Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

И дальше все будет только усугубляться, только – по нарастающей, так что, нам надо, во что бы то ни стало, город покинуть сегодня же. Тот маршрут, которым мы планировали уйти с Львом Борисовичем, в этих условиях не годится, а потому думай, Женя, как нам улизнуть отсюда. Кстати, – Слава покосился на Ленского, – сохрани Бог звонить или показываться домой или к родителям – моментально возьмут. Через пару часов у них весь город под колпаком будет.

Где-то далеко невесомым миражом, светлым пятнышком мелькнула надежда, мелькнула и пропала, будто стертая ластиком яви. И это все? Ленский улыбнулся, покачал головой.

– Раз такое дело, может быть, мне и скрываться не надо? Тем более, если ты говоришь, что скоро здесь следственная бригада будет. Отсижусь денек-другой, потом пойду и сам сдамся. Ну, был, ну, участвовал… И что с того? Я же не при делах! А что тебе помогал – так я под угрозой жизни действовал. А тебе, ведь, это – все равно, ты к тому времени, вообще, из страны свалишь. Видеть я тебя видел, но лицо помню смутно, имя и фамилия мне неизвестны.

Так что, можешь не опасаться, сдать я тебя не смогу, даже, если и захочу очень. Просьбу Деда ты уже исполнил, думаю, он на тебя не в претензии.

Ленский говорил, и музыка слов будто усыпляла, завораживала его, притупляя боль, анестезируя отчаяние. А, может, все еще обойдется?

Слава как-то неуверенно, вскользь взглянул на него. На доли секунды лицо его изобразило неожиданное смятение, затем, будто испугавшись чего-то, он спрятал взгляд.

– Ох, и помурыжат тебя по СИЗО, не зарадуешься! – видно было, что он так и не решился сказать то, что хотел, и говорит сейчас первое, пришедшее на ум. Створки западни раскрылись, обнажив ряды зловещих, блеснувших матово прутьев.

– Ну, может, и придется посидеть, – из последних сил сохраняя самообладание, Ленский безразлично пожал плечами. Что же это за мука такая? Неожиданно, совсем некстати, в сознание залетели воспоминания о Лене, ждавшей его дома. Может, еще и получится сегодня встретиться, поговорить? – Но, ведь, выпустят, в конце концов!

Пространство клацнуло, защелкивая створки капкана…

– Вряд ли, – неожиданно сказал Слава. – Уже не выйти тебе оттуда, Женя. Не хотел я говорить тебе, но, видно, придется. Не судьба тебе остаться в этом городе, и в деле ты – по самые гланды.

Обезумевшим пламенем металось Солнце меж деревьев, словно раскаленной плазмой, каплями расплавленного света оставаясь на стволах. Негнущимися пальцами Ленский схватил ручку двери, опуская стекло, хватая ртом душный, горячий воздух.

– Объясни!

– Ты человека убил, Женя, – произнес его собеседник, и слова его вспыхнули строчкой приговора, впечатались в сознание.

– Что? – Ленский повернулся к Славе, пытаясь нащупать, словить его взгляд в беспорядочной кутерьме солнечных бликов, мельтешащих, пляшущих на его лице. Еще оставалась крохотная надежда, что Слава пошутил, что он, Ленский не расслышал его, еще была возможность…

– Того самого стрелка, который завалил Гришу и Деда.

Пространство подернулось сумерками, стало тускнеть, сгущаться ими, будто Солнце выдохлось, расплескало всю свою силу и неожиданно, средь бела дня, на землю опустилась ночь.

– Как?

– Ты же отстреливался, вот и цокнул его прямо в лоб… Я сам видел… Я удивился еще, вот, думаю, парень стреляет! Метров за сто, если не больше, прямо в лоб человеку попасть! И это еще притом, что ты его видеть не мог…

Ленский уже не слушал. Теперь все становилось понятным – и безотчетная подавленность, и прорехи в Славиной истории, и даже, сладострастная дрожь на левой руке. Мир перевернулся в его глазах. Он – убийца! Он убил человека, и тот лежит сейчас там, в лесу, смотрит мертвыми глазами в небо, вечное, бездонное, колышущее прямые, как стрелы, вершины сосен…

Он вспомнил Льва Борисовича, точно так же устремившего ввысь навсегда ослепшие глаза, и спазм горячей тошноты скрутил живот. Все мысли его, все чувства слились в одну бесконечную линию, словно траекторию души, развернутую небесным осциллографом.

