Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Ленский готов был отдать жизнь за старика, готов был на самый, что ни на есть, настоящий подвиг. В тягостных своих переживаниях, раскрашивая туман неизвестности картинками воображения, он придумывал самые невероятные события, и в них – конечно же, себя, в апофеозе какой-нибудь грандиозной катастрофы, в последний момент спасающего старика от неминуемой смерти. Однако, будущее не подвластно такому ненадежному инструменту, как пустые мечты, и бессмысленно, даже опасно тревожить его подобными действиями.

Впрочем, у Ленского было лекарство. От мук неведения, от гнетущего бессилия, от презрительных взглядов приятелей, подозревавших в его напускном безразличии трусость и измену, его спасали слова, сказанные Львом Борисовичем перед самым отъездом.

Эту их встречу Ленский держал в секрете от всех, даже от Лены, добавив еще одной каплей горечи в чашу своего предательства.

Тогда старик тоже позвонил неожиданно, подняв среди ночи, просил приехать, не мешкая, и уже через пару минут, сонный и полный дурных предчувствий, Ленский выруливал со двора.

Лев Борисович ждал его в своей квартире совершенно один, без охраны, какой-то безумно одинокий, опустошенный.

– Что, брат, плох я? – улыбнулся он в полутьме прихожей. – Ну, ничего, некого винить… Сам напортачил, самому и ответ держать…

Они разговаривали почти час, разговаривали буквально ни о чем. Ленский ожидал, что встреча будет нервной, отчаянной, надрывной, ожидал, что его полуночный собеседник захочет выговориться, излить душу, может быть, даже оставить что-то вроде завещания. Но тот только улыбался, как-то кротко, растерянно, будто стыдясь своей сентиментальности, прятался от собеседника за облаками табачного дыма. И вспоминал. Разные мелочи: историю их знакомства, альбомы с марками, карты.

Ленский слушал, вежливо поддерживал разговор, перебирая в голове варианты развития событий.

Неужели Дед сдался? Мужественный, непреклонный, не склонивший головы даже перед лагерными палачами. Что ж, наверно, годы берут свое. Ленский заглядывал в грустные, подернутые туманом воспоминаний глаза старика, и жалость вперемешку со снисходительностью, вползала в его душу.

А, может быть, все – ерунда, сон, наваждение? И не было Льва Борисовича, Деда, сильного, умного, дерзкого, и не было его рассказов и всех этих лет, не было их дружбы и его, Ленского, не было тоже? А просто кто-то невидимый, властный, всемогущий выдумал их, сочинил, как писатель сочиняет книгу, и все они движутся сейчас по длинному и узкому коридору сценария, со всех сторон зажатые его непрошибаемыми стенами, обреченные на жесткие рамки своих ролей.

Тогда, что значит этот разговор? Что приготовил им автор? Сердце кольнуло внезапным предчувствием. Финал? Прощание?

Ленский гнал эти мысли из головы, глотками горького чая смывая муть сонливого оцепенения. Но время шло, на часах было уже почти четыре утра, а старик так и не сказал ему ничего существенного.

Наконец, он встал, выглянул в окно. Почти сразу в ответ просигналил автомобильный гудок, и Лев Борисович довольно покрутил головой:

– Точен, чертяка! Пунктуален до тошноты!

Сонливость, как рукой, сняло. Значит, все-таки, финал?

– Вы уезжаете?

Лев Борисович спрятал взгляд, рассматривая кончик сигареты, после минутной паузы ответил:

– Да, сынок, уезжаю.

Ленский почувствовал, как тяжестью налились виски, услышал, как дрожит собственный голос.

– Куда, если не секрет?

– Секрет, – старик посмотрел на Ленского, и глаза его снова потухли, спрятались за ставнями век. – Но ты не обижайся. Меньше знаешь – лучше спишь. И, кстати, про тебя – только первая часть этой поговорки, «лучше спишь» – это про меня. Да, да, сынок, чем меньше будешь знать ты, тем спокойнее будет мне.

Ленский попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и неестественней.

– Что за конспирация среди своих, Лев Борисович?

Старик медленно покачал головой.

