Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Глава 13

Абдул-Гамид вздрогнул и застыл, ожидая его дальнейших слов или действий. Краешком сознания Ленский почувствовал, как напрягся Башаев, как волна смятения захлестнула Павла. Он действовал рискованно, даже безрассудно, ломал весь рисунок игры, игры своей, чужой, но другого выхода не было. Обострившимся донельзя чувством самосохранения, чутьем зверя, попавшего в западню, он чувствовал, что этот путь – единственный путь спасения.

До этого он действовал спонтанно, интуитивно повинуясь схеме невразумительного алгоритма, за долгие годы оформившегося в некое подобие универсального, на все случаи жизни, плана. Это был план выжидания, план созерцания и невмешательства, в нынешних условиях – план капитуляции. Только сейчас Ленский понял, насколько он чудовищен. Отдать инициативу врагу, ждать, изображая безразличие! Как наивен был он, когда предполагал, что сможет этим перехитрить своих убийц, надеясь, что чудесный дар всегда будет держать его на шаг впереди.

И самое страшное открытие настигло его именно в эти минуты: не будет никакой провокации, провокация и заключается как раз в том, чтобы заставить его следовать своим заблуждениям, враг только и ждет от него спесивой пренебрежительности и самоуверенной медлительности.

Каким-то образом Абдул-Гамид разгадал его секрет, и теперь только какая-то мелочь, какая-то формальность отделяет Ленского от смерти. Как только это разрешится, отпадет надобность в мудреных розыгрышах, ситуационных построениях, в самой игре. Просто кто-то из хозяев, скорей всего, Башаев, выстрелит в Павла, а потом – в него, раз и навсегда останавливая для них эту самую игру. А провокация… Что ж, провокация в этой драме несомненно будет, но только позже. Она начнется сразу после их смерти, его, и Павла, и участвовать они в ней будут в качестве кукол, послушных марионеток чужой воли.

Но кто, кто надоумил Абдул-Гамида сыграть на этом? Здесь чувствуется рука профессионала, к тому же очень хорошо знающего то, что другим до сегодняшнего дня знать было не дано. Вопрос, прямой и острый, как лезвие ножа, полоснул по сердцу. Слава? Больше некому!

Ладно, с этим можно будет разбираться потом, а сейчас еще не поздно поработать над ошибками. Кто знает, как будет на самом деле? Может быть, у него еще припасены несколько минут? Арбитр всегда добавляет что-нибудь к основному времени. Надо рисковать!

На себя самого, на задание можно, конечно, и плюнуть, но Павел… Его судьба доверчивым птенцом дрожит сейчас в руках Ленского, и не будет ему прощения нигде и никогда, если он не спасет его. Накануне телохранитель наотрез отказался даже выслушать шефа, попытавшегося отговорить его от бессмысленного риска, трогательно спрятав за показной грубоватостью искреннюю привязанность. За долгие годы работы Ленский привык к Павлу, считал его, чуть ли, не своим талисманом, и сейчас приходилось учитывать это в свалившемся на голову уравнении, изобилующем многими и многими неизвестными. Что ж, мы в ответе за свои талисманы.

Сейчас надо перехватить инициативу, вынудить врага к действию. Легко сказать – убить, но, как они собираются это сделать? Не могут же они застрелить его и Павла, не сделав, хоть, каких-нибудь, самых минимальных приготовлений. Должно быть, именно такой смысл и надо вкладывать в понятие провокации. Ведь, наверняка, убийцы захотят остаться в стороне и представить все как банальный несчастный случай или, вообще, обвинить в случившемся их самих. Кто же захочет выносить сор из избы?

Ленский едва справился с всплеском отчаяния. Он чуть не пропустил удар, самоуверенность притупила ощущение опасности, он уже не чувствовал ее, как прежде. И еще. Он позволил себе забыть главное правило обращения с опасностью – он забыл, что нельзя показывать ей спину. Что ж, давно пора посмотреть ей в лицо…

– Так что же? – в абсолютной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине, собственный голос показался ему чужим и непомерно громким.

Абдул-Гамид, застывший изваянием, вздрогнул.

