Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Словно памятник эпохе, возведшей скромность в степень идеологической величины, забытый, одинокий, весь опутанный флером романтической мишуры, домик доживал здесь свой век, коротая часы в тихой дреме, плавно дрейфуя в пассах ностальгических воспоминаний.

Придуманный и выстроенный потомками каналоармейцев и метростроевцев, он являл собой симбиоз практичности и аскетизма, и состоял всего-навсего из одной комнаты, служившей и спальней, и гостиной, и кабинетом одновременно. К ней примыкала крохотная застекленная веранда, по аналогии выполнявшая, очевидно, функции столовой и летней кухни, о чем можно было судить по виднеющимся сквозь окна краешку стола, спинкам стульев и холодильнику.

Вековые сосны тихо колыхались кронами в струях ласкового летнего ветерка, бросали на поляну причудливые узоры теней. Вокруг носились ароматы хвои и лета, и неожиданно Ленскому вспомнилась другая поляна, почти такая же, с которой и начиналась его новая жизнь, необъяснимым виражом вернувшая его обратно. Зябкая дрожь предчувствия вновь пробежала по сердцу, но он прогнал ее усилием воли.

– Все, приехали, – буркнул Коссой, – глуши мотор, поезд дальше не идет.

– Гриша, а ты мне все сказал? – Ленский пристально взглянул на него.

За какой-нибудь час этот человек пробежал все ступеньки социальной деградации, от бывшего приятеля, по глупости вляпавшегося в криминал, до презренного предателя, несчастного, обреченного парии, без друзей, без надежд, без будущего.

Он украдкой, с какой-то детской застенчивостью попытался рассмотреть, наконец, того, кому дважды подарил жизнь.

Узкое худое лицо с непропорционально большим носом, близко посаженные темные глаза, небритый скошенный подбородок. Да, не фонтан…

Шея у Коссого распухла, он с трудом двигал головой, и чтобы ответить на взгляд Ленского, ему понадобилось поворачиваться всем корпусом.

– Жень, ну, ей-богу, – в глазах его поднялась натужная муть, – ну, я что – враг самому себе, что ли?

– Ты, Гриша, дурак самому себе, – Ленский отвернулся, чтобы спрятать лицо. И опять сердце дрогнуло горячей жалостью. – Вылезай давай, сейчас будем с тобой Борисовича радовать! – последние слова он произнес совсем упавшим голосом и почувствовал, как болезненно отозвался ему Коссой.

Странно, но что-то похожее на ощущение вины, ощущение робости и стыда шевельнулось в его душе, будто бы и он тоже предавал, лгал, обманывал. Что это? Сострадание? Солидарность?

И нет больше ничего, ни гнева, ни злорадства, одна лишь вязкая, тягучая усталость. Скорее бы все закончилось!

Он первый вышел из машины, ступив под высокоствольный свод сосен, окунувшись в хвойный, солнечный простор. С удивлением, с недоверием, смотрел он, как кряхтя, переламываясь едва ли не пополам, вылезает Коссой со своего сиденья. Представление для Деда? Попытка разжалобить? Однако!

Потом они неспешно пересекали поляну, будто огромный калейдоскоп, кружащую зыбкую вязь сквозных теней, и, шагая по теплой, душистой траве, думая о предстоящем разговоре, Ленский невольно старался примериться к их непредсказуемому скольжению.

Неожиданные мысли о вечной борьбе света и тьмы заставили его улыбнуться – хорошая аллегория. Ну, что ж, посмотрим, чья возьмет…

Наконец, они подошли к домику. Хмуро взглянув на Ленского, Коссой условным стуком пробарабанил в окно, тут же внутри домика послышалось движение. Кто-то заходил по нему, потом послышался голос, голос Льва Борисовича:

– Иду, иду.

Дверь на веранду открылась, и вышел сам обладатель голоса.

В первую секунду Ленский оторопел. Он не смог узнать Льва Борисовича в подтянутом бородатом бодрячке, в шлепанцах на босу ногу, в шортах и тельняшке, с коротенькой пеньковой трубкой во рту. Лев Борисович был неузнаваем, неузнаваем настолько, насколько мог стать неузнаваемым человек, перевоплотившийся полностью, без остатка.

В нем, вообще, трудно было узнать городского жителя, угрюмого и вечно куда-то спешащего, и уж, конечно, он был совсем не похож на себя прежнего, издерганного и уставшего, каким запомнил его Ленский при последней встрече.

Трудно судить, что послужило тому причиной, врожденный артистизм или свежий воздух, но только выглядел беглец бодрым и отдохнувшим, помолодевшим, как минимум, лет на десять. Он загорел, снежно-белая бородка очень шла его похудевшему лицу, и только отсутствие бескозырки мешало ему окончательно стать похожим на моряка.