Смерть прошла рядом, шурша тяжелыми юбками, кокетливо приподняв вуаль над шляпкой, магией влекущей неизвестности предлагая заглянуть в свои глаза. Мгновенно задохнувшись, захлебнувшись липкой обреченностью, словно прыгнув в ледяную воду, Ленский почувствовал, как тусклой рябью подернулось сознание, как против воли, будто заговоренные, глазные яблоки его начали свое движение навстречу судьбе.

Откуда-то издалека прилетел колокольчиком звонкий девичий смех, замер и в несколько мгновений рухнул на две октавы, свинцовым колоколом отозвавшись в сердце. Бездна навалилась дурно, внезапно, одним движением лишив пространства, света, дыхания, на крохотный, неразличимый в потоке времени миг задержав душу над жуткой пропастью, легонько, словно гусиное перышко, оттолкнув прочь…

Сквозь муть и туман слабости до него донесся ровный, немного насмешливый голос Славы: – … Кроме того, Дед говорил, что ты способностями таинственными обладаешь, удачу приносишь. Так что, будешь со мной, пока не вырвемся отсюда. Потом – хоть на Луну, хоть к черту, хоть к дьяволу, а пока – рядом. А, вообще, у тебя теперь одна дорога – со мной… – Тогда здесь налево, – сказал Ленский, опуская стекло в окне еще ниже.

Глава 20

В этом месте сон делает скачок, предупредительно опуская несущественные детали. В следующем его кадре Слава и Ленский уже у Юрки Журова, куда, в конце концов, после конспиративной квартиры, после унизительной процедуры переодевания, торопливого, словно наперегонки, поглощения тушенки, после вороватой ходьбы, почти бега, по настороженным улицам города, привел их вечный инстинкт самосохранения.

По расчетам Славы на их след должны были выйти с минуты на минуту, если, вообще, люди Мороза уже не наблюдают за ними прямо здесь, сейчас, в полифонии перевоплощений приняв обличье дворника, случайного прохожего, просто бездельника, скучливо развалившегося на скамье. Близость опасности сводила с ума, и в своей горячечной, судорожной спешке, в своем стремлении спастись, сбросить с себя липкие щупальца смерти, они были похожи на горе-рыбаков, сначала пустивших по ветру золото жизни, а теперь лихорадочно швыряющих в копилку спасения медь прыжков с льдины на льдину.

Ленский чувствовал погоню отчетливо, почти физически, словно ежеминутно, ежесекундно осязал чье-то грубое, горячее прикосновение. Фантазия рисовала ему хмурые лица ее участников, короткие команды, десятки машин, разъезжающихся во все стороны. Остро, явственно он ощущал, как сжимается вокруг незримое кольцо, как пространство корчится в его жестокой, неумолимой петле.

События дня затаились где-то далеко, на самом дне сознания, сжавшись, онемев от ужаса, тяжкой ношей сковав мысли, притупив чувства, обесцветив реальность. Непреодолимый барьер упал между ним и остальным миром, скрыв за пеленой отчуждения все яркое и светлое, теплое и нежное, все, что когда-то радовало и утешало, гранью непоправимого разделив жизнь на «до» и «после». Теперь он – преступник, убийца, и вряд ли судьба сохранит его победы, вряд ли когда-нибудь снова будет милостива к нему. Нет, конечно, тоска и отчаяние еще не в полной мере завладели его рассудком – слишком резок был переход к кромешному мраку катастрофы, но уже неясные предчувствия томили грудь, расползаясь в сознании трещинами угрызений.

И все время, словно в чужую кожу, влезая в незнакомую, не по размеру одежду, царапая небо черствым хлебом, тайком, чуть ли не крадучись, пробираясь по вчера еще родным и приветливым улицам, он чувствовал себя чужаком, интервентом, каким-то непостижимым образом пробравшимся в тело Ленского, укравшим его душу, завладевшим его сознанием.