– Что вы имеете в виду? – он посмотрел на листки с записями. – Ведь, вы побеждаете, Евгений, вам осталось набрать каких-то несчастных девятнадцать очков.

Ленский спрятал возбуждение за интонациями спокойствия, чуть ли не доброжелательности.

– Я боюсь нарушать это число, – сдержанно ответил он, – оно напоминает мне одну памятную дату, не вполне счастливую для меня, и я предпочел бы остановить игру.

– Вы шутите! – Абдул-Гамид послал выразительный взгляд Башаеву, который чуть привстал, услышав слова Ленского.

– Отнюдь.

Ленский улыбнулся, тоже переменяя позу на более удобную. Кто знает, что взбредет в головы этим двоим? Кажется, они и ждали именно окончания игры, чтобы перейти к следующей, той самой, провокационной части своего сценария.

Несколько секунд противник буравил Ленского взглядом, теперь уже вполне отчетливо выдающим признаки безумия, затем проговорил:

– Так вы отказываетесь от победы? Я думал, что такой человек, как вы, никогда не сделает этого.

Ленский покачал головой.

– Я не отказываюсь от победы, – холодно возразил он, – я выиграл много денег и не собираюсь возвращать их. – он увидел, как в глазах противника плеснулось презрительное облегчение, выждал крохотную паузу, дав утихнуть последним конвульсиям превосходства, и сказал: – Вместо денег я предлагаю вам сыграть на что-нибудь поважнее.

Абдул-Гамид тяжело задышал, из последних сил стремясь сохранять хорошие манеры.

– На что, например?

– На что? – Ленский сделал вид, что задумался. – Например, на любовь. Или на жизнь.

Сзади послышался шорох, и горячий шепот Павла ожег его ухо:

– Босс, может, я чего не понимаю? Это же верная смерть!

Чуть повернув голову назад, Ленский прошептал в ответ:

– Нас еще вернее убьют, если мы не сделаем этого.

– Не сделаем чего?

Отчаянный шепот Павла долетел до ушей Башаева. Он легко, как кошка, встал с глубокого кресла, подошел к своему хозяину.

– Не убьем сами, – неожиданно внятно ответил ему Ленский, и тело на его левой руке сжалось боевой пружиной.

Он повернулся к своим убийцам, в упор посмотрел на них.

– Ну, так что? Готовы вы играть со мной?

– Назови свои условия! – прохрипел в ответ Башаев.

Ленский презрительно скривил губы

– Я обращаюсь не к тебе, – бросил он в его сторону, – я разговариваю с твоим господином!

– Назовите ваши условия! – прокаркало мерзкое чудовище, появившееся вместо изящного гусара. Его маленькие глазки масляно поблескивали на уродливой шишковатой голове, щупальца извивались в метре от лица Ленского.

– У меня есть жизнь, – произнес он, слыша за своей спиной едва различимый стон Павла, – ставлю ее против вашей невесты! Победитель получает все!

– А проигравший? – чтобы не пропустить ответ, щупальца чудовища торопливо убрались от его лица.

– Проигравший лишается своей ставки, – Ленский снисходительно улыбнулся, – разве вы перестали понимать меня?

– То есть, я смогу убить вас? – теперь чудовище вплотную приблизилось к его лицу, его глазки впились в Ленского, словно пытаясь прочесть его мысли.

Ленский негромко рассмеялся.

– А я думал, вас больше интересует судьба невесты, – он и не думал скрывать насмешку. – Неужели жажда крови для вас заслонила любовь?

– С чего вы это взяли? – глазки у его лица ехидно прищурились. – Просто победа над вами – это знак мирового господства. Не мне объяснять вам, что я имею в виду. Власть над миром! Ради этого можно рискнуть чем угодно!

Ленский качал головой, с удовольствием чувствуя, как нетерпеливой злобой наливается противник. Что ж, похоже, все верно. Пока Абдул-Гамид не одержал победы, явной или косвенной, жизнь его и Павла – вне опасности.

Ленский вызывающе посмотрел на врага.

– Вам не получить мир такой ценой, – он чувствовал, как каплями расплавленного свинца слова его обжигали душу Абдул-Гамида. – Однако, я не слышу вашего решения. Если вы согласны, чего мы ждем? Я не вижу вашей ставки.

