Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Однако, все это пока – вилами по воде. И вопросы эти актуальны лишь в одном случае – в случае измены. А, если это не так? Если все это – плод его разгулявшейся фантазии? Черт, попадет же он тогда в историю! Гришка из-за мелочи в бутылку лезет, а тут такое…

Но тут же сомнения с новой силой вспыхнули в его сердце. К черту всех! Здесь вопрос жизни и смерти! Он должен приехать к Борисовичу, или чистым, или, вообще, не приезжать! Последнее, кстати, годится и для того варианта, при котором преследователи уже знают, где он скрывается.

Итак, что делать? Ленский прикинул в уме все «за» и «против». Отъехали они от города уже километров пятнадцать, значит, на все про все у него – не более десяти минут. И существует только один способ ответить на все вопросы сразу!

– Гриш, а тебе не кажется, что этот козел белый нам на хвост сел? – Ленский постарался, чтобы голос его звучал, как можно безразличнее.

– Где? – Коссой бросил взгляд в зеркало заднего вида. – Этот? Да, нет, Ленский, тебе показалось… Ты всегда пугливый такой? – он захихикал, и этот его тоненький, визгливый смех больно резанул по нервам.

«Занервничал. И смех фальшивый. И, все равно, не факт, еще не факт…»

Коссой, тем временем, как бы случайно, сохраняя на лице всю ту же мину снисходительной безмятежности, нажал на кнопку аварийной сигнализации. Нажал всего на пару секунд и тут же выключил. Все выглядело бы естественно и безобидно, если бы не вереница предыдущих событий, если бы не эхо тревоги, зловещим фоном заволокшее сознание. Слишком много случайностей, слишком много совпадений.

Как будто поднимая упавший под ноги злополучный атлас, Ленский покосился в боковое зеркало. Джип начал отставать, постепенно уменьшаясь, съеживаясь в абсолютно нейтральную белесую кляксу на горизонте.

Холодная ярость бросилась в голову. План созрел мгновенно, жестокий и решительный.

Глава 17

Ленский беспокойно заерзал в сиденье, пыхтя и скорчив жалостливую гримасу.

– Слушай, Гриш, останови на минутку, очень надо!

– Да ты охренел, что ли? – не ожидавший такого поворота Коссой ошалело выпучил глаза. – Только от города отъехали. Нам и ехать осталось – всего ничего!

Ничего, ничего, дружок, сожрешь и не такое. Придумывать что-нибудь другое – времени нет.

Ленский заерзал еще сильнее, утопая в волнах гадливости к самому себе.

– Так я с города и терплю, – умоляюще проговорил он, – мочи нет.

– Слушай. Ленский, – взорвался Гриша, – ты что, маленький? Сказано тебе – немного осталось!

Последняя фраза тяжким эхом отозвалась в ушах. «Немного осталось…» Вот это точно! Что ж, придется играть ва-банк. Только бы не переиграть!

– Ну, хорошо, сейчас нагажу прямо на твое сиденье, потом не обижайся!

Подействовало! Чертыхнувшись, Коссой свернул на обочину.

– Давай, только быстро, – процедил он, презрительно косясь в сторону Ленского.

– Сейчас-сейчас, я быстро, Гриш, – обрадовано забормотал он, вылезая из машины, краем глаза наблюдая, как вслед за ними притормозил, а затем, набирая скорость, промчался дальше большой белый джип.

Ленский спустился в низину, торопливо зашагал в сторону леса. Бросив взгляд на часы, он мысленно улыбнулся. Что ж, узнать предел терпения Гриши – небольшое развлечение, но на безрыбье…

Отойдя вглубь леса шагов на двадцать, он остановился, основательно, не торопясь, выбрал из сучьев под ногами один, поудобней и поувесистей, спрятался с ним за исполинским дубом.

Мысли скакали, суматошные, загнанные, запинаясь о тягучую канитель секунд. Очень не хотелось сейчас копаться в себе, снова окунаться в вязкую хлябь измученного сознания. Нет-нет, это не малодушие, не слабость, не отступление. Просто он устал, он страшно, нечеловечески устал, и этот его страх, и тревоги, и постоянное раскаяние – следствия этой усталости.