Страх, липкий, мерзкий, отвратительный страх лизал ему пятки, в одной невообразимой каше мешая мысли и чувства, осколками ощущений будоража и без того измученный разум. И он снова ждал, покорно, безнадежно ждал своей новой муки, и предстоящее наказание, словно возмездие будущего, словно его смутное, едва различимое эхо, наполняло сердце тяжестью неоплаченного греха.

Слава, напротив, внешне был холоден и собран, он, будто бы и не замечал, что происходит с его нечаянным компаньоном, твердым взглядом четко давая понять, что намерен выживать и даже в самом крайнем случае не допустит в своем окружении ни малейших признаков паники или слабости. Лишь матовая бледность лица, чересчур быстрые движения, слова, произнесенные слишком громко, слишком натянутый, будто вымученный, смех, выдавали его волнение.

И он, и Ленский метались по комнате, будто тени, будто призраки, в порыве лихорадочного возбуждения не замечая друг друга, накладываясь, пересекаясь, перехлестываясь в скользящих проекциях времени, а секунды осыпались прозрачными снежинками, своей медленной, неумолимой тяжестью, все ниже и ниже склоняя ветви стрелок…

Как солнце, как воздух, нужна была передышка, хотя бы, часа на два, на три, и Ленский молил Бога, чтобы Юрка оказался дома.

Бог смилостивился над ними, и дверь открылась после первого же звонка, будто хозяин, ожидая их визита, не покидал прихожей.

Юрка встретил их в своем излюбленном, стареньком халате, в тапочках на босу ногу, с таким безмятежным, доверчивым лицом, что на мгновение в ошалевшем от беспрестанной гонки сердце Ленского шевельнулось что-то похожее на жалость. Слишком уж домашним, слишком не соответствующим ситуации показался сейчас ему друг.

И в самом деле, разве могут существовать какие-то бандиты, погони, опасности, когда у тебя, где-то в глубине квартиры источает нежные ароматы чашка кофе, рядом лежит книжка, заботливо заложенная на нужной странице цветастой закладкой, а в голове тают обрывки еще совсем юного, чудесного сна. И, вообще, весь мир – блеф, не более чем мираж, чья-то неудачная мистификация, которая немедленно исчезнет, стоит только, как следует, встряхнуть головой, досчитать до десяти или ущипнуть себя за локоть.

Впрочем, Юркино благодушие исчезло без следа, стоило только Ленскому и Славе перешагнуть порог. Судорожная нервозность, показная беспечность, чересчур сильный блеск глаз лишь предваряли жаркий шлейф опасности, словно хвостом кометы, тянущийся вслед незваным гостям.

Расслабленный, абсолютно не готовый к чему-то подобному, Журов замер, будто столкнувшись с привидением. Словно утренний туман, таяли в его глазах добродушие и мечтательность, сквозь запоздалые фильтры осторожности наполняясь тревогой и настороженностью. Слабели, угасая фонтаны надежды, и вожделенная чашка кофе, остывая, испустила где-то далеко свой тихий, ароматный вздох.

Ау, где ты, ленивый, благополучный, вальяжно-победительный Ленский, в каких краях затерялись твои следы?

Однажды приняв его таким, запечатлев в качестве первоосновы, уже не мысля себе никакого другого Ленского, сейчас Журов был буквально раздавлен обликом друга, страшной ипостасью выглянувшим из-под привычной маски, а угрюмая, недоверчивая напряженность Славы просто добила его, в первые минуты просто парализовав, лишив дара речи.

И уже ничего не могло спасти его тихое, уютное отшельничество, даже сон, теплым облаком свившийся в сердце, даже кофе, даже книжка и сакральная броня домашнего халата.

Сколько раз Ленский задавался вопросом: а как примет Юрка его настоящего? Ленского скрытного, мятущегося, противоречивого, полного сомнений и тревог? Ленского слабого, лживого, трусливого, коварного и жестокого? Ну, нельзя же до бесконечности скрывать правду о себе под маской акулы бизнеса, непрошибаемого оптимиста, этакого захандрившего бонвивана, из скуки решившего принять участие в загадочном эксперименте!