– Босс, что вы делаете? – застонал сзади Павел.

– Спокойно, Паша, – Ленский не отрывал взгляда от глаз чудовища. – Так мы играем или нет?

– И вы действительно позволите застрелить себя? – было видно, как Абдул-Гамид колеблется, попеременно принимая, то облик чудовища, то снова возвращаясь в свой прежний, человеческий.

– Слишком много раздумий для мужчины! – презрительно бросил ему Ленский. – Итак, я жду слова. Да или нет?

– Да! – крикнула омерзительная тварь.

– Мужчина! – одобрительно вторил ему Башаев, все это время молчавший, следивший за каждым словом, каждым жестом участников.

Он тут же скрылся за дверью, через мгновение вернулся, ведя за руку Кэти.

Девушка была явно испугана. Она куталась в халат, зябко прижимая руки к груди, неприбранные волосы безыскусными прядями обрамляли ее бледное лицо, зрачки глаз были расширены. Острая жалость резанула по сердцу. Ленскому показалось, что с ним уже было что-то похожее, что ему уже приходилось видеть однажды эти отблески пламени на стенах, нежное лицо, огромные, полные тревоги глаза.

– Вот его ставка, – грозно произнес Башаев, подводя Кэти к столу. От волнения он заговорил с сильным акцентом, и Ленского снова накрыла жаркая волна ненависти Павла. – А вот оружие, которым ты будешь убит, – он хищно взглянул на Ленского и положил на стол золотой пистолет, отчетливо звякнувший о мрамор.

Этот звук, равнодушным гонгом возвещающий о роковом, может быть, последнем в его жизни, поединке, заставил Ленского вздрогнуть. Сзади послышался тихие проклятия Павла.

– Как играем? – чудовище нависло над столом, опершись на два передних щупальца.

Ленский не раздумывал ни секунды.

– Играем в «блэкджек», – ответил он, откидываясь в кресле, – никакого старшинства, никаких джокеров, кроме стандартного счета.

Абдул-Гамид гулко хлопнул в ладоши,…

– Договорились! Руслан, свежую колоду!

Башаев стал распаковывать новую колоду, торопясь, обламывая ногти, что-то бормоча себе под нос. Свысока, уже как на побежденного, смотрел Абдул-Гамид на Ленского. В его глазах не было злобы и ненависти, спокойное, неторопливое удовлетворение плескалось в них.

– Не слишком ли вы уверены в своей победе? По-моему, это глупо – полагаться на простое везение, – голос его был ровен и даже насмешлив.

Вот оно что! Все-таки, этот Абдул-Гамид не совсем сумасшедший, во всяком случае, в его поведении прослеживается какая-то логика. Запоздалое сожаление качнулось в Ленском волной неожиданной горечи. И уже совсем не остается времени, чтобы, хоть, напоследок выпытать у этого несчастного гусара причину его нелепого умопомрачения.

Глупо умирать ни за что, вернее, не зная, за что, а еще вернее, просто – глупо умирать. Умирать вот таким, умным, сильным, успешным, став разменной монеткой в чьей-то игре. В смерти, вообще, мало рационального, если не считать довольно спорного вопроса приобщения к тайне бытия. А сегодня кто-то из присутствующих здесь умрет, чутье его еще ни разу не подводило. Вот только кто? Неужели, все-таки, он сам?

Ленский цепко пробежал взглядом по лицам присутствующих. Впрочем, ничего не надо, пусть интрига сохраняется до конца. И все же, чем черт не шутит? Может быть, под занавес что-нибудь, да и откроется ему? Итак, за неимением лучшего – невинная детская уловка.

Как можно безразличнее, напустив на себя иронично-презрительный вид, Ленский произнес:

– Вижу, вы, как следует, подготовились к нашей встрече.

Абдул-Гамид рассмеялся, запрокинув голову, показывая острый кадык в клочьях густой бороды.

