожим на то, которое он привык видеть. Слава присел перед ним, положив руки на колени, глядя ему прямо в глаза.

– Вопросы потом, – лаконично сказал он. – Если хочешь остаться жив, слушай меня внимательно.

«Слушай… Внимательно…». Пространство накренилось, пульсируя его голосом, разламываясь на сотни его изображений.

– Ты меня слышишь, Женя? – неожиданно Славины глаза, цепкие, пытливые, отделились от лица, запрыгали каплями тревоги.

«Слышишь, слышишь?» – будто стрижи, быстрые, стремительные, забегали, заметались в голове слова.

Мир качался перед глазами, огромный, расплывающийся разводами радужных пятен, понемногу отдаляясь, уплывая куда-то в сторону.

– Если слышишь, кивни! – требовательной нотой упал в сознание голос, и Ленский кивнул, с каким-то новым, никогда прежде не испытанным удовольствием ощущая в себе единство времени и пространства. Голос Славы продолжал упорствовать, наседать, словно пограничными столбами, вспышками сознания отмечая вехи разговора.

– Времени у нас с тобой осталось – всего ничего, и так я каждую минуту вздрагивал, когда вспоминал, что у меня Бородинское побоище за спиной.

– Ледовое побоище. – Ленский машинально повторил всплывшее в памяти клише и невольно сжался, ожидая желчи Славы, но только холод безразличия был ему ответом.

– Плевать, – экстрактом чужого разума, чужого присутствия, напряженного, нетерпеливого, голос рвал, сдирал завесу мутной пелены. – Приходи в себя быстрей, Ленский, или скоро на этом поле останутся и наши с тобой тушки. Слышишь меня? Кивай, если понимаешь!

Ленский кивал, плавая в волнах вязкого дурмана. Мысли вились струйками сигаретного дыма, пустые, прозрачные, невесомые.

«Какие полные, яркие губы. Ну, вылитый король бубен! Ему бы даму такую же, вот была бы пара…».

– Теперь серьезно, – «король» быстро отвинчивал глушитель от пистолета. – Я отвяжу тебя, как только пойму, что ты безопасен. Если ты решил умереть, это – твое дело, но у меня все еще есть шанс уйти отсюда живым, так что возиться с тобой – покорно благодарю.

Ну, так что, я отвязываю? – глаза его снова приблизились, окатили льдом взгляда, и Ленский зажмурился, не в силах выносить этот ад скорости, это мучительное нежелание двигаться, думать, чувствовать.

Кто это решил умереть? Разве здесь еще остались живые?

Голос нарастал, наливаясь силой, наступая жестокими интонациями тревоги.

– Господи, свалилось же такое на мою голову! Слушай сюда. Я, я – тот самый человек, о котором тебя предупреждал Лев Борисович. Я приехал к нему, к тебе, приехал, чтобы прикончить всю эту местную сволочь, восстановить здесь царство добра и справедливости. И не смей улыбаться, не моя вина, что все так вышло! Слышишь? Не моя!

Слава замолчал, и только частое, прерывистое его дыхание горячей влагой оставалось на щеке Ленского. Потом дыхание отодвинулось, лучи солнечного тепла коснулись век.

– Ну, так что, могу я тебя отвязать, Женя? – голос стал далеким, обезличенно отстраненным, равнодушным.

Не раскрывая глаз, все еще плавая в мутных волнах своего тумана, Ленский молча кивнул.

– Ну, смотри. – острым, как бритва ножом, Слава распорол скотч. – Рыпнешься – мигом пристрелю, мне терять нечего.

Он отступил на шаг, смотрел, как Ленский срывает с рук и ног липкие ленты, что-то вспомнив, сделал шаг к дверям, остановился, закаменев спиной, будто монументом врезавшись в брешь дверного проема. Ленский слабо усмехнулся. Что же это вы, господин киллер, никак к врагу спиной повернулись? Или это проверка такая? Проверяете и боитесь, боитесь, но проверяете. Ей-богу, глупо, с ним сейчас любой мальчишкой в состоянии справиться.