– Вот так и знал, что обидишься, – голос его стал тих и надтреснут. – Да ты пойми, дурья башка, начнут тебя спрашивать, где я – сразу ясно станет: знаешь ты или нет. Так у тебя, хоть, шанс будет – пожить подольше… – Лев Борисович невесело усмехнулся. – Правду – ее сердцем чуют, и слово «нет» тоже по-разному сказать можно… А потом, ты и сам нечаянно проговориться можешь, мало ли – по неосторожности.

Ленский исподлобья взглянул на него.

Старик сидел, понуро опустив голову, ссутулившись, сложив руки на коленях. Вся поза его выражала тоску и обреченность, и обида исчезла, уступив место внезапной жалости.

– Лев Борисович, да что вы все о плохом думаете?

Старик с укоризной взглянул на него, качая головой, словно нимбами, окруженной кольцами дыма.

– О нем не вспоминать – само о себе напомнит. Вот и ты в словах моих одни каверзы слышишь, все обидеться норовишь, будто я тебе враг, будто ирод, супостат какой-то. Ты глазенки то свои не прячь, не прячь, подними свои глазенки-то! – голос его неожиданно вырос, налился, он перегнулся через стол, и Ленский близко-близко увидел его лицо, искаженное гримасой гнева. – Думаешь, не вижу я мысли твои? Да они на лбу у тебя написаны, как у первоклашки. Думаешь, сдулся Дед, спекся, как блин на сковородке? А вот хрен тебе! – Лев Борисович изобразил известный жест, преломив руку в локте. – Хрен всем вам, уроды! – теперь он исполнил тот же жест в сторону окна, словно адресуя свою ненависть и презрение кому-то невидимому, спрятавшемуся в нежных лучах рассвета. – Тоже мне, фраера нашли дешевого! И кого? Меня, меня, старого вора! Да я лучше в огонь шагну, смерть приму самую лютую, чем всем этим гопникам сраным поклонюсь! Не бывать этому никогда! Да я… Я… – так же внезапно, как и началась, вспышка гнева иссякла.

Лев Борисович замолчал, опомнившись, словно вернувшись откуда-то издалека, оттуда, где только что, перед лицом высочайшего суда отстаивал свое право на справедливость. Ярость еще клокотала в нем, и будто впервые, Ленский смотрел на него, на того, кого еще совсем недавно видел в своих мечтах беспомощной жертвой, на того, кто еще совсем недавно вызывал в нем смешанные чувства любви и снисхождения.

Мгновенный и неистовый припадок бешенства сорвал с Льва Борисовича маску немощи, обнажив стальной каркас воли, дерзкий ум, силу, отвагу, и, сквозь знакомый облик, будто проекцией параллельного мира, пригрезился Ленскому волчий оскал.

.Старик еще раз оглянулся, медленно поднял свой стул, сел на него, устало положив локти на стол, взглянул Ленскому прямо в глаза.

– А тебя, Женя, я позвал, чтоб не думал плохо о старике, чтоб знал: не бросаю я тебя, не отдаю козлам мокроусым!

– Лев Борисович!

– Не перебивай! – старик сильно, с какой-то неожиданной яростью затушил сигарету в пепельнице. – Выслушай меня, прошу тебя, времени почти не осталось. Ты еще молодой, зеленый, не знаешь, как бывает… Уберут меня – все мое хозяйство под нож пойдет. И до тебя доберутся, Женька, хоть, ты и не при делах вовсе. Помяни мое слово, сынок, доберутся. Не те, так – эти, не эти – так те. Найдут повод и причину. Да нечего и искать, в друзьях у меня ходил – вот тебе и повод, спрятаться не успел – вот и причина, – он помолчал немного, потянул новую сигарету из пачки. – Поэтому должен я обо всем заранее позаботиться, и в первую очередь – о тебе. Люблю я тебя, Женя, люблю, как сына. Один ты у меня на всем белом свете… Видишь, не дал мне Бог семьи, так, хоть, на старости лет ты мне встретился.