– Как следует подготовился? Да мне известно о вас все! – глаза его заволокла тяжелая пелена. – Все, начиная от вашего первого вздоха до сегодняшнего дня. Вы – подлинный шайтан, Иблис во плоти. Своим колдовским искусством вы сеете ненависть, несправедливость, зло в мире. Еще тогда, в день нашего знакомства вы насторожили меня, с легкостью жонглируя удачей, будто фокусник, с помощью карт подчиняя ее своей воле. Сперва я подумал, что это простое совпадение, случайность, но Аллах вразумил меня, наполнив мою душу сомнениями и недоверием. Так и вышло. Не существует на земле силы, способной сравниться с волей Всевышнего! Человек – всего лишь раб Аллаха, и тот, кто поднимает руку на его замыслы, поднимает руку на самого него.

Знаю ли я что-нибудь о вас? Вы наивен, как и все слуги дьявола, возомнившие о себе. О, я долго готовился к нашей встрече, я объездил много стран, поговорил со многими, встречавшимися с вами когда-либо. Я собрал самые полные сведения о вашей жизни, сведения более, чем впечатляющие, способные испугать любого, заглянувшего в эти страницы.

Но я больше не боюсь вас, уже не боюсь. Признаюсь, приступы мистического ужаса до сих пор живы во мне, но Аллах не оставил меня, вселив в мое сердце дух великого Саббаха. Этот человек, – он указал на Башаева, с горделивым видом замершего у его кресла, – этот посланец Всевышнего, раскрыл мне глаза, заставив поверить в предопределение, знаками судьбы пославшего мне волю моего Господа. О, как же это прозорливо и своевременно! Как тонко и возвышенно! Воля Аллаха долго добиралась ко мне, блуждая в лабиринтах тьмы и невежества, но все на свете имеет свой исток и исход. Коран гласит: «А кто всем сердцем устремится к Богу, направлен будет праведным путем». И я познал его мудрость в неожиданных открытиях и прозрениях, словно Божественные молнии, осенивших мой путь.

Я – потомок великого Саббаха, я послан в мир для воцарения истинной веры, и победа над тобой – последнее звено в цепи предначертанных мне деяний. Да, ты силен, ты непобедим, но долгие месяцы готовился я к этой встрече, защищая себя властью древних заклинаний. Они даровали мне силу и успех, и сегодня я растопчу твою непобедимость, я уничтожу ее, как грязного, омерзительного гада, посмевшего осквернить великий Храм веры. Я одержу победу, клянусь Аллахом! Великое царство ассасинов будет восстановлено, и я, я стану первым его шейхом!

Абдул-Гамид застыл со скрюченными в воздухе пальцами, и Ленского замутило от волн ненависти, исходящих от него.

– Мир не выиграть с помощью предательства.

Лицо Абдул-Гамида исказила гримаса презрения.

– И кого же я предаю? Уж не ваши ли гяурские правила?

– Вы предаете любовь, Абдул-Гамид.

На губах Абдул-Гамида уже заиграла язвительная улыбка, он уже приготовился излить на Ленского весь яд своего сарказма, как внезапно из глубины комнаты, оставленная и забытая там всеми, с криком к ним бросилась девушка. Башаев хотел остановить ее, но не успел, и она упала на колени перед столом. Ленский попытался подняться, но коварный комфорт кресла сковал движения, а девушка в мольбе уже простерла к нему руки:

– Ради Бога! Ради всего святого! Остановите это безумие, прошу вас!

Только спустя мгновение Ленский осознал, что слова были произнесены на чистом русском языке. Он снова попытался встать, но проклятое кресло повисло на нем якорем, намертво приковывая к полу.

Зато Абдул-Гамид оказался проворнее. Он бросился к девушке, поднял ее, заговорил с ней на незнакомом языке, торопливой скороговоркой произнося чудные, гортанные слова. Вновь воскрес образ трагического гусара, сладкая и фальшивая мелодия закружилась было по комнате, в вакууме мгновенной тишины раскачивая маятник лжи, но в тот же миг Кэти оттолкнула Абдул-Гамида, хлестко бросила в лицо ему что-то короткое и резкое, что-то страшное и непростительное. Абдул-Гамид отшатнулся, как от удара, опустился в кресло.

Он спрятал лицо в ладони, но зорко следивший за всем Башаев резко дернул его за плечо.