Но, ничего. Скоро все кончится, он разберется в себе, он вернется назад, поднимется к самому началу, туда, откуда крохотная песчинка лжи начала свой путь, словно снежный ком, разрастаясь злом, покрываясь панцирем фальши и предательства. Он разберется, обязательно разберется, только это будет потом, после, тогда, когда все закончится. А сейчас – нельзя, сейчас ему надо спасать себя, спасать Деда.

Терпение Гриши было под стать ему – мелкое, суетное, хлипкое. Не прошло и пяти минут, как послышался его визгливый голос.

– Ленский! Ленский, ты где?

Крики приближались, становились все громче, и Ленский приготовился. Время застыло, словно воришка, застигнутый врасплох, раскорячившись в смешной и нелепой позе, неуклюже балансируя на острой грани разоблачения, и Ленский отчетливо чувствовал его нервную, суматошную дрожь.

Гришка шел настороженно, чутко вслушиваясь в шорохи леса, словно по минному полю, ступая по мшистому дерну. Он уже что-то почувствовал, уже смутная тень тревоги плескалась у него в глазах, но слишком скор, слишком резок был для него переход от удачливой безмятежности к войне, слишком сильна была надежда на благоприятный исход.

В конце концов, ведь, есть план, такой замечательный, такой продуманный, почти уже сбывшийся, камнями призрачного фундамента скрепивший берега мечты. А эти смутные отголоски тревоги – блажь, ерунда, недоразумение. Ленский сейчас отыщется, обязательно отыщется, этот малохольный, бестолковый Ленский, и они продолжат путь, в конце которого его, Гришу, ждет заветный, долгожданный приз. Ну, где же он, этот придурок? Даром, что братва о нем такого высокого мнения!

– Ленский! Хорош шутить, выходи!

Ленский задержал дыхание, прильнул к морщинистой коре дуба, словно капли вечности, роняя удары пульса, весь окаменев в тесном скафандре ожидания.

– Ленский, ау!

Ленский дождался, пока Гришины глаза, блуждающие где-то в неопределенной дали, сфокусировались на нем, пока настороженная отрешенность в них взорвалась тревогой, в доли секунды преодолев расстояние от удивления до животного страха, и ударил его ребром ладони по шее.

– О-оп! – голова Гриши запрокинулась назад.

Натренированным движением перехватив воротник Гришиной тенниски, распластавшись в мгновенном срезе времени, Ленский упал на спину, увлекая противника за собой. Его жертва беспомощно забилась, пытаясь вырваться, но он перекрыл доступ воздуха в Гришкины легкие, несколько секунд держал его в таком состоянии, с жестокой радостью ощущая, как агонизирует в конвульсиях удушья Гришино тело. Вот оно метнулось в сторону, выгнулось дугой, словно рыба, выброшенная на берег, Ленский поднажал, и Гриша глухо захрипел, слабеющими пальцами продираясь к горлу, заставляя сердце вскипать свирепым восторгом.

Жаркая волна плеснулась в глазах кровавой рябью, вскипев в сознании кратером злобы, диким визгом разлившись в ушах. Мгновенная тьма обрушилась на него, взорвалась горячим шепотом, проникая до самых глубин разума, заставляя бешено колотиться сердце. «Убей его! Убей!»

Он попятился, хватаясь руками за воздух, пытаясь нащупать какую-нибудь опору, но темнота плыла у него перед глазами каруселью видений, словно кадрами документальной хроники, бесстрастной лентой бегущими перед глазами.

Вот Гришка разговаривает с Гусеницей, вот он презрительно ухмыляется, произнося глумливые, надменные слова. А вот его пальцы, воровато жмущие кнопку аварийной сигнализации, его глаза крупным планом, наглые, фальшивые, со спрятанной где-то далеко-далеко, на самом их глубоком дне, затаенной тенью превосходства. Словно музыкой тапера в немом кино, кадры перемежались волнами ненависти, волнами злобы и вражды.

«Убей! Он хотел убить тебя! Теперь – твоя очередь!»

Рассудок плавился страданием, тлел углями стыда и отвращения, и Ленскому безумно, до судорог, хотелось вырваться из этой гнетущей тесноты, хотелось вновь увидеть солнечный свет, набрать полную грудь сухого хвойного воздуха. Он метался, словно в бреду, будто молитву, шепча пересохшими губами какие-то бессвязные, невнятные слова.