Что говорить, испаскудил я жизнь свою, будто бы и не моя она совсем была, как по чужой прошелся. Ну, да что теперь горевать? Сейчас там, – он кивнул в неопределенном направлении, – судьба моя решается, и как оно там все разрулится – неизвестно. Но, как бы не сложилось, сынок, я – отыгравшая карта, обо мне лучше и не вспоминать, а вот ты – джокер, тебя беречь надо. Попросил я за тебя хороших людей, они не предадут, выручат, если надо будет. Через неделю-другую приедет сюда человечек от них, поговорит с тобой, может, и договоритесь с ним до чего-нибудь.

Ленский ловил слова старика, как глотки воздуха, как капли воды, пытаясь выудить нужное, сложить цельное тело смысла. О чем это он? Джокер, отыгранная карта…

Внезапное прозрение оглушило его, наполнив сознание звенящей тишиной. Кровь ударила в лицо, разлилась жаром по шее, просыпалась пульсом в висках. Значит, вот оно как! И что теперь прикажете думать, как расценить роль, которую ему предлагают? Предательство? Это что, подачка его страху? И почему душа пуста, ни тени, ни намека на гнев или, хотя бы, раздражение? Так, что же, получается – прямое попадание?

Может, уйти, замаскировать обидой стыд разоблачения? Да, точно, это было бы вполне естественно, в таких случаях именно уходят, уходят гордо, презрительно, напоследок бросив в лицо обидчику что-нибудь резкое, оскорбительное. Но уж слишком все это затейливо, как-то по-детски. Что же делать?

Он поднял взгляд на старика. Он смотрел в глаза Ленскому, и тот увидел, как в коллизии преломления зрачок сокращается, словно фонтанчиком родника, пульсируя дыханием света. Подачка? Любовь?

Лев Борисович спрятал взгляд.

– А ты не горячись, – ровно, даже назидательно сказал он, – ты не горячись, слышишь? Судьба наша с тобой сейчас на волоске висит, нечего его из стороны в сторону дергать! И так охотников оборвать его – выше крыши. А человечек этот – он от людей влиятельных, очень серьезных, которые нам с тобой сейчас ох, как надо. Ты уж поверь старику…

Мысли рассыпались сумбурной трухой, пронзительная, звенящая пустота разлилась в сознании. Так что, уйти?

Неожиданно мир качнулся, поплыл мимо, и близко-близко он увидел глаза старика, огромные, жалобные, умоляющие.

– Сынок, мне только одно надо – услышать от тебя «да». Христом Богом прошу, послушай меня! Не могу сейчас ничего тебе сказать, права такого не имею, но поверь: нужно, нужно, чтобы так было. А за меня не беспокойся, за меня мой ангел заступится. Сейчас тебя надо обезопасить, твоя сохранность – ключ к моей, пойми! Ты будешь цел – и мне легче спастись будет. Ну, как еще тебя попросить, чем убедить? Ну, хочешь на колени стану перед тобой? Ни перед кем не падал, а перед тобой – пожалуйста. Хочешь? Хочешь? – глаза мелькают рядом, брызжут отчаянием.

– Господи! Что вы говорите, Лев Борисович!

Время рассыпалось радужным спектром, судорогой торможения просеивая свет сквозь сито мгновений.

– А мне, Женя, все равно уже… Обещай же мне послушаться или бухнусь сейчас к тебе в ноги… Смотри, стыдно потом будет…

Сознание взорвалось стыдом, болью, плеснулось вымученной формулой.

– Обещаю, обещаю…

Пространство сгустилось временем, сфокусировалось пытливым взглядом старика.

– Значит, все? Решено? – в его глазах все еще плавали хлопья отчаяния.

– Ну, сказал же, – Ленский отвернулся, отчего-то стесняясь посмотреть ему в лицо.

Лев Борисович уселся за стол, устало вздохнул.

– Сразу бы так, – он полез в карман, положил на стол связку ключей. – Это от квартиры, – пояснил он, – оставляю тебе, пользуйся, пока меня не будет.

– Зачем мне они?

– А кому мне их оставить? – Лев Борисович пожал плечами. – Ведь, некому.

В его взгляде Ленский увидел затаенную грусть, и сердце зашлось жалостью.

Старик вновь посерьезнел.

– И еще, Женя, возьми вот это, – он разжал кулак, и, играя гранями огромного камня, каплей солнца на стол выкатился его перстень.