– Игра! – грозно проговорил он, бросив на стол колоду.

Померкло в полумраке золото эполет, растаяла змейка позументов, улетучился навсегда чудесный образ. Абдул-Гамид стал молча, пугающе монотонно тасовать карты. Глаза его отрешенно застыли, сковав в своих орбитах тусклые отражения свечей.

Сцена с девушкой произошла так стремительно, что Ленский с трудом заставил себя вернуться к игре.

Все плясало в голове, странные видения теснились перед его взором. Картины из прошлого чередовались с настоящим, хаотично сменяясь, мгновенными вспышками памяти отражаясь в картах, лениво, словно в замедленной съемке, кружащихся в пальцах Абдул-Гамида.

– Может быть, вы? – голос Абдул-Гамида вернул его в действительность.

Словно очнувшись ото сна, Ленский озирался, не узнавая мир вокруг себя, не в силах вспомнить кто он, зачем, для чего, почему здесь. Видения тихо таяли, возвращая пространству прежние очертания, в зыбкой бахроме искажений соткавшиеся колодой в руке Абдул-Гамида.

Ленский осторожно принял ее, незнакомую, загадочную, непомерно тяжелую сейчас. Это его судьба, судьба единственная, богоданная, неоспоримая. Судьба последняя и окончательная. Других уже не будет. Потому что, что бы ни случилось с ним дальше, больше никогда не возьмет он карты в руки. Никогда. И неважно, почему он принял такое решение. И неважно, что скажут или подумают другие. Если ему будет позволено, он обдумает это после. Пусть его обвинят в глупости, в трусости, даже в измене. Пусть. Ведь, он знает, что это не так, и это главное. Истина обязательно когда-нибудь поделится с ним сильными, бескомпромиссными своими откровениями, а теперь – все! Баста! Никто и ничто не заставит его изменить свое решение!

Ленский почувствовал, как огромная, непомерная тяжесть схлынула с плеч, отпуская на свободу мысли и чувства, почувствовал, как бессознательная, совсем детская улыбка раздвигает его губы навстречу растерянному взгляду Абдул-Гамида, и на долю секунды в нем вспыхнуло запоздалая досада игрока – шрам, оставленный в сознании десятилетиями риска и опасности. Но уже другое чувство, чувство покоя и безмятежности, спешило на помощь.

Неважно. Теперь почти все неважно. Все, кроме Павла и этой загадочной девушки, только что вверившей ему себя. И прощальную свою игру он посвящает ей, таинственной незнакомке, в эти непростые минуты дополнившей последним неизвестным и без того запутанное уравнение его жизни.

Так же медленно, как и его противник, Ленский принялся тасовать карты. Он словно перелистывал самого себя, памятью пальцев воскрешая узоры былых событий, вспоминая лица, имена, даты, вглядываясь в оставленные им когда-то, забытые в спешке желания, ошибки, надежды. Карты нежно шелестели в руках, вновь и вновь выстраиваясь в причудливые построения, тут же сменяющиеся другими, за ними – третьими. Взмах за взмахом, он перекраивал свою судьбу, судьбы близких и чужих, менял местами друзей и врагов, причины и следствия, прошлое и будущее, в бездумном хаосе разрушения истрепывая память, теряя счет времени, теряя в нем себя. Карусель событий вращалась перед ним, сливаясь в пестрый однообразный круг, но мысль, стремительная и внезапная, как бросок света, вдруг пронзила его, остановив безумное движение. Ведь, он больше не игрок, ему незачем хитрить и изворачиваться! Пусть все будет так, как должно быть. Так, как будет. Пусть все будет…

И снова чье-то невидимое присутствие, властное и чужое, заставило его поспешно поднять глаза. Словно видением из средневековья, бесстрастными масками качнулись перед ним лица присутствующих, будто пламенем аутодафе, озаренные бликами углей в камине. И только лицо Кэти выделялось среди них, живое, одухотворенное, трепещущее палитрой чувств. Губы ее что-то беззвучно шептали, в глазах застыл страх.

Абдул-Гамид молча срезал, и Ленский, одну за другой, выбросил ему две карты.

– Еще! – хрипло потребовал тот, снова принимая облик чудовища.