– А я жду-жду, – приветливо заговорил он, делая шаг навстречу, – обед уже остыть успел. Добро пожаловать в мое убежище! Не Астория, конечно, но, все равно, лучше, чем в городской коробке. – он обнял Ленского, дружески похлопав его по спине. – Рад тебя видеть! Спасибо, что приехал. – он чуть отстранился, оглядывая гостя с ног до головы. – А ты чего такой хмурый? С девчонкой своей поссорился, что ли? Ерунда, стерпится-слюбится. – он несильно надавил на плечо Ленского, подталкивая его к домику, не убирая руки повел его внутрь. – Сейчас отдохнешь, развеешься на свежем воздухе, и помнить забудешь. Еще спасибо скажешь, что вытащил тебя сюда. Небось, сидишь там в своей квартирке, в духоте, в телек уставился и носа на улицу не кажешь. А тут – природа! Река! Воздух! Нипочем не вернусь обратно! – Лев Борисович энергично потер руки. Было видно, что он очень ждал приезда Ленского и полон радости. – Заходи, сейчас обедать будем! У меня и бутылочка для этого случая припасена. Или ты думаешь, старик из ума выжил, не помнит, как гостей встречать нужно? – обернувшись на пороге, он крикнул Коссому: – Ну, а ты там что стоишь? Особое приглашение тебе надо?

Ленский смотрел, как Лев Борисович достает из холодильника тарелки с нарезанными закусками, как расставляет их на столе, и мысли скакали озорными попрыгунчиками, словно невидимой нитью, связанные с бросками света на полу. Как сказать? С чего начать? Время уходит!

– А вот и напиток! – старик достал откуда-то тонкую высокую бутылку. – Специально берег! КВК! Это тебе не нынешняя бормотуха! – он хвастливо посмотрел на Ленского, зацепился за что-то в его облике, взгляд его метнулся к замершему на пороге Коссому, цепко скользнул по его лицу, по распухшей, покрасневшей шее.

– Э-э, ребята, – протянул он, – да вы, видно, что-то не поделили.

– Давай, рассказывай! – Ленский толкнул Коссого, но тот только дернул плечом.

– Та-ак, – Лев Борисович медленно опустился на стул. Изящная амфора бутылки в его руке как-то съежилась, превратившись в безобразный, неправильный цилиндр, смятый тисками изометрии. – Гришенька, что же такое ты мне рассказать не хочешь? – голос старика тоже изменился, стал вкрадчивым, неприятно ласковым, темными отголосками отозвавшимся в сердце.

Время настороженно замерло, неохотно отмеряя интервалы пугливых, нерешительных секунд. Сразу стало холодно и неуютно, снова, как час, назад, душа наполнилась тревогой. Вот оно, начинается!

Чтобы, хоть, как-то сбить напряжение, Ленский схватил Гришку за руку, насильно усадил на стул.

– Сдал он вас, Лев Борисович, – стараясь не смотреть в глаза старика, произнес он, – сдал с потрохами. Уходить вам надо отсюда, и притом срочно.

Лоб старика собрался морщинами.

– Что ты говоришь? – как-то мельком, вскользь, будто тоже стыдясь чего-то, он взглянул на Ленского, тут же повернулся к Коссому. – Это так? – в голосе его зазвенел металл.

Тот молча кивнул.

– И кому ж ты меня сдал, Гришенька? – теперь голос Льва Борисовича стал елейно-медовым. – Я вижу, Женя уже потрепал тебя немного, но я – не Женя. Я тебя прямо сейчас замочу, если все не расскажешь. – он вытащил из-за пояса пистолет, неестественно большой и неуместный здесь, в сквозном пространстве крохотной веранды, тускло блеснул им. – Дурачок, я же все равно узнаю. Мне, Гриша, терять нечего.

Словно откуда-то издалека, отгороженный непроницаемого стеклом, Ленский смотрел на них, и все происходящее казалось ему каким-то спектаклем, театрализованным действием, понемногу набирающим обороты, словно пружину, распрямляющим спираль грозящего вот-вот вырваться за собственные пределы сценария. Предчувствие страшной, непоправимой беды вновь цепко и властно охватило его, и при всем этом он не мог избавиться от ощущения, что в драме этой присутствуют невидимые глазу, едва различимые элементы фарса, будто в плотный частокол угроз затесались сочные, молодые побеги шутки.

Коссой поднял голову, расправив плечи, дерзко и весело блеснул глазами. От недавней подавленности не осталось и следа.

– Да что говорить, Дед! – наверно для того, чтобы подчеркнуть свою решительность, он ударил кулаком по колену. – Кабан ко мне подкатил, обещал долю в казино дать. Да, мало ли, в этом разве дело! Что там доля, когда речь идет о вещах глобальных. Вот вы, законники, все про понятия свои талдычите, а того и не замечаете, что мир вокруг вас изменился, что на дворе уже совсем другое время, другие порядки и расчеты…

Лев Борисович слушал его молча, прикрыв глаза, и Ленскому показалось, что на губах его играет смутная улыбка. Внезапно все изменилось, и уже в следующий момент лицо старика оделось в жесткую, недобрую маску.