Не однажды хотел он открыться, развернуть перед Журовым изнанку души, но каждый раз что-то заставляло сдерживаться, прятать, рассовывать по полкам приготовленные уже откровения. И вот теперь, без всякой подготовки он предстал перед ним нагишом, во всей красе своего падения, во всех красках своего скоропостижного апокалипсиса.

В полумраке лестничной клетки ему показалось, что глаза Юрки наполняются ужасом, брезгливостью, будто тот увидел нечто в высшей степени омерзительное, и в первый момент даже хотел повернуть обратно, ужаснувшись силе его отвращения, но чуткий, все подмечающий страх тут же сжал сердце своими ледяными пальцами, и, спрятав глаза, весь сжимаясь от презрения к себе, он вошел. Вслед за ним зашел Слава, втащив и свою долю беды, и Юрка онемел в мгновенном оцепенении, оглушенный обрушившейся на него тяжестью.

И вошедшие, и хозяин замерли в зеркальной прихожей, будто пытаясь затеряться в ее пыльных отражениях, будто боясь выйти на свет из убежищ притворства.

Ленский смотрел на Юрку, словно сканируя его насквозь, словно стремясь прочитать все его мысли и чувства, в нехитрых лабиринтах знакомого сердца предугадывая ответы своим незаданным вопросам, ответы ясные, четкие, предсказуемые.

Что ж, дружище, конечно, ты прав. Я – совсем не тот, кто тебе нужен. Наверно, не стоило даже и начинать что-то со мной, но, что уж сейчас поделаешь. Лучше поздно, чем никогда. А, впрочем, не так уж и поздно – всего-то прошло каких-то несколько месяцев. Срок мизерный по сравнению с масштабами Вселенной. Тебе вполне по силам начать с кем-нибудь другим, более прогнозируемым, адекватным. А на меня – наплюй, выбрось из головы! Будто и не было меня вовсе. Да и вряд ли я тебя еще когда-нибудь побеспокою. Уж если и повезет мне выбраться сегодня из Города, вряд ли в ближайшее время вернусь я обратно, ну, а если не повезет – так и подавно. И, все-таки, жаль, жаль, что все так глупо получилось, совсем не таким видел я свое будущее.

Ленский почувствовал, как горячий комок подкатил к горлу и прикрыл глаза, пряча предательский блеск. Он чувствовал себя бесконечно старым, уставшим, истрепанным, каким-то ископаемым, почти мертвецом, по чистой случайности оставленным зазевавшейся судьбой на поверхности земли.

Он поднял взгляд и в глянцевом полумраке отыскал Юркины глаза. Странно, но в них не было, ни брезгливости, ни отвращения, лишь живое, острое любопытство, лишь внимание, приправленное легкой мутью недоверия. И, хоть, взгляд и продлился недолго, какие-то доли секунды, он успел рассмотреть в этих близоруких, чертовски умных глазах, тревогу, тревогу и участие, пленниками этикета притаившимися глубоко-глубоко, на самом дне их бездонного колодца.

Будто луч Солнца, ворвалось в полумрак разума неожиданное прозрение, и он понял, ясно, отчетливо, может быть, уже слишком поздно, что успел привыкнуть к этому человеку, успел привязаться, и, наверно, даже успел по-настоящему подружиться с ним.

Только сейчас, только здесь, в этой слишком большой, слишком пустой, слишком одинокой квартире, к нему пришло понимание, как страшно, как непоправимо было то, что едва не произошло с ним сегодня.

Пространство вновь качнулось, поплыло, ломая преграды и барьеры, словно игрушечные, разрушая бастионы апломба и ханжества, и все предостережения, все сомнения и опасения, вешками бдительности расставленные в сознании, растворились в горячей волне благодарности к другу, сумевшему, может быть, в последние часы жизни разжечь в нем искру надежды.

Ленский отмахнулся от застывшего немым укором Славы, прошел в гостиную, сел в кресло, закрыв лицо ладонями. Будь, что будет! Сейчас он был абсолютно уверен в том, что больше не властен над собой, что не распоряжается больше своими мыслями, чувствами, даже телом. Кто-то другой, невидимый и всемогущий принимает за него решения, и, этот кто-то хочет, чтобы Юрка знал все.