Ленский исполнил его требование и застыл, чувствуя, как изнемогает, вот-вот лопнет от напряжения натянутая где-то высоко-высоко прозрачная нить тишины. Секунды сочились беззвучной капелью, словно круги по воде, расталкивая по комнате флюиды беды.

– Себе! – коротко, рублено каркнул Абдул-Гамид.

Прижав карты к груди, тяжело поблескивая глазами, он затих.

Ленский почувствовал на себя взгляды окружающих, усмехнулся. Итак, ваш выход, синьор. Он вытащил первую карту. Тройка. Негусто. А что он хотел? Одной картой двадцать одно очко не наберешь!

Он тщетно пытался сосредоточиться, но что-то мешало ему. Мысли разлетались, как песок по ветру, и он чувствовал себя такой же песчинкой, подхваченной стихией и летевшей неизвестно куда, одинокой, безвестной, неприкаянной.

Второй картой оказалась семерка. Что? Судьба решила идти проторенным путем? Он всегда подозревал, что Александр Сергеевич был накоротке с потусторонним, однако, никак не ожидал, что их судьбы так перекликаются.

Итак, третья карта, она же решающая… Или уйдет он отсюда с девушкой, доверившей ему свою судьбу, или быть ему сожженным сегодня же в одном из крематориев Москвы.

Надежды на помощь извне – никакой, слишком долго он баловал начальство своей везучестью. Да и кто станет беспокоиться о шулере, на свой страх и риск решившимся на игру с маньяком?

Да-да, дружище Ленский. Если отбросить флер мистики и романтизма, именно за такого тебя и держат в управлении. За талантливого, удачливого, временами невероятно забавного и полезного, но, всего лишь – шулера. И нечего обманывать себя, нечего строить небесные замки, когда впору о душе подумать.

Шулер – что-то среднее между игровым автоматом, собутыльником и проституткой, его нельзя всерьез любить или ненавидеть, его можно только использовать. Иногда и не очень долго. И уж совсем точно никто не станет мстить за него, или раздувать международный скандал. Так, пошлют пару ищеек по следу, выяснят инвентарный номер печи, в которой он превратился в пепел, даже, может быть, если повезет, конечно – найдут урну с прахом, зароют ее на каком-нибудь заброшенном пустыре. Вот и все, sic transit…

Соберет всех начальство, объявит новость, предоставив фантазии каждого вдоволь погулять в жестких рамках официального протокола. Повесят на стену фото, всплакнет Наденька, пошепчутся коллеги. Может быть, помянут друзья, пошлют вдогонку пару-тройку теплых слов. Слава, конечно, не упустит случая, достанет из своих неистощимых запасов какую-нибудь поросшую мхом бутылочку, выпьет с Юркой его память. Слава… Вот с кем надо бы поговорить напоследок. Хотя бы, в глаза посмотреть. Впрочем, ерунда. Останется он жив – будет время наговорится, а нет – ну, что ж…

Интересно, а пули в этом пистолете тоже золотые? Если так, тогда ему еще и живот вспорют – вряд ли его могильщики упустят случай поживиться. Хорошо еще, что случится это уже после выстрела, хотя, в данной ситуации это довольно слабое утешение. Но уже сейчас ясно одно: если он проиграет, Павла они уж точно не тронут – он им живой нужнее, чем мертвый. Как свидетель. Лишь бы только он сам глупостей не наделал, а то вечно лезет на рожон…

– Ну, что же вы, маэстро? – глумливо улыбнулся Башаев.

Ну, и гадкий же голос у этого бандита! Сейчас решится, дано ли Ленскому узнать, откуда он взялся, этот Башаев, и почему вдруг из сотен и тысяч игроков на планете, он выбрал именно его. Сейчас…

Ленский потянул карту. Легкая, почти невесомая, она скользнула в его ладонь, уютно поместившись в ней. Он обвел комнату взглядом. Последний взгляд по эту сторону грани, отделяющей мир рационального от обители небытия. Скоро, совсем скоро он сможет узнать, в чем же он, этот непостижимый секрет гармонии. Или не узнать. А пока… А пока он, как следует, рассмотрит всех провожающих. Вряд ли еще когда-нибудь представится такая возможность.