«Убей же! Убей!»

Спасительным окном в свободу, вплыл в сознание изжеванный временем кадр, где Гришка, уходящий от него в смертельную глубину, иссиня бледный, с темной шапкой развевающихся в воде волос, протягивает ему руку.

Отчетливо, пронзительно ясно видит Ленский его глаза, уже темнеющие, наполняющиеся мутной влагой, и глыба безнадежного страдания наваливается на него. У него нет сил, свинцом налились руки и ноги, в легких совсем не осталось воздуха, но прощальный взгляд друга, его кисть, безвольной гроздью повисшая в прозрачном мареве глубины – словно немой укор, словно пожизненный, бессрочный приговор отчаяния.

У него есть всего лишь доли секунды, лишь слабенькая искра сознания, едва теплящаяся в угасающих навсегда глазах, и он хватает эту руку, рвет ее из последних сил, выпрастывая Гришино тело из ледяного мрака, словно в отражениях перевернутого пространства, жадно и неумолимо падая вниз, навстречу Солнцу…

Действительность возвращалась к Ленскому пением птиц, покалыванием хвои. Он открыл глаза. Солнечные зайчики прыгали по лицу, словно кусочки неба, вырезанные из него узорчатыми силуэтами листьев. Еще не до конца понимая, что произошло, Ленский разжал пальцы, столкнул с себя Гришку, почувствовав, как тяжело, судорожно встрепенулось его тело.

Медленно, будто дряхлый старик, он сел, прислонясь спиной к дубу, запрокинув голову к небу. Память оживала обрывками, по частям отдавая ткань воспоминаний.

Гриша лежал ничком, широко раскинув ноги, уткнув лицо в руки. Он уже вполне пришел в себя и дышал часто, прерывисто, словно стремясь надышаться впрок, то и дело крупно вздрагивая всем телом. Ненависть к нему, раздражение, жестокость испарились, как утренний туман, оставив место мрачной, муторной апатии.

Ленский заговорил медленно и отчетливо, чувствуя, как сознание понемногу наполняется брезгливой гадливостью к Гришке, к самому себе, к тем ролям, которые им приходиться играть.

– Слушай меня внимательно, недоносок, – он не мог видеть Гришиного лица, но чувствовал, как жадно ловит тот его слова, – я буду задавать тебе вопросы, ты будешь отвечать. Станешь врать – я сразу пойму и буду тебя душить, снова соврешь – буду душить еще. Если мне это надоест, я тебя попросту убью. Времени у меня нет, так что, дважды предупреждать не буду. Если понял, кивни.

Коссой сделал слабое движение головой, и Ленский шумно, чтобы он услышал, пошевелился.

– Первый вопрос, – он едва сдерживался, чтобы не заскулить от тоски. – На кого ты работаешь?

– Ленский, ты что, охренел? – Гришка отнял руки от лица, показывая красные, словно химическим карандашом, обведенные синими кругами глаза. – Я же…

Ленский сделал слабое движение рукой, и он мгновенно замолчал, снова уткнувшись в устланную хвоей траву.

Солнечные зайчики скакали по лицу, по рукам, и Ленский раскрыл ладонь, будто пытаясь словить один из них, замерший где-то в середине запястья. Он снова заговорил, внятно и правильно выговаривая слова, как человек, желающий убедиться, что его слышат и понимают.

– Гриша, ты жив до сих пор только потому, что когда-то мы дружили с тобой. – он чувствовал, как дрожит, ломается его голос, как усталость, вязкая, настойчивая, льдом безразличия сковывает сознание. – Только поэтому я и разговариваю с тобой сейчас. Любого другого я уже давно задушил бы.

Ленский помолчал, глядя, как зайчик, будто нехотя ползущий по его руке, остановился в нескольких сантиметрах от ладони. Гришка все так же лежал, уткнув голову в землю. «Думает? Сомневается?».

Он вздохнул.

– Ты – сука, Гриша, ты – предатель. Ты предал Деда, предал меня. Что бы ты сейчас не говорил, какие песни не пел. Остальное не имеет значения. Так что, давай, колись, пока я добрый. Кстати, я еще не решил, что с тобой делать.