Странно, но, наверно, власть этого некто распространялась и на окружающих, потому что, ни слова не говоря, Слава коротко вздохнул, сел в соседнее кресло, жестом вежливости предложенное Журовым, и стал рассказывать.

Он сидел, уперев руки в колени, сразу сделавшись похожим на громадного паука, затаившегося в западне, и голос его, сухой, ровный, немного монотонный, казался пряжей, размеренно свивающейся кольцами паутины. Он говорил кратко, цельно, опуская ненужные мелочи, и, будто посторонний, будто чужой и случайный человек, Ленский слушал историю приключений какого-то незнакомца, носящего его имя, невольно сопереживая ему, проникаясь сочувствием к невероятным испытаниям, выпавшим на его долю.

Но вот, голос Славы налился тяжестью, алым пожарищем замаячила впереди развязка, и, предвосхищая ее, уловкой коварного лицемерия предугадывая страшную правду, Ленский сжался, словно приговора суда, ожидая позора своего имярека.

Вот уже нить рассказа вьется вокруг финальной сцены, вот уже подобралась к последним минутам мучительной эпопеи, вот уже вовсю разматывается узлами тайн, и вдруг, неожиданно вильнув, тянется дальше, затихая где-то за горизонтом яви. Это все? А где же?..

Ленский поднял глаза, встретил спокойный, немного грустный, какой-то отрешенный взгляд Славы. Почему он не рассказал? Жалость? Тонкий расчет? Благородство?

– Блеск! – Юра слабо, чуть заметно шевельнулся в своем кресле, неловко расплескав давно остывший кофе, и нельзя было понять, чего больше в его голосе: страха или недоверия. – Никогда не думал, что такое возможно в действительности. И что будете делать теперь?

– Бежать, – за двоих, коротко ответил Слава. – И здесь мы для того, чтобы придумать – как. Времени у нас немного, его, по сути, уже нет, и многие возможные пути для нас – отрезаны.

– Какие, например? – блеснул очками Юра. Пока недоверие одерживало верх.

– Аэропорт, железнодорожный транспорт, автобус, попутка.

– А попутка почему?

На лице Славы впервые с момента возвращения в город появилось что-то похожее на улыбку, впрочем, довольно язвительную.

– Чтобы в нее попасть, надо, как минимум, добраться до окраины, а это уже риск. И потом, что, стоять на трассе и голосовать? Ничто так не привлекает внимания, как одинокий человек на обочине, а в наших розысках наверняка будут принимать участие гаишники, так что…

Журов скептически прищурился. Он уже вполне оправился от первого потрясения, все больше походил на себя прежнего – ироничного и остроумного.

– Да, вряд ли они так быстро начнут реагировать, – с сомнением протянул он, – времени еще совсем немного прошло.

Смесь ощущений, быстротечных, противоречивых, охватила Ленского. В голосе друга совершенно определенно чувствовалась слабина, но, чем отчетливее она чувствовалась, тем сильнее ему хотелось принять его сторону. И в самом деле – вряд ли. Он посмотрел на Славу: ну, ведь, так?

Слава упрямо наклонил голову.

– Это – риск, – голос его окреп, зазвенел металлом, – идти на него сознательно – безумие. И насчет времени – заблуждение. Я уверен, что нас уже хватились и сейчас вовсю ищут в аэропорту и на вокзалах. Следующим шагом будет организация розыска на других видах транспорта, в гостиницах, ночлежках и так далее. Параллельно будут отрабатываться и другие места возможного появления, так что, весьма вероятно, что очень скоро наши преследователи доберутся и до этого, с позволения сказать, гнездышка. Поэтому нужно свалить отсюда раньше, чем они сообразят поставить здесь пост наблюдения. Очень не хотелось бы попасться, как желторотые птенцы, а заодно еще и подставить нашего многоуважаемого хозяина. – он иронично улыбнулся побледневшему Журову.