Вот лицо его соперника, Абдул-Гамида, мерцающее в изменчивой дрожи его образа. На нем порочная, неутолимая жажда победы и всего, что она принесет – денег, власти, девушки. Как ни странно, с ним ясно все, ясно до самых последних мелочей. Сейчас он – почти хрестоматийный образ отрицательного героя, этакого царя Додона, жадного, глупого, старого. Вдобавок, еще и одураченного этим проходимцем Башаевым.

Башаев. С ним тоже все просто. Отвратительная маска убийцы и фанатика, не знающего жалости, неумолимого, впитавшего страсть к резне с молоком матери и первой услышанной песней. Кровь прилила к его лицу, губы что-то беззвучно шепчут. Понятно, ждет, не дождется, когда же можно будет убивать проклятого кафира. Ну, что ж, потерпи. Мистическая чушь, которой ты забил свои мозги, все равно не принесет тебе облегчения, постоянно требуя все новых и новых жертв. Впрочем, это твой выбор, и ты его достоин.

Павел. Десятки мыслей и чувств сменяются на этом простом, хорошем лице. Гнев, горечь, отвага, решимость, ненависть и страстное, всепоглощающее отчаяние. Поистине, этот вечер стал вечером открытий для тебя. А уж в такой ситуации ты, и вообще, впервые. Наверно, тебе все это даже кажется сном. Еще немного, ты не выдержишь, шагнешь ко мне и скажешь: «Да, ну их всех к бесу! Пойдемте отсюда, босс! Обещаю, что никогда больше не буду морочить вам голову разной ерундой…» Дружище! Милый, дорогой Павел, не стоит принимать все так близко к сердцу! Будет еще и на нашей улице праздник!

И последнее лицо… Прекрасное, чистое. Огромные, прозрачные глаза, мерцающие капли огня в них. Как зачарованные, они смотрят на него. Они ждут. Это не его судьба в последней карте. Это она, Кэти, ждет своего приговора, это ее будущее заключено сейчас в его руке, в несложном смысле нескольких слов, застрявших где-то в сумрачных лабиринтах времени.

Оно будто повернулось вспять, это плутовское, лукавое время, и Ленский снова чувствует себя мальчишкой, раскрашивающим безликие бланки карт своими чувствами, вот они бесконечной вереницей тянутся мимо, унося с собой частички души, исчезая с ними за призрачным горизонтом разума.

Но теперь все изменилось. Открылись тайные шлюзы, и мечта выскользнула из берегов рассудка, разлившись неудержимой лавиной по обе стороны экватора вечности. И вместо нежных тонов предчувствий и надежд, вместо робких оттенков грез и сомнений, холодная палитра воли, палитра покоя и совершенства опустилась на ткань бытия, в ослепительном свете надменных звезд отливая золотом победы.

И еще не перевернув карты, еще качаясь в заводи медлительных секунд, он уже видит, он уже знает ответ. Он читает его в мгновенной ретроспективе времени, в паутине событий, свившихся узлом этого вечера, в отблесках огня, волшебными искрами мерцающих в распахнутых навстречу ему глазах…

Его голос разорвал звенящую тишину, словно ножом разрубая ее гулкую, барабанную гладь.

– Туз червей, у меня двадцать одно.

Длинное, скользкое, гадкое, как червяк, ругательство вырвалось из глотки Башаева. Прыгнув к Абдул-Гамиду, он схватил его за шиворот, закричал:

– А у тебя сколько? Говори, сколько?

Мертвенно-бледный, с трясущимися губами, Абдул-Гамид выронил свои карты на стол. Не обращая внимания на них, на Башаева, прыгающими пальцами шарящего по столу, он вперил взгляд в девушку, беззвучно шевеля губами, протягивая к ней руки.

– Кэти! – не своим, низким и страшным, голосом закричал он. – Кэти!

– Девятнадцать! – Башаев отбросил карты на пол, снова длинно и непонятно выругался. Он стоял над Ленским, большой, тяжелый, потный.

– А у тебя… Дай свои карты!