У Ленского сперло дыхание.

– Нет, зачем это? – он едва не упал, пытаясь отодвинуть свой стул.

– Это не обсуждается. – Лев Борисович властно, удержал его за руку. – Надо так, пойми… Тот человек, когда приедет, как тебя узнает? Паспорт, что ли, ты ему предъявлять будешь? Да, и ситуации разные бывают. А так, кольцо – на пальце, и слов лишних не нужно. Ты только не свети его сильно, а когда снова увидимся, вот тогда и отдашь. Смотри, головой за него отвечаешь! Это мой талисман уже без малого четверть века! Ну, все, нам пора. – он встал, приглашая за собой Ленского. – Да ты не переживай, сынок, соскучиться еще не успеешь – встретимся.

Они остановились в прихожей. Подслеповатая лампочка под убогим абажуром все так же отбрасывала блеклые тени на выцветшие от старости обои.

– Видишь, сынок, даже присесть некуда «на дорожку».

И снова тяжелеют виски, и снова – горячий комок в горле. В кармане – ключи от стариковской квартиры, на пальце – его перстень. Вот такие проводы…

Скрип двери, конус света на пороге, строгая гримаска на стариковском лице – не выключай, ни в коем случае. Сумеречная прохлада лестничной клетки, осторожный шорох шагов.

– Лев Борисович, а почему уезжаете на рассвете?

– Э-э, – скрипит старик, спускаясь по лестнице, – молодо-зелено… Меня, ведь, ночью ждали, правильно? Правильно. А ночь закончилась, гляди – уже рассвет поднимается. А что это значит? А это значит, что люди устали, им смена нужна. А смены все нет и нет. Да и то правда: кому охота в такую рань подниматься? Вот люди посты и поснимали, потому что ясно уже всем: никто никуда сегодня не поедет. Вот и свет в моем окошке горит, значит, дома я, чай пью. Так что, сейчас – самое время.

Напротив подъезда – старенький зеленый «Москвич», чуть поодаль – темный джип, несколько неясных фигур вокруг. Утренний туман стелется по двору, придавая машинам, людям, кустам шиповника в крошечном палисаднике, волшебную, таинственную прелесть.

– Ну, дай Бог, не придется… – Лев Борисович осекается, какое-то время молча смотрит в сторону. Потом протягивает Ленскому руку. – Ну, все, сынок, до встречи!

– А если, все-таки, ваш план не сработает?

– Тогда у меня есть другой, – в утреннем свете нехорошо блестят глаза старика, и хищно выглядывает рукоять пистолета из-под свитера. – Вот так-то, сынок!

Он неожиданно привлекает Ленского к себе, целует. Что-то хочет сказать еще, но не может, у него дрожат губы. Он машет рукой, садится в «Москвич», тут же тени, маячившие у джипа, проворно прячутся в него, двигатели машин урчат, они тихо трогаются, скрываются за домом.

А Ленский так и остается стоять, привыкая к тяжести перстня на пальце и чему-то новому в себе…

Он долго оставался тогда в том дворике, пытаясь разобраться в себе, отыскать и уничтожить ту самую брешь, свистящую арктическим холодом в теплые оранжереи его уютного мирка.

Он вслушивался, и шум пробуждающегося города казался ему отголоском этого сквозняка, будто продолжением сна, который никак не хочет отпускать его, живет в нем, вспыхивая проблесками памяти, размытыми своими картинками блуждая в лабиринтах сознания.

Что случилось, что произошло с ним? Пройден еще один шаг, преодолена еще одна ступень к чему-то таинственному, необъяснимому, имя которому – та самая предопределенность, и страх – непременное условие этого пути. Он снова появился, его мучитель, его поводырь, его хозяин и спаситель, он появился, но Ленского не терзает больше презрение к самому себе, лишь светлая грусть, лишь тихая меланхолия наполняют его сердце.

Сочится каплями секунд вечность, наполняя душу экстрактом мудрости, невесомой росой надежды стирая, и боль, и страх, и усталость. Боль – лишь скрипичный ключ в нотном стане, страх – смычок в руке музыканта.