Ленский слушал его, и волны беспокойства, нервной, неутоленной тревоги, судорожной дрожью сжимали сердце. Страшно хотелось заглянуть в глаза Юрке, увидеть в них свой приговор, но стыд, тяжелый, горячий, приковал взгляд к рисунку паркета, еще одной каплей трусости скатившись в чашу его страха. Да Юрка и сам, кажется, избегает смотреть на него, что, в принципе, вполне ожидаемо и объяснимо. Что ж, поделом.

И, все-таки, ему было не по себе, слишком он привык быть развязным и бесцеремонным, в отношениях со всеми с первых же минут брать инициативу в свои руки, задавать ритм и темп последующим отношениям. А что с ним теперь? Что произошло?

Волнение Юрки слабой волной разлилось по комнате, и голос Славы тут же стал бархатным, мягко блеснуло в полумраке серебро паутины.

– Ну-ну, приятель, расслабьтесь. Я моделирую ситуацию, исходя из предпосылки, что розыски ведут профессионалы, а мое, пусть даже поверхностное, знакомство с местным воровским сообществом, говорит об обратном. Кроме того, не стоит забывать об их несогласованности и разобщенности – вряд ли им удастся так быстро скоординировать свои действия. Конечно, в милиции, наверняка, есть толковые специалисты, однако, на то, чтобы задействовать их в своих целях Морозу тоже понадобится какое-то время, так что, час-другой форы у нас есть…

Пространство чуть заметно дрогнуло, плавно уплывая на мягких полозьях усталости, пелена дремы заволокла строптивую вязь мыслей. Что? Час-другой? Час-другой – это хорошо. Можно поспать, вздремнуть. Хотя бы, немножко, только на чуть-чуть окунуться в прозрачный дурман сна, окунуться – и сразу обратно. Окунуться…

Обрывками яви мелькнули перед глазами неясные тени, остановились знакомыми силуэтами, словно ярким фломастером, схваченные тугой бахромой света. Что это? Снова?

В плену вязкого забытья Ленский вновь видит Гусеницу, застывшего в нерешительной позе, видит Славу, наведшего на него пистолет, видит, как жестокая улыбка топорщит его губы, как в гримасе холодного оскала сузились щелочками его глаза. Он хочет остановить это безумие, хочет крикнуть, что все уже закончилось, осталось зарубками на бесстрастной шкале прошлого, но вдруг понимает, что никто здесь не слышит его, что сон этот – продолжение его детских кошмаров, далеких, забытых, ушедших, казалось, навсегда, а сейчас зачем-то вернувшихся, настигших его тенью своей безысходности.

И он сжимается в пароксизме отчаяния, из последних сил пытаясь докричаться, хоть, до кого-нибудь, но ухмылка на лице Славы каменеет внезапно, страшным оскалом смерти врезаясь в гранит времени, указательный палец жмет на спусковой крючок, и Ленский видит пулю, в клубах пороховых газов вылетевшую из дула. Он видит, как, словно в замедленной съемке, продираясь сквозь тугой, прозрачный войлок, пуля летит к нему, видит брызги искр, завихрения возмущенного воздуха, и спазм страха, спазм смертельной тоски сдавливает сердце. Мозг взрывается мыслями, разбрасывая их обрывками бессвязного смысла, осколками боли и гнева. Слава хочет убить его? Но он не Гусеница, он – Ленский! Он – другой и его нельзя, невозможно убивать! Он пытается объяснить это кому-то, но вдруг понимает, что кричит в пустоту, что все – не так, что он – никакой не Ленский, а самый настоящий Юрка Гусеница, и все его попытки обмануть судьбу – тщетны и смехотворны.

Сознание плавится в тигле экзистенциального катаклизма, словно языками пламени, объятое проекциями чужой, незнакомой и враждебной жизни. Они шныряют в голове скользкими, суетливыми тенями, и разум немеет, охваченный отвращением и гадливостью, и муки бессилия вырываются наружу несвязным, едва слышным шепотом. Шепот множится, нарастает, обретая силу крика, превращаясь в заклинание. Он – не Юрка! Этого не может быть! Нет! Не-е-ет!

А пуля все ближе, ближе, она летит прямо ему в грудь, и Ленский уже ощущает ее горький, солоноватый вкус, уже чувствует сердцем ее страшную тяжесть. Не-е-ет!