– А с тобой, что, уже рассчитались? – он с любопытством, словно впервые, разглядывал Коссого. – Что-то непохоже.

Пространство поплыло небом, освобождая душу от назойливого бремени.

– Наверно, поэтому он вас еще и Морозу продал, – словно со стороны, Ленский слышал свой голос, тихий, глухой, упрямый.

– Ого! – Лев Борисович рассмеялся, будто чему-то обрадовавшись. – Вот ты, Гриша, оказывается какой?

– Какой? – – вызывающе вскинулся тот. – Да, такой! А что, мне всю жизнь пацаном для вас для всех бегать? Ты-то сам через сколько голов перешагнул, прежде, чем паханом стать? Небось, и забыл уже, что это такое – на побегушках быть! А я тоже хочу власть иметь! Чем я хуже тебя или Кабана того же?

Старик улыбнулся устало и неожиданно грустно.

– Вот ты и ответил мне, чем тебя Мороз взял, а, ведь, я тебя не спрашивал. Сам на место Кабана захотел? А потянешь такую игру? Э-эх ты, дуралей! – в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. – Мир вокруг нас, Гриша, таким, какой он есть, мы делаем, а не наоборот. И, если ты, сучонок, продажен, как Иуда, так почему мир должен быть другим?

Сердце заныло тоской, спазмом волнения ломая голос.

– Дед, нужно валить отсюда! Они где-то здесь, я это чувствую! Нас всю дорогу их джип пас. Этот, – Ленский кивнул на презрительно скривившего губы Коссого, – успел предупредить их, и они проехали дальше.

Лев Борисович окинул его снисходительно спокойным взглядом.

– Джип? Подумаешь! У Гриши вон какая машина скоростная. «BMW». Она на трассе этот джип сделает, как солдат – ребенка! Так, что ли, Григорий? – он снова повернулся к Коссому. – Ты мне о расчетах что-то говорил? Напомни-ка, дружок, сколько у тебя на нее не хватало? Пять тысяч? Не хочешь вернуть?

Коссой облизнул губы. На его лице мелькали тени стыда, страха, безрассудства.

– Дед, да я отдам… – голос его попытался набрать высоту гордости и независимости, но не сумел, рухнул с высоты дешевой пустышкой.

– С чего? – рассмеялся старик. – С доли в казино? Или с Морозовской зарплаты? Так для этого меня сначала шлепнуть надо. О, Господи, ну, и людишки пошли! А в джипе-то кто был? – он насмешливо смотрел на Гришу, уже совсем сникнувшего.

Коссой опустил взгляд.

– Гусеница Юрка, – начал перечислять он, – с ним мужик какой-то, в первый раз его вижу.

– Уж не тот ли киллер, которого Кабан нанял? – все так же спокойно и насмешливо Лев Борисович смотрел на него. – Что ж он тогда с Гусеницей разъезжает? Юрка же – Мороза человек!

Словно сусальная позолота, осыпалась с Коссого шелуха заносчивости и бравады, он как-то померк, съежился, став меньше ростом, втянув голову в плечи.

– А вы откуда знаете? – голос его дрогнул. – Я же ничего вам не… – он осекся, забегав щелками глаз по лицам Ленского и Льва Борисовича. Внезапно, так же резко, как замолчал, он посыпал скороговоркой:

– Да, Мороз! Да, я – с ним! Ну, и что? За нами – будущее! Мы такую комбинацию с ним замутили – никогда вам ее не просечь!

Гришка произносил фразы быстро, отрывисто, и дикий, шальной ветер, ветер глупости и безрассудства, нес его все дальше и дальше, навстречу холоду и мраку, навстречу темному, безвозвратному будущему…

– Ну, а ты что смотришь на меня, Ленский? Думаешь, я купился на твои посулы? Черта с два! Ох, ох, я за тебя словечко замолвлю. Замолвит он! За тебя б кто замолвил! И пугать меня нечего – пуганый уже. Не посмеете вы меня замочить, пыжитесь только. Хотели – давно бы уже сделали. Кишка тонка… Вот потому Мороз всех вас скоро передушит, как котят, помянете мое слово…

Пространство скомкалось одной тупой, ноющей болью, рванулось сквозь сердце, окрашивая все вокруг в кроваво красный, нестерпимо обжигающий цвет. Словно закатом, мерным набатом грохота подернулся горизонт сознания, и, продираясь сквозь загустевшее время, набат этот вырастал слогами, складывался в слова, непонятные, мучительно неразборчивые, нечленораздельные. Потом время сорвалось, рванулось вперед, обгоняя звук, собирая явь в тоненькую, писклявую скороговорку.

– Не надо, Женька! Не надо! Прошу тебя! Пожалуйста!