Вот и Лев Борисович ушел, растворился в этом необъятном пространстве, затихая одинокой нотой где-то вдалеке. И не стоит грустить, не стоит печалиться. Его уход – лишь мимолетная тень, лишь секундная дрожь в причудливой игре мозаики мироздания, туча в небесной мгле, грохотом грозы предвещающая ослепительную молнию счастья…

И он, кроткий, умиротворенный, смотрел, смотрел, смотрел, смотрел и не мог насмотреться, как сильными красками наливается рассвет, прозрачной свежестью обрушиваясь на город, словно старые, дряхлые одежды, срывая с него лохмотья сумерек.

Все в этом мире закономерно, все подчинено непостижимой логике жизни и смерти, и он, Ленский – лишь крохотная частичка этого Вселенского трафика, причудливой спиралью извивающегося вдоль оси старого, доброго времени. У времени на все вопросы найдутся ответы, надо только уметь ждать, ждать и надеяться.

Так стоит ли упрекать провидение, заботливой рукой укрывающее от нас свои предначертания? Стоят ли они, собранные все вместе, хотя бы, одного мгновения простого, безыскусного счастья?

Сейчас он пойдет домой, к своей девушке, будет пить с ней кофе и любоваться ею, любоваться утром, и впереди у него – вся жизнь, своевольная и капризная, яркая и увлекательная. Она расстилается перед ним хрустальным мостом, перспективой бесчисленных пролетов маня в призрачное марево дали, туда, где в конечной точке всех дорог смыкаются мечты и реальность, где венцом вечности парит в невесомости прекрасная звезда по имени Солнце.

И снова, как когда-то в далеком детстве, ощущение неотвратимого, безграничного счастья накрывает его с головой, и кружит, кружит, кружит в хмельном своем, пленительном, завораживающем вихре…

Воспоминание молнией пронеслось у него в голове, заставив дрогнуть сердце, горячим комков собравшись в горле.

Нет-нет, только не сейчас! Не хватало еще слезу пустить перед этим зарвавшимся уркой! Не дождетесь!

Ленский сделал попытку пустить мысль по следу событий, надеясь, хотя бы, нечаянно наткнуться на след истины. Для чего Дед позвал его на встречу? Каким-то образом решилась его судьба? Или приехал тот человек, о котором он предупреждал?

Но мысль быстро вернулась обратно, так и не отыскав след в крохотном аппендиксе исследуемого пространства. Все ответы были там, у Льва Борисовича, а туда можно попасть, только выполняя приказы провожатого.

Отъезд прошел в полнейшем молчании. Ленский напустил на себя гордое безразличие, а Гришка с упоением, словно своеобразный ритуал, исполнял церемонию похвальбы своей новенькой «BMW», еще издалека заметной сверкающим на солнце глянцем элегантного корпуса.

Подходя к ней, будто бы ненароком он остановился, давая возможность Ленскому полюбоваться своей новой игрушкой, нарочито долго прикуривал, щелкая, словно так же невзначай отказавшей зажигалкой, бросая при этом на Ленского ревнивые взгляды.

Тот, конечно же, сразу раскусил все нехитрые Гришины построения, но потакать прихоти старого знакомого не торопился. К раздражению на Гришку, на его самодовольное хамство, глупое и дешевое фанфаронство, примешивалась еще и детская, мелочная мстительность.

Ну, не мог, никак не мог он отказать себе в этой недостойной выходке, пусть в сомнительном, но, хоть, каком-нибудь реванше. Реванше за беспомощность Деда, по неясным пока причинам вынужденного заручиться Гришиной помощью, за какие-то подлые, конспираторские его тайны с Гусеницей, наконец, за свой страх.

И Ленский молчал, с подчеркнуто независимым видом озираясь по сторонам, в глубине души обливая себя едким сарказмом. Чужая низость часто заставляет опускаться нас самих.

Впрочем, пыл Гришки это отнюдь не охладило. Небрежным движением руки, с видимым наслаждением, он отключил сигнализацию, усевшись в кресло, со значительным и важным видом щелкал переключателями на приборной панели. Потом было целое представление с маневрированием на парковке, с неторопливым променадом вдоль тротуара, мимо стаек молоденьких девчонок, состязание в старте на светофоре…

И снова Ленский не проронил ни слова. Постепенно злость и раздражение отступили, обнажив острые шипы прежней тревоги, которая, оказывается, никуда не делась и все так же сидела в сердце тупой занозой. Гришка – единственный ключ к разгадке, только ему под силу развеять его подозрения. Но, как, как сделать это, не акцентируя внимания, где найти слова для осторожного и опосредованного дознания?