Ленский откинулся в кресле, дерзко глядя на него снизу вверх. Он улыбался ему, молча, вызывающе. Он не мог видеть себя со стороны, но знал, что именно такой он сейчас.

Мысли сбились куда-то в сторону, пустыми скорлупками качаясь на волнах эйфории. Заезженной пластинкой крутилась в голове бессмысленная карусель, состоящая всего из одного слова: «…победа, победа, победа…».

Внезапно бессвязный речитатив сбился, сломанный Павлом, будто черт из табакерки, выпрыгнувшим откуда-то сбоку.

– Руки убери, козел! – он с такой силой отпихнул Башаева, что тот перелетел через стол и рухнул где-то за креслом Абдул-Гамида.

Оставленное, забытое, уснувшее время встрепенулось, снова побежало вперед, суматошно разбрасывая лузгу секунд, и, шаг за шагом, словно из тесного тоннеля, Ленский выбирался на свет. Реальность возвращалась к нему обрывками мыслей, нечеткими, словно размытыми на ветровом стекле изображениями, звуками, будто тени, догонявшими своих хозяев.

Звуки… Незримыми нитями опутали они пространство, скобами осязания скрепив сознание и реальность.

В глубине комнаты, в темной нише угла изрыгал злобные проклятия Башаев. Вверху, прямо над головой слышалось прерывистое дыхание Павла, вполголоса бормочущего какие-то угрозы. А это? Что это за звуки? Похоже на приглушенное, полузадушенное кваканье лягушки.

Ленский обернулся и увидел Абдул-Гамид, рыдающего в ногах у девушки.

– Кэти! Кэти!

Он прижимался к ее коленям, заглядывал в глаза, но девушка застыла бесстрастным изваянием, ни словом, ни взглядом не отвечая ему, словно не замечая недавнего своего возлюбленного и покровителя. Как завороженная, смотрела она в глаза Ленского, будто мостом, перекинутым от души к душе, пронизав взглядом толщу лет и расстояний, где-то далеко-далеко, за тысячи и миллионы жизней и миров, отыскав в океане Вселенной крохотный комочек его судьбы.

Теперь секунды бежали вереницей, толкая, опережая, подгоняя друг друга, словно торопясь облечь тканью событий каркас новоиспеченной фабулы, и легко, непринужденно, будто перенеся в явь волшебную мистерию взгляда, девушка шагнула к Ленскому, замыкая прихотливые траектории их судеб, навсегда обрывая нить, ведущую в глупое, бестолковое прошлое.

Словно зверь, в пылу битвы пораженный в самое сердце, Абдул-Гамид исторг душераздирающий вопль. Он потрясал руками над головой, кричал что-то нечленораздельное, мешая в сумбуре языков слова, давясь, захлебываясь ими, будто камни, бросая их вслед той, что еще совсем недавно любимой игрушкой услаждала его взор и тщеславие. Будто ребенок, он требовал ее назад, посылая вдогонку ей свой крик, и крик этот раненой птицей метался в пространстве, отражаясь в безжизненных колодцах стен, блуждая в изменчивых лабиринтах яви, постепенно слабея, затихая, оседая на дне времени бесполезными головешками чувств…

Кэти не остановилась, даже не обернулась, недоступная в своей отрешенности, она шла к Ленскому, унося с собой последние остатки надежд недавнего суженого.

Абдул-Гамид замолчал. Несколько мгновений он смотрел в спину девушке, шепча посиневшими губами невнятные слова. Неожиданно какая-то мысль, дикая и страшная, метнулась в его глазах, и, бросившись к столу, схватив забытый всеми пистолет, с лицом, искаженным болью и яростью, он закричал:

– Я убью тебя! Вернись!

Павел прыгнул вперед, закрывая Ленского собой, но еще раньше тот успел рвануть девушку за руку и спрятать ее у себя за спиной. Волна ее страха обожгла его, и снова, как когда-то в далекой юности, закружилась в полете схватки голова, наполняя сердце куражом силы и победительности. Все, господа убийцы, ваше время истекло!

– Босс, кажется, мы здорово влипли, – негромкий голос Павла, словно специально обесцвеченный для конспирации, мягко прошелестел рядом. – Теперь совсем неясно, кто здесь ху…