Коссой едва заметно шевельнулся. Зайчик медленно, словно крадучись, то и дело срываясь ветерком в ветвях, полз в ладонь. Ленский не спускал с него глаз, будто каким-то невероятным чудом, завороженный его неверным движением.

«Если поймаю – отпущу на все четыре стороны. Узнаю, где Дед, и отпущу. Пусть идет к чертовой матери. Машину только заберу, а там – пусть судьба за нас решает…»

– Ты можешь мне верить, можешь не верить, дело твое. Только отмолчаться не получится. Через несколько минут друзья твои тебя хватятся, так что, торговаться я не буду, ты меня знаешь. Повторяю вопрос, Гриша. Считаю до двух. Раз…

Словно приняв его угрозы на свой счет, солнечный зайчик торопливо, даже как-то до обидного легко и просто, скользнул в открытую ладонь, и Ленский сжал ее, будто захлопывая ловушку, поднялся, разминая затекшие ноги. Где-то далеко в ветвях громко крикнула какая-то птица.

– Два…

Он шагнул к Грише, но тот быстро поднялся, неловко поджав под себя ноги, вскинув руки навстречу.

– Все! Все, Ленский, брейк! Все скажу!

Криво улыбаясь, Ленский подошел к нему, сел напротив.

– Говори.

Гришка расположился свободнее, исподлобья взглянул на него.

– Сразу бы так. Ну, что ты, Жека, в самом деле? На кого работаешь, предатель, считаю до двух… Ей-богу, тошно. Фильмов шпионских, что ли, насмотрелся? – он сплюнул в сторону. – Что ты хочешь знать? Давай, спрашивай… – его глаза блеснули хмурой насмешкой, и Ленский почувствовал приступ отчаяния. Неужели Гриша раскусил его?

Словно со стороны он увидел себя, в нелепой позе сидящего прямо на траве, увидел свое напряженное лицо, и снова едва не захлебнулся отвращением к самому себе. Действительно, кого он тут изображает? Джеймс Бонд из него – все равно, что балерина из коровы.

– Я же спрашивал уже.

Слова падали тяжелыми, неохотными булыжниками, вялые, предательски безразличные. Собственный голос казался ему блеклым, бесцветным, словно кто-то другой, посторонний и безразличный, произносил за него эти пустые, бездарные фразы.

Нет, так не пойдет! Надо собраться, напрячься, надо постараться, чтобы все выглядело натурально. Иначе, зачем, для чего весь этот цирк?

– На кого ты работаешь?

– А-а-а… На Кабана. – Коссой безмятежно смотрел ему прямо в глаза, смотрел так, будто бы и не признался только что в предательстве.

– Его тачка за нами едет?

– Да-а.

– Кабан знает, где Борисович прячется?

– Знает. – неожиданно губы Коссого раздвинулись в заискивающей улыбке. – Отпусти меня, Ленский, жить хочется!

Он не сводил с Ленского испытующего взгляда, постепенно наливающегося дерзостью и раздражением. Миг, еще один, и уже совсем другой, будто бы прежний, вновь вернувшийся из прошлого, Гришка, бросал ему высокомерные слова.

– И только не надо строить из себя целку! Ты, что ли, в жизни своей никого не предавал? Никогда не врал, не обманывал, обещания все выполнял? Ты, может быть, и карты никогда в руках не держал? А, ну да! Ты ж у нас аристократ, в белых одеждах по жизни идешь, замараться боишься! Ах, ах, мы птицы высокого полета, белоснежные лилии, все эти низменные грубости нам чужды. В нашем мире царят покой и чистота, в нем нет места дерьму и грязи.

А только брехня все это, брехня от начала до конца. И грош цена твоей чистоте, Ленский, и тебе вместе с ней!

Ну, да, конечно, я – бандюган, урка, уголовник, мной пугают детей, в приличные дома не приглашают. А ты – бизнесмен, налогоплательщик, уважаемый человек. А в чем между нами разница? Чем мои деньги от твоих отличаются?

Это только на первый взгляд мои кажутся ворованными, а твои и таких, как ты – честными и благородными, а копни поглубже – все одинаково. И живете вы, дружок, по самым, что ни есть, конкретным понятиям, и расхождения – только в деталях. У нас – стрелки, у вас – переговоры, у нас предъявы, у вас – суды, у нас общак, у вас – бюджет. И ручки свои марать вы не хотите, чистенькими хотите оставаться. Все-то у вас офисы, юристы, секретутки сисястые. Куда уж нам, работникам ножа и топора – в кровище и говнище круглосуточно! А ты плюхнул задницу в кресло, подмахнул бумажечку, и лаве само к тебе побежало!