А что, если, прикинуться заядлым автомобилистом, любителем «BMW»? Втереться в доверие – уже полдела, втянется Гриша в разговор – и сам не заметит, как все выложит. Впрочем, нет. Слишком много в нем сейчас раздражения – так можно и с ролью не справиться. Тоже рискованно.

Осторожная, вороватая, словно мышь, промелькнула прежняя мысль. А вдруг – все ерунда? Вдруг все ему кажется и все его подозрения – лишь плод глупых случайностей, обратная сторона хвастливой Гришиной бравады? Может быть, не стоит искать несуществующую кошку?

Ленский чертыхнулся про себя. Пусть будет все, как будет! Сколько можно ломать голову, выстраивая на песке замок за замком! Все равно судьба сделает все по-своему, и уж, конечно, обязательно перевернув с ног на голову все его многосложные построения!

Тем временем, Гриша повернул на юг, и теперь они тянулись по длинной, как кишка, улице, ведущей к выезду из города. Ленский взглянул на Гришу.

– Ну, сейчас-то уже можно сказать, куда мы едем?

Коссой только хмыкнул, залихватски шевельнув зубочисткой во рту:

– Не дрейфь, мимо не проедем.

Ленский чувствовал, как злость на этого пустого человечка все сильней и сильней охватывает его, но сдержался.

Он придал голосу самые, что ни на есть, нейтральные нотки.

– А ты Льва Борисовича давно видел?

Гришка снисходительно улыбнулся:

– Деда, что ли? Да через день я его вижу. А что?

– Да так, ничего. Просто любопытно, почему он именно тебя выбрал для связи? Раньше он не особенно тебя жаловал.

– А ты че? Предъяву мне гонишь? – Гриша презрительно скривил губы. – Базар фильтруй, Ленский, а то не посмотрю, что корешем моим был!

Ленский едва сдержался. Так, стоп! Эмоции – не самые лучшие друзья в подобной ситуации.

– Да нет, Гриш, – примирительно заговорил он, – ты не так понял! Просто я хотел сказать: не зря Борисович тебя в курьеры взял, значит – доверяет. Ты же в последнее время все с Кабаном терся.

Он отвернулся к окну, надев на лицо маску глуповатого простодушия. Может быть, клюнет?

– Ну, так что? – Коссой, наконец, выплюнул в окно изжеванную зубочистку. – В трудную минуту у человека прозрение наступает, вот я ему и глянулся. А с Кабаном я уж полгода, как не вместе, ты, видно, точно с Марса прилетел.

– Ясно, – подвел итог Ленский.

Они миновал указатель, информирующий о том, что город остался позади. Мимо пронеслась редкая шеренга голосующих, заправка, побежали деревья придорожных посадок…

Ленский вздохнул. Острый, живой его ум, не привыкший к праздности, требовал пищи для размышлений. А почему бы ему самому не попробовать определить местонахождение Деда?

Действительно, сейчас, когда он знает направление поиска, задача эта уже не кажется такой размытой и необъятной. Они движутся на юг, значит, и разведку нужно вести в этом направлении, на полоске территории шириной километров этак пять-десять в обе стороны от оси трассы, и протяженностью что-то около сорока-пятидесяти. За границей этого расстояния – незалежная Украина, а старик вряд ли станет прятаться на территории другого государства.

Впрочем, радоваться рано, задачка, прямо скажем – не из легких. Несмотря на сравнительно небольшие размеры, участок этот кишмя кишит дачными товариществами, домами отдыха и деревнями, что с точки зрения человека, стремящегося затеряться – просто предел мечтаний.