Пауза растянулась жужжанием мухи, мелькнула золотым бликом в ободке чашки. Слава оглянулся вполоборота, улыбнулся.

– Вставай, пойдем, поможешь мне, – он легко, будто во сне, шагнул на крыльцо, пропал в суматошливых всполохах солнечного света, и, согнувшись в три погибели, едва не падая на затекших ногах, Ленский захромал за ним.

Мстительное прошлое вдруг ожило тревогой, пламенем воспоминаний опалило сознание, и он снова увидел глаза Льва Борисовича, мечущиеся, угасающие в последней схватке с неизбежным, увидел Юрку, замертво повалившегося на землю, себя, бормочущего в небо бессвязные заклинания. Нет, он не сможет! Он не сможет!

Обрывками яви, чужой, далекой, проплывали перед глазами ноги, подернутая лаком солнца трава, ребристые вкрапления шишек. Куски сознания, кадрами кинофильма перемешанные с лентой реальности, стена дома, полотна досок, выкрашенных в полинялый, бледно-голубой цвет…

Они не закончатся никогда, эти доски, эта стена, в своей безликой размеренности напоминающая математические ряды Журова, их ледяную, жутковатую протяженность. Она никогда не закончится! Она не должна кончаться! И прикосновение к ней, к ее чудесной, шершавой поверхности, к микроскопическим шероховатостям, неровностям, к шляпкам гвоздей, встречающих подушечки пальцев своими упрямыми выступами – словно путешествие в параллельный мир, в мир отрешенности и забвения, мир неги и покоя. И пальцы – твой проводник, игла проигрывателя, проекцией осязания связавшая тебя с этим чудесным, восхитительным миром.

Можно снова закрыть глаза, отдаться сладкому чувству безмятежности, погрузиться в блаженный сон безмолвия.

И ты плывешь в нем, плывешь, плывешь, плывешь, пока внезапная, громадная глыба пустоты не обрушивается в твой разум, и бесконечность в ладони обрывается углом дома. Обрывается, один на один оставляя тебя со следами прошлого, с его незажившими ранами, и ты знаешь, что стоит только сделать шаг, и снова увидишь призраки пережитого, и снова миражи страха, миражи боли и отчаяния навалятся на тебя своими земными воплощениями… Ленский вздрогнул, пробуждаясь от вязкого, полуобморочного забытья.

– Ну что, где ты там?! – Слава вырос, как из-под земли, большой, грозный, ни слова не говоря, схватил его за руку.

Пространство расплылось зелено-голубым пятном, выгнулось силой, увлекающей в черный зев кошмара, резко оборвалось крошечным пятачком территории, застывшей куском боли. Сердце сжалось горячим птенцом, подлой тяжестью отозвавшись в ногах.

Чужое нетерпение жгло, подгоняло, и Ленский заставил себя осмотреться. Вокруг не было ни луж крови, ни тел, замерших в живописных позах, картина смерти оказалась суха и прозаична. Лев Борисович глядел в небо, вытянув руки вдоль тела, Гусеница был рядом, лежал ничком, чуть согнув ноги в коленях, словно противника, сжав руками землю, даже агонию превратив в схватку за жизнь.

Юрка! Юрка! Время застыло на месте, словно пробкой, подпертое комком в горле, и казалось немыслимым нарушить этот покой, эту царство небытия, каким-то чудом опустившееся на землю, замершее оазисом печального торжества.

Спокойно и буднично, Слава подошел к телу Гусеницы, перевернул, одним движением разрушив хрупкую гармонию смерти, словно в порыве вандализма, бесстыдно оголив страшное пятно Юркиного лица.

– Давай, бери его за ноги! – он требовательно смотрел на Ленского, поднимая тело за плечи.

Ленский застыл, оцепеневший, будто пригвожденный к месту ужасом святотатства.

– Зачем? – вырвалось у него.

– Чтобы не было следов волочения.

Слава говорил сквозь зубы, все так же держа Гусеницу под мышки, и Ленскому показалось, что все это – новая игра, пришедшая на смену старой, уже закончившейся, замершей где-то позади в осколках своего фиаско. Захотелось убежать, спрятаться, лишь бы ничего не видеть, не слышать, не вспоминать.