Только откуда оно, лаве это? Не задумывался? Да от тех же работяг, которые потом своим его для тебя зарабатывают. И для меня, да, я не и не скрываюсь! И для меня тоже! Но я то, хотя бы, и не заливаю, и не притворяюсь чистеньким. А вот ты! Ты – тот же бандюган, только начитанный, образованный, слова умные говоришь. А суть одна – на шею кому-нибудь сесть!

Я бы, может быть, тоже хотел в офисах сидеть, девок за дойки таскать, да рылом не вышел. Книжек не читал, умных дядей не слушал. А, может, потому и не слушал, что туфту чувствовал? И законы все, и права личности, и свободы конституционные – пустышки, разводка для лохов. А на самом деле всем правят хитрость и сила, кто сможет перехитрить или осилить – тот и прав.

Слушай, Ленский, а, может, тебе в политики пойти? Там совсем масштабы другие, людей будешь народами кидать. Придумал закончик, внес поправочку – и все, ты – чемпион. Подумай!

Ленский слушал его молча, не перебивая. А что? Неплохо. Убрать жаргонные словечки, протащить сквозь сито редактуры, и чем не воровской манифест? Только прекращать все это надо, а еще немного, и чего доброго, этот трибун потребует компенсаций за причиненный моральный и материальный ущерб.

Он брезгливо поморщился, делая знак не в меру разошедшемуся Грише замолчать.

– Так, если Кабан знал, где Дед, чего ж он выжидал?

Коссой зло оскалился, сразу став похожим на какого-то мелкого, злобного хищника.

– Он киллера заказал, ждал его.

Киллер! Значит, все-таки, киллер…

– А Дед?

– А что Дед? – Гришка сплюнул, отвернулся. – Сидит себе, думает, что спрятался.

– А я вам зачем?

– Это ты у Борисыча спроси, он тебя вызвал.

Ленский закрыл глаза, собираясь с мыслями, пытаясь справиться с неожиданным оцепенением. Что это с ним? Его друг, его старший товарищ в опасности, а он тут раскисает в меланхолии! Надо торопиться, надо форсировать события, ведь, те, в джипе, могут что-то заподозрить, вернуться!

Но мысли эти глохли, застревая в густой пелене, со всех сторон окутавшей сознание. Где-то глубоко неслышно билось сердце, неспешно и лениво, словно загустевший сироп, толкая по жилам кровь. Будто сквозь вату, из другого мира, донесся до него вкрадчивый голос Коссого: – Ну, так что, отпустишь? Зла-то я тебе сделать еще не успел.

Траектории заблудившихся рассуждений вдруг вспыхнули в сознании разрядом тока, замкнувшись вопросом.

– А с Гусеницей ты зачем встречался?

Ленский скорее почувствовал, чем увидел, как обреченно помертвело тело Коссого, как липким потом покрылась его шея.

– Не слышу ответа! – он поднялся, склонился над Гришкой, пытаясь заглянуть в его растерянные, бегающие глаза.

Тот зашелся кашлем.

– Я и на Мороза работал тоже, – чуть слышно пробормотал он, словно от чего-то ужасного, понемногу отползая от Ленского.

Ленский закрыл лицо руками. Лицо Гришки, безжизненное, мертвенно-бледное, навсегда уходящее от него в толщу вечности, вновь возникло перед глазами.

– Что? – словно издалека он услышал свой голос, плавающий в волнах зловещей мути. – Что ты сказал?

Он перевернул Коссого лицом к себе, пытаясь поймать его блуждающий взгляд. Лицо того съежилось, словно печеное яблоко, стало похожим на бессмысленную маску, на которой зачем-то пустыми стекляшками болтаются, поблескивают пуговицы глаз. Рот его безобразно раскрылся в бесстыдном оскале, обнажившем желтоватые зубы, отвратительно розовый кончик языка, влажные десны.

Тонкой, неестественно высокой нотой сердце взлетело куда-то вверх, в самый зенит поднебесья, задохнувшись спазмом отчаянного пассажа, рухнуло вниз, глухо и отрывисто отсчитывая мгновения пустоты.