Кроме того, удалившись от Города ровно настолько, чтобы, стать недосягаемым, Лев Борисович остается при этом всего в нескольких минутах езды от него, что для человека в его положении очень и очень немаловажно. А вдруг случится в Городе что-то экстренное, требующее его личного присутствия? Полчаса – и он тут, как тут. Сделал то, за чем приезжал – и снова в тень, в логово, в берлогу, будто и не было его в Городе никогда. Да, для старика укрыться здесь – самый оптимальный вариант.

Все это хорошо, конечно, и можно лишний раз порадоваться за старика, но ему-то, Ленскому, от этого не легче. Вот где, где, все-таки, он прячется? И зацепиться практически не за что.

А с другой стороны, кому, как не Ленскому, знать Льва Борисовича? Кто, как не он, может похвастаться абсолютным доверием старика, доверием, граничащим иногда с самым настоящим саморазоблачением?

И все равно, всего этого будет недостаточно. Слишком много в этом уравнении неизвестных, слишком много пробелов в жиденьких его строках.

Необходимо сузить поиск, свести до размера игольного ушка, упрямой петлей влекущего за собой нить разгадки, а что у него есть? Лев Борисович и эта чертова полоска суши, будто съежившаяся, ощетинившаяся раздражением под зондом его взгляда.

Как, чем объединить их, где точка пересечения этих двух миров, этих планет, разделенных сотнями и тысячами орбит, полей, расстояний, неизмеримо огромных для крошечного оазиса простенькой корреляции?

И, все-таки, она есть, эта точка, иначе Дед, как опытный сиделец, никогда не решился бы на такую авантюру. Что-то неявное, скрытное и в то же время простое и очевидное, тоненькой линией затерялось в зарослях житейских джунглей, утонуло в вакханалии цветов и звуков, и нужно хорошенько порыться в ретроспективе памяти, чтобы отыскать это что-то, связав все неизвестные мертвой хваткой нерасторжимой зависимости.

Легко сказать! Иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю, что. И, все-таки…

Итак, что ему известно? Начнем с Льва Борисовича. Внешность? Склонности? Привычки? Да, да, да. Это все – правильно, хорошо, хотя и слишком общо. Несущественно, косвенно, необязательно… Впрочем, там видно будет. А пока, как в игре в лото, надо быть начеку и держать память наготове.

Теперь – территория. Это сколько же здесь всего! Впрочем, отставить, нужно учитывать лишь то, что имеет отношение к делу.

Чего больше всего понатыкано на этом ломтике земной тверди? Деревень и садовых товариществ, другими словами, дачных поселков. А это значит, вполне резонно можно предположить, что его старый друг притворился дачником, и сейчас загорает где-нибудь на лужайке или собирает ягоды в соседнем лесу. Ну, как насчет такой версии?

Нет, не срастается. Ну, какой из Деда дачник? Чтобы не вызвать подозрений у соседей надо, как минимум, прожить среди них пару-тройку лет, а этого он по понятным причинам сделать не мог. Дальше. Если Дед, все-таки, и приобрел участок с домиком, затерявшийся среди сотен таких же, он неизбежно сталкивается с необходимостью этот участок как-то обрабатывать или, хотя бы, создать видимость, а это невозможно просто по определению.

Ленский не смог сдержать улыбку, попытавшись представить себе Льва Борисовича с лопатой или граблями в руках. Чушь, конечно! Все познания старика в сельском хозяйстве находятся в самом, что ни на есть, зачаточном состоянии, и ограничиваются исключительно знанием того, что бананы в здешнем климате не произрастают.

Значит, первую, лежащую на поверхности, версию, можно смело отмести в сторону. Тогда кто? Ага, отдыхающий… Тоже мимо. Это в любом случае сопряжено с необходимостью предъявления документов, да и на виду надо быть все время, завтраки, обеды, процедуры, так что – тоже вряд ли. Так кем же прикинулся старый хитрец?

И тут Ленского осенило: река! Ведь, Лев Борисович жить без нее не может!

И что тогда? Тогда надо сообразить, кем и как может обретаться человек рядом с рекой, не привлекая особого внимания. А что, если?…

Ленскому не суждено было завершить победой свою вылазку в мир логики, внезапное предчувствие беды заставило его оборвать свои размышления. Что такое? Он посмотрел на Гришу, лениво державшего руль, всем своим видом излучающего уверенность и безмятежность, прислушался к себе. Смутная тяжесть давила ему на спину, как раз между лопаток, в том самом месте, где они прижимались к сиденью. Он немного поелозил спиной, пробуя отыскать источник неудобства, но нашел все ту же, гладкую, плотную поверхность.