– Да бери же!

Двигаясь, как под водой, Ленский подхватил тело за ноги. Кто этот человек, отдающий команды? Почему он кричит на него? Стоп! Это же Слава, гость из Москвы. Лев Борисович пригласил его, а он приехал и убил Льва Борисовича. Или это был не он? Впрочем, уже не важно. А еще он убил Юрку, это уже абсолютно точно, Ленский сам видел. Юрку и еще кого-то. Кого? Господи, да его же, Ленского! Погодите-ка! Убил или хотел убить? Так что, значит, он сейчас мертв? Или …жив? Где он?

Дальше – бег, рваный, тяжелый, хриплое дыхание, тряска, сердитое лицо Славы. Все слилось одним сквозным, растянувшимся непомерно мгновением. Голова Юрки, безжизненно мотающаяся из стороны в сторону, глаза Славы, то и дело ощупывающие его быстрым, цепким взглядом. И мысли, и чувства, и видения, словно пот, соленый, едкий, назойливый, лезущие в сердце. Вот Гусеница оживает, вырывается из их со Славой рук. Вот он встает гордо и независимо, ворчливо бурчит: «А, это снова ты, Ленский! Какого черта тебе надо? Ведь, мы уже обо всем договорились когда-то, так оставь меня в покое…»

Снова угол дома, бледно-голубая плоскость стены, снова конвульсии сознания, упрямой лебедкой отматывающего назад колесо необратимости.

И глаза, эти любопытные, внимательные, настороженные, вездесущие глаза. Теперь они улыбаются, они успокаивают, трансформируя взгляд в невозможные, невероятные слова

– Да не переживай ты так, он быстро умер, не больно… Он умер неожиданно…

«Не больно. Неожиданно. Хорошо…»

Юркина голова снова падает в траву, застывшим в жуткой асимметрии зрачком полузакрытого глаза косясь на Кабана, высящегося неподалеку непритязательным холмиком. Слава хлопочет над ним, он очень тороплив, суетлив, возбужден, и сейчас напоминает Ленскому стервятника, пляшущего над павшим животным. Кажется, вот-вот у него вырастет клюв, он выпустит когти, вопьется в свою жертву мертвой хваткой, и хочется отогнать его прочь, за призрачный круг недосягаемости, невидимой стеной возвышающийся над травой. Но движения его быстры, точны и отточены, они так стремительны, что сливаются в одну смазанную круговерть, призрак диковинной головоломки, контурами виртуальности расплывающийся в сознании.

Словно во сне, Ленский наблюдал за Славой, мечущимся в лабиринте загадочного алгоритма, словно исполняющего действия какого-то тайного обряда. Вот он вкладывает в Юркину руку пистолет, вот быстро осматривается, снова склоняется над ним, что-то поправляет. Все, кажется, остается доволен.

– Так, последний штрих. – его голос слаб, бледен, едва заметной искоркой пробирается он в яркой тишине цветущего дня, затихает где-то высоко, в шуме ветерка, флиртующего с кронами сосен. – Последний штрих… – Ленский видит, как Слава накручивает глушитель на другой пистолет, на тот, из которого он застрелил Юрку.

Время растерянно топчется на месте, пораженное, сбитое с толку, будто желая и не решаясь подчиниться воле этого странного человека, то бросаясь вперед вместе с ним, то вместе с ним замирая в шатком, нерешительном равновесии.

Пространство плывет усталой поволокой, издерганное, измученное этим не прекращающимся ни минуту слалолом чувств, калейдоскопом мыслей, лихорадкой событий. Вот опять – Слава подбегает к Кабану, вкладывает пистолет в безвольную руку, стреляет в направлении дома, и Ленский видит неяркое пламя, сизую струйку дыма, золотистый кувырок гильзы.

– А это зачем? – он уже сдался, выдохся в погоне за ускользающей сутью, и сейчас просто отрешенно сидит на земле, бездумно касаясь мягких, невесомых травинок, бережно перебирая их подушечками пальцев. Мир качается перед ним в разводах радужного полукружья, глотками воздуха, небом, покоящимся на гигантских стволах сосен, чудесным ощущением причастности к какой-то великой тайне дурманя рассудок, колыхая в колыбели дремотного забытья. Он жив! Жив!