Сумерки забытья неожиданно рванулись металлическим скрежетом, распахиваясь окном дневного света, вязью ровного, знакомого голоса.

– …Но, и все равно, я бы не стал расслабляться, потому что, существует еще такие вещи, как невезение, случайность, неосторожность, наконец. На вашем месте, фельдмаршал, я бы не строил иллюзий относительно вашей удачливости. Как бы она не изменила вам в самый неподходящий момент.

Фельдмаршал? Это он кому?

Неожиданно Ленский почувствовал на себе взгляд, тяжелый, в упор, будто на него уставился готовый к броску удав. Усилием воли он очнулся, стряхнул морок сновидения, увидев перед собой острые, чуть насмешливые глаза Славы. Взгляд продлился еще несколько мгновений, потом растаял, оцарапав напоследок острием иронии. Фельдмаршал – это он, Ленский?

Слава встал, прошелся по комнате, снова сел.

– Короче, формулирую задачу: нам надо покинуть этот город, покинуть, как можно скорее и незаметнее. Итак, я вас слушаю. Можно предлагать любые, даже самые невероятные версии. Есть какие-нибудь идеи?

Журов оживился, будто только и ожидал этих слов.

– Слушайте, – Ленский почувствовал на себе его взгляд, но так и не поднял глаз, – а если вам заказать такси в другой город, и уехать уже оттуда? А что? Например, до Минска…

– Такси тоже исключено, – раздраженно оборвал его Слава, – именно среди таксистов в первую очередь будут проведены разъяснительные беседы. А, черт! – он ударил кулаком по столу. – Кто, кто же знал, что все так закончится?!

Юрка не сдавался. На мгновение Ленскому даже показалось, что он слышит, как в пылу мозгового штурма потрескивают клеммы электрических контактов в его голове.

– А, может быть, вам теперь лучше здесь переждать, пока все уляжется? А потом потихоньку и уедете как-нибудь. Может, что и подвернется? Я в газете читал, что где-то преступники так и поступили – они отсиживались буквально напротив места преступления и…

– И чем закончилось? – Слава со вздохом откинулся на спинку, сложил руки на груди. – Откуда вам это стало известно?

Журов растерянно улыбнулся.

– Их поймали, – он снял очки, стал протирать их полой халата, – но это было чистой случайностью. Просто они…

– А почему в нашем случае должно быть иначе? – Слава саркастически посмотрел на Журова. – Поймите, время работает против нас. Каждый час, каждая минута отрезают нас от пути спасения. Вы читали про Алису в стране чудес? Там время – такое же действующее лицо в происходящих событиях, и все участники стараются переманить его на свою сторону. Кто переманит – тот и победил. Так вот, пока что оно работает против нас, работает довольно эффективно, и нет никаких, я повторяю, никаких предпосылок, чтобы эта ситуация как-то изменилась.

– Но ты же профи! – Журов раздраженно стукнул кулаком по подлокотнику. – Ты же все это затеял, втянул нас в это, а теперь у нас же просишь совета! Ты ничего не путаешь?

– Да, я прошу совета, – в голосе Славы неожиданно зазвучали нотки оправдания, – но только лишь потому, что решил спасать твоего друга! Если бы не это, я давно ушел один! Меня бы здесь уже не было!

Нас? Спасать? Друга?

Ленский слушал их, словно издалека, сквозь пелену вязкого, неторопливого тумана. Ему так и не удавалось сбросить с себя путы своего оцепенения, но, ни следы прошлого, ни тревоги будущего больше не беспокоили его, отодвинутые каким-то новым, никогда прежде не испытанным чувством. Горечь потери, раскаяние, отчаяние совершенно непостижимым образом сливались в нем с восторгом, упоением жизнью, где-то позади, за кулисами сознания, мерцая отблесками восхищения и благодарности.