Наверно, он убил бы этого мерзкого человечка, если бы не пронзительный визг, рвущий на части слух, словно битым стеклом, заполонивший рассудок дикой, бешеной мукой.

– Не надо! Пожалуйста, не надо!

Внезапно крик стих, словно разбившись о непроницаемую преграду, будто эхо другого мира, затихая в сознании усталыми отражениями. Огненная муть схлынула, словно следами прибоя, врезавшись в действительность панорамой леса.

Ленский поднялся, отряхнул одежду. Коссой сидел молча, прижавшись спиной к дереву, очень прямой, очень бледный, с темными, провалившимися глазами. Ленский внимательно, даже придирчиво осматривал его, человека, только что признавшегося в двойном предательстве. Он пытался отыскать в душе ненависть, злобу, агрессию, хоть, что-нибудь, пусть даже, и очень отдаленно похожее на них, но все было напрасно.

Мелькнула вялая мысль о расправе над Гришкой, расправе, как о необходимой и обязательной процедуре душевной гигиены, но и она затихла, затерялась где-то в глубине сознания.

Вряд ли вид измочаленного, беспомощного тела вызовет, хоть, какие-нибудь чувства, кроме все той же холодной, усталой брезгливости. К тому же, если сразу не смог, сейчас не справишься и подавно.

Ленский сплюнул неожиданно ставшую горькой слюну.

– Вставай, сволочь, – он пнул Коссого ногой, – вставай, поехали. Можешь считать сегодняшний день вторым днем рождения.

Гриша с трудом встал на четвереньки и его тяжко вырвало.

Ленский поднял его за шиворот

– Давай, вставай, – он сам едва сдерживался, чтобы не стравить. – Ключи от машины где?

Коссой криво усмехнулся.

– Теперь уж точно убьете, да?

– Убьем, – пообещал ему Ленский, еще раз встряхивая. – Вставай, говорят!

Коссой бешено затряс головой, попятился.

– Я никуда не поеду! Я никуда не поеду! – голос его дрожал и прерывался, он был похож на безумца, в припадке сумасшествия выкрикивающего бессмысленные заклинания.

– Да вставай же ты! – Ленский попробовал поставить его на ноги.

– Не поеду я! – Коссой, как клещ, вцепился в землю, прижавшись к ней всем телом, так, точно хотел срастись с ней. – Не поеду!

Какое-то время Ленский безуспешно пытался оторвать его, раз за разом терпя неудачу, вынужденный выпускать ужом извивающегося Гришу, ставшего неожиданно грузным и тяжелым.

Что-то лепеча и причитая, поскуливая, точно наказанный щенок, Коссой кулем валился на траву, хватаясь за кусты, деревья, виртуозно используя малейшие неровности рельефа, и вскоре Ленский ослабел настолько, что без сил свалился рядом с ним, на веки вечные прокляв собственное слюнтяйство.

Зачем он тратит драгоценное время на совершенно бессмысленные, не оправданные ничем действия? Ведь, даже ребенку понятно, что лучше всего в этой ситуации от Гришки избавиться.

Избавиться? Убить?

Мысль сбилась, заюлила, в замешательстве нечаянного разоблачения предлагая окольные варианты. Ну, зачем же так сразу? Можно, например, связать, привязать к дереву, сунуть в багажник, наконец!

Но все эти мысли, словно снежинки, таяли, только лишь на мгновение соприкоснувшись с обжигающей тканью действительности.

Какое связать, какой багажник! Нечего притворяться перед самим собой! Гриша – фигура конченая, он ухитрился предать всех, с кем был связан. И еще неизвестно, как встретит известие об этом Лев Борисович.

При мысли об этом, холодок пробежал по сердцу. Убьет? Ленский никогда раньше не задумывался об этом, но, ведь, наверняка, в биографии Деда случались моменты, когда ему приходилось лишать людей жизни. Дед – убийца?

Он лежал на мшистой траве, раскинув руки, запрокинув голову, сквозь резные силуэты листвы глядя в бесконечное, недосягаемо высокое небо. В кронах сосен шумел ветерок, трава приятно пахла хвоей, летом, еще чем-то непередаваемым, невыразимо дорогим и прекрасным.

Вновь, как в детстве, сердце встрепенулось призраком надежды, безотчетным ожиданием чего-то безмерного и исключительного, и он замер, закрыв глаза, отрешившись от всего, пытаясь разгадать свое призрачное, ускользающее предчувствие.

Минуты таяли, бесследно исчезая в бездне вечности, блеклыми тенями мыслей кружась в опустошенном сознании.

Рядом прерывисто дыша, бессвязно подвывая, замер Гришка, дрожа всем телом, испуганно косясь на своего потенциального палача. Ленский повернул голову, встретился глазами с его диким, загнанным взглядом. И речи идти не может – оставить его здесь одного.

– Ладно, чего ты хочешь? – он сел, обхватив колени руками.

Коссой облизнул запекшиеся губы.

– Жить, – несмелая улыбка осветила его лицо.

Ленский пожал плечами, чувствуя острые ожоги стыда.

– Ну, я же тебя не убиваю. «Господи, прости меня! Сделай так, чтобы все обошлось!»

В глазах Коссого мелькнула тень полубезумной, выморочной хитрости. Словно ребенок, он погрозил Ленскому пальцем.

– Это здесь, сейчас, а приедем на место – тут вы с Дедом меня и мочканете.

Застыв на месте, словно застигнутый врасплох внезапным откровением, Ленский смотрел, как на его лице, сменяя друг друга, проносятся тени страха, надежды, коварства. И вновь сердце сжалось тупой болью, томительной мукой неизвестности.

Как можно более твердо и убедительно, он произнес:

– Само собой за Борисовича я решать не могу, но слово перед ним за тебя замолвлю.

«Господи, прости меня!»

Гришины глаза вспыхнули надеждой

– Обещаешь? Не обманешь?

Ленский приложил руку к груди.

– Обещаю, Гриша. Поднимайся, поехали…

Коссой еле шел, ноги его то и дело подкашивались, и Ленскому пришлось взять его под руку. Так и брели они эти несколько десятков метров, будто развеселая парочка, петляя между деревьями.

Перед выходом на шоссе Ленский оставил своего попутчика сидеть под деревом, а сам вышел оглядеть дорогу. В оба конца она была пуста, и ровностью своей, своей почти зеркальной прилизанностью почему-то показалась ему похожей на ремень, стянувший зеленую чащу соснового бора.

Но, самое главное, не было ни малейшего намека на белый джип.

Ленский облегченно вздохнул и вернулся за Коссым. Он помог ему встать, крепко перехватив под локоть, уже сделал несколько шагов, но тут же остановился. Остановился и Коссой, настороженно поблескивая глазами.

– Слушай, Гриша, – Ленский фамильярно подмигнул ему, – а из-за чего вся эта бодяга с Борисовичем?

Тот улыбнулся, осторожно, все еще боязливо, но уже чуть снисходительно, с едва заметной толикой покровительственности.

– Ну, ты что, Ленский, совсем? А общак?

– Да-а? – Ленский с недоверием воззрился на собеседника, с удивлением расслышав нотки высокомерия в его голосе. «Быстро же ты оклемался!» – И много там?

– Тебе хватит. – Коссой мрачно взглянул на него, пряча за спиной дрожащие руки.

Они подошли к машине. Ленский протянул руку ладонью вверх, насмешливо взглянул на Гришу. Тот, бледный, без кровинки в лице, в бессильной ненависти посверкивая глазами, так же молча положил в нее ключи.

Как ни в чем не бывало, Ленский открыл дверь, с видимым удовольствием забрался в водительское кресло. Он не мог объяснить, почему, но сейчас ему вновь хотелось помучить Коссого. Ничего-ничего, ему полезно, в следующий раз дважды подумает, когда захочет иметь дело с ним, Ленским.

Он наклонился к окну, чтобы еще раз насладиться видом проученного противника, и неожиданно понял, что следующего раза не будет. Он ни за что не смог бы объяснить природу своей уверенности, но неуловимая совокупность ощущений, спрессованная в мгновенной вспышке озарения, сложилась ясной непреложностью, тут же, впрочем, померкшей невесомым призраком. Следующего раза не будет.

Будто желая убедиться в верности собственных чувств, Ленский еще раз взглянул на Гришу. Тот замер рядом с машиной, неестественно напряженный, похожий на изваяние ненависти, с бледным, перекошенным злобой лицом. Отгоняя дурные мысли, Ленский вставил ключ в замок зажигания, повернул, с неожиданным удовлетворением услышав как мощно вздрогнул под капотом двигатель.

Хлопнула пассажирская дверь, послышалось сопение рядом – это Гриша уселся, наконец, в кресло, и, будто убегая от тягостного прошлого, Ленский рванул машину с места.

Несколько минут они ехали молча, будто пропастью, тишиной отрезая себя от тягостных воспоминаний. Первым нарушил молчание Ленский.

– А зачем Кабану киллер? Разве не проще самому все сделать? И, кстати, дешевле. А? – он покосился на Коссого, окаменевшего от страха.

– Ты же слово дал! – голос его дрогнул. – Обманул?

Ленский покачал головой.

– Нет, Гриша, не обманул. Просто хочу весь расклад знать. Чисто для себя…

Профиль Коссого чуть заметно дрогнул.

– По-твоему, Кабан совсем придурок – вора в законе мочить? Заказ – другое дело.

– А-а, – вздохнул Ленский, пытаясь избавиться от нахлынувших образов, прежде нечетких, смазанных, приобретающих теперь вполне явственные черты.

Вот киллер, мелкий, худощавый, с острыми глазками хорька, мужчина целится в Льва Борисовича, задумчиво глядящего на реку. Вот винтовка в его руках, стройная, изящная, похожая на неизвестный музыкальный инструмент, вздрагивает упруго и страшно, и Лев Борисович, безвольно взмахнув руками, как-то сразу обмякнув, оседает на землю.

Ни звука выстрела, ни каких бы то ни было других звуков не слышно, все заглушает дыхание пожилого, смертельно раненого человека. Оно все громче и громче, ближе и ближе, уже слышны хрипы в бронхах, уже явственно различим зловещий свист в пробитой груди, а оно все силится, растет, превращаясь в лихорадочный, рваный ритм, в барабанную дробь, нарастающую, грозную, заполоняющую все пространство. Дробь множится, летит картечью ударов, взбираясь все выше и выше, к самому изголовью слуха, повисает там, слившись мельчайшей дрожью, напряженным, зловещим рокотом, и внезапно обрушивается оттуда пронзительной тишиной, оглушительным звоном разлетаясь в ошеломленном, разрушенном сознании…

Ленский встряхнул головой. Дорога бежала навстречу, чистая, открытая, будто липкая лента, сматывая на ось горизонта деревья, столбы указателей, линии электропередач. Рядом угрюмо молчал Коссой, и острая игла жалости кольнула сердце.

– Да, ладно, расслабься ты, – он легонько толкнул попутчика в плечо. – Все будет хорошо, вот увидишь.

Гришка хмуро кивнул головой, скептически улыбнулся.

– Да ничего хорошего уже не будет со мной, Женька, и ты это прекрасно знаешь. Запутался я, дружище, ой, как запутался… – он с силой прижал ладони к лицу, сквозь пальцы еле слышно проговорил: – Лучше б ты меня там убил, в лесу…

Тень страшного предчувствия мелькнула в сознании, сделав солнечный день тусклым и серым, и Ленский встряхнул головой, отгоняя тяжелые мысли. Он постарался, чтобы голос прозвучал бодрее.

– Ладно тебе кудахтать. Лучше скажи, куда ехать? Где Борисович?

Коссой грустно покачал головой, улыбнулся уголками губ.

– Уже почти приехали, – он отвернулся к окну. – Он завхоз на лодочной станции. Здесь недалеко, в Гуте.

Тихим эхом его слова отозвались в душе, вновь возвращая в утро, в залитую солнечным светом комнату, в яркое, безмятежное счастье. Вот тебе и Гута.

Они подъехали к крохотному домику, приютившемуся прямо на краю небольшой поляны, окруженной исполинскими соснами. Рядом с ними домик казался совсем маленьким, почти игрушечным, был очень похож на уютное гнездышко сказочного гнома.

Сейчас, когда в памяти уже лежал золотник знания, и все шансы реабилитировать собственное самолюбие безнадежно испарились, Ленский, все равно, готов был поклясться, что с первого взгляда понял бы, что именно это непритязательное строение – и есть убежище Деда.