Слава на ходу посмотрел на него, хотел что-то сказать, но отмахнулся, вбежал в домик.

– Следы заметаю, – слова его прошелестели рядом, не повредив, даже не оцарапав сознание.

Через секунду с веранды раздался грохот роняемой мебели, звон посуды, еще через секунду Слава вышел, отряхиваясь от пыли, вытирая руки.

– Грязная работа, конечно, но для сельской местности – сойдет.

И снова улыбка, снова непонятный, загадочный свет в глазах.

Ленский вновь окунулся в свой сладостный мир, вновь позволил ласковой волне подхватить себя. Сойдет, конечно, сойдет. Все сойдет. Дожди, снега…

– А ты чего расселся? Вставай, надо рвать когти! – сильная рука хватает Ленского за шиворот, поднимает его вверх, к умным, все понимающим глазам, к тихому, шелестящему голосу. – Женя, надо собраться! Мы уезжаем. Все объяснения – по дороге.

Снова бег, снова трава под ногами, ветки кустов, хлещущие по щекам. Секунды прыгают перед глазами кусками сознания, прерывистым дыханием, молоточками пульса в висках. Внезапно бег обрывается, переходит на шаг, скорый, широкий, словно рваную, нестройную мелодию, втискивающий сознание в такт яви. Впереди – широкая спина Славы, под ногами – узенькая, едва различимая в густой траве тропинка.

Что дальше? Куда они торопятся? Кто этот Слава, друг или враг, можно ли ему верить? Почему он так обеспокоен, разве не все еще позади? Как жить дальше со всем этим?!

Через несколько минут тропинка оборвалась, открывшись корпусом зеленого «Москвича», искусно замаскированным ветвями орешника. Сердце дрогнуло острой болью, на миг, только на одно коротенькое, быстротечное мгновение, Ленскому показалось, что он снова в Городе, в дворике Льва Борисовича, и сейчас откроется дверка и выглянет он сам, моложавый, улыбающийся, живой.

Только на мгновение сверкнула ему белозубая надежда, и снова явь сгустилась сумрачной чащей, неведением, безысходностью…

– Что теперь? – безропотно, почти смиренно Ленский смотрел на Славу.

И опять, то самое, уже ставшее привычным безволие охватило его. Что ж, окончательная точка в сегодняшних событиях так и не поставлена, и Слава – единственный, кто способен сделать это. И, если все это время он блефовал, теперь самое время сбрасывать маски. Какие еще сюрпризы приготовила ему судьба?

Будто прочитав его мысли, Слава взглянул на него, сел в водительское кресло. Словно его двойник, зеркальным отражением повторяя все его движения, Ленский уселся рядом.

Способность к трезвой оценке действительности все еще не вернулась к нему, и он обреченно пытался выкарабкаться из этой трясины, в спешке только что рожденной жизни суетливо восстанавливая принципы и цели, словно стрелки указателей, нащупывая утерянные оси координат. Сейчас, вот-вот, к нему придет понимание, как прозрение, как второе дыхание, и все снова станет простым и очевидным, легким и разумным.

А пока тьмой застлана его дорога, тяжко и скверно на душе, гнетущее чувство неудовлетворенности, какой-то роковой незавершенности давит грудь тоской, словно магнитом, крутя беспорядочно стрелки небесного компаса.

Что дальше? Что дальше? Что дальше?

Неожиданно тревога, острая, внезапная, сдавила виски, стальным обручем опоясала грудь. Что такое? Впереди – опасность? Он едва не заплакал от отчаяния, едва сдержался, чтобы не закричать. Когда же все это закончится? Когда опустится занавес над этим страшным, мучительным, бесконечным днем?

Но уже прозрачная ясность брезжила в глазах холодным рассветом, уже привычными контурами дерзости складывалось сознание, и навык жизни, навык контроля над реальностью постепенно возвращался к нему.