Неожиданно захотелось радоваться, плакать, захотелось петь и смеяться, безраздельно отдавшись этим ни с чем не сравнимым мгновениям, словно ерунду, словно какую-нибудь мелочь, доверив им суденышко своей судьбы. Захотелось совершить подвиг или, хотя бы, просто поступок, воткнув яркий вымпел безрассудства на каком-нибудь перекрестке широт и параллелей, одним махом поправ все свои горести, все тяготы и лишения, в порыве великодушия возведя их в ранг совершенства, в степень недосягаемого и непостижимого абсолюта.

Волны признательности этим двоим, спорящим сейчас из-за него, из-за необходимости обеспечить ему возможность и дальше дышать, чувствовать, мыслить, захлестывали обжигающей лавой. Ведь, Слава, этот злой, коварный, жестокий Слава – он почему-то спас его, спас, рискуя собственной жизнью, он спасает его и сейчас. И Юрка, милый, добрый Юрка – тоже спасает, даже не задумываясь, даже не отдавая себе отчета, в жадном стремлении сохранить его жизнь, забывая о своей собственной.

Наверно, он уже простил его? Да нет, он даже и не собирался обижаться! Разве можно обидеться на доброту и чуткость, разве можно упрекать друга за излишнюю мягкость и ранимость? Друга? Так что же, они, Юрка, этот Слава, они – его друзья?

Откуда-то надвинулась холодная муть, ледяными пальцами сжала сердце. Да нет же, друзья – это те, которые… Которые… Кто же они? Мозг беспомощно вращал жернова мыслей, словно вату, выбрасывая ошметки каких-то воспоминаний, переживаний, сомнений.

Так кто же они такие, друзья? И что такое – дружба? А, впрочем, какая разница? Так, особое переплетение чувств, крепче остальных удерживающее вместе души двоих, запутавшихся в его силках, петля, не позволяющая подняться над скукой и серостью, воспарить над монотонной суетой жизни. Потому что, чувства – всего лишь балласт, тяжкий, обременительный, и чем они сильнее и крепче, тем тяжелей и обременительней их связи.

И поэтому периодически, как можно чаще, нужно рвать их, рвать без сожаления, не дожидаясь, пока они пустят в тебя корни, всеми коготками, всеми фибрами впиваясь в твою душу. Нужно освобождать себя от них, будто в детской игре, молниеносным движением разжимая пальцы, держащие один конец натянутой до предела резинки. Кто раньше разожмет – тот и победил, тому – и приз, а проигравшему достается лишь ожог удара, лишь растерянность, лишь горький вкус поражения.

И теперь, когда у него в руках судьбы этих двоих, доверчиво связавших себя с ним минутами общей опасности, у него только один выход – предать их. Предать, чтобы уцелеть самому, еще раз слившись в гармонии покорности с волнами вечности, крохотной пылинкой, послушной, абсолютной в своей предсказуемости частицей замерев в ее исполинской спирали. Потому что, в мире, построенном на лжи, на ее необходимости и неизбежности, надо предавать, надо как можно чаще тасовать колоду, избавляясь от ненужного хлама связей, энтропией равнодушия утверждая собственное право на выживание. Это и есть подлинная суть жизни и счастья, отличительный признак любой формы свободы.

Мысль заметалась суетливой тенью, рыская в закоулках разума. Выбраться, под любым предлогом выбраться наружу, связаться с Морозом, объяснить ему, что к чему. Все-таки, Мороз – не тупой, кровожадный убийца. Он – больше бизнесмен, чем бандит, и не станет рубить сгоряча, особенно, если дело обещает выгоду. Надо только спокойно, доходчиво растолковать ему все, и спасение – в кармане.

Внезапный, резкий, словно удар хлыста, импульс ожег сознание. Женька, Женька, ты что? Ты что творишь? Что делаешь? Хочешь продать друзей, тех, кого жизнь, наконец, послала тебе на крутом вираже, тех, кто выбран тебе небом, тех, дороже кого быть не может? Нет! Нет! Ты не сможешь!

Ленский сжал виски ладонями, будто выдавливая проклятый голос из головы. Там, за ним виделась ему пустота, желтая, неподвижная пустыня, словно высохшим кустарником, окутанная увядшей паутиной остановившегося времени, крошащаяся под ледяным ветром потухшего Солнца. Это то, что ждет его в конце пути, пути, по которому зовет его совесть, это то, что люди называют смерть.