Тем временем, тяжесть ощутимо приблизилась, леденя затылок, придавив собой плечи. Что-то сзади? Что там может быть? Ленский как бы невзначай обернулся, пошарив глазами по сиденью, но там было пусто. Делая вид, что тянется за атласом дорог, торчащим из дверного кармана, он мельком бросил взгляд в заднее окно, и невольно вздрогнул – сквозь стекло, словно материализовавшимся призраком опасности, уставился на него фарами ярко-белый, неестественно большой джип, будто замерший на той стороне броска, метрах в пятидесяти от их «BMW». Метрах, до отказа заполненных мощью корпуса, агрессивной повадкой хищника, резкими, злыми волнами угрозы.

Погоня? Слежка? Нет, ни то, ни другое. Слишком грубо, слишком непрофессионально. Тогда, что? Преследование? Но, зачем? И, самое главное – как этого может не замечать Коссой?

Ответ пришел неожиданно и связал между собой все: и неожиданную Гришину слепоту, и его свидание с Гусеницей, и упрямое нежелание позволить Ленскому ехать на своей машине. Все его подозрения, все предчувствия сложились строгой формулой, замкнувшей рваную, растянувшуюся годами, цепь событий.

Значит, все-таки – предательство! И спокойствие его провожатого, бездумное, веселое, наглое – спокойствие хама, занявшего в иерархии подлости нишу палача и, посмеиваясь, издеваясь над наивностью жертвы, везущего ее к месту заклания.

И все-таки, надежда, робкая, сумасбродная надежда еще теплилась в сердце.

Еще не факт, что Коссой – предатель. Может быть, машина сзади – их сопровождение, охрана, высланная Львом Борисовичем? Нет, не сходится! Не в обычаях старика дублировать свои же собственные распоряжения, да и слишком бессмысленны, даже опасны такие маневры! И потом, это не снимает вопроса относительно необъяснимой Гришкиной незрячести.

Мысль заметалась, словно утопающий, хватаясь за первое, попавшееся под руку. Нет, так дело не пойдет! Прежде всего, надо успокоиться. Успокоиться и попробовать проанализировать все по порядку.

Словно со стороны, спокойный и ироничный, он видел свои жалкие потуги обмануть страх, и злость, неожиданная, слепая злость на себя самого, словно ливнем, смыла из сознания всю грязь, весь мусор, наполнив рассудок холодной ясностью.

Итак, какая следующая версия? Ага! А вдруг, джип этот – самая обыкновенная случайность, люди попросту торопятся, а спесивый Гришка не хочет их пропускать. А то, что Ленский принял за тревогу – всего лишь напряженность, обычная в таких ситуациях, невольная, натянутая неловкость.

Ленский покосился на длинноносый Гришин профиль, постарался избавиться от раздражения. Кстати, очень даже может быть, что Гриша, действительно, не замечает преследования, весь, без остатка поглощенный управлением своего болида. Это, конечно, вступает в противоречие с предыдущей версией, однако, тоже имеет право на существование. И, наконец, почему он решил, что это не может быть машина сопровождения? Вполне вероятно, в условиях подполья Лев Борисович изменил своим принципам и решил подстраховаться. Тем более, что сейчас Гриша везет не кого-нибудь, а именно его, Ленского. Лестно, конечно, но это уже третья версия, а решение надо принимать немедленно, иначе, вместе с собой можно привезти к Борисовичу незваных гостей, и тогда…

Что – тогда? Он снова взглянул на Гришу. Неужели их убьют? Но, зачем? В этом месте логическая цепь обрывалась, повисая лохмотьями звеньев. Мысль, сбившаяся, потерявшая колею, вновь метнулась неприкаянной тенью, сбиваясь на обочину отчаяния. А какая во всем этом роль его, Ленского? Ведь, если Коссой – все-таки, предатель, то место, где скрывается Лев Борисович, преследователям уже известно. Тогда зачем весь этот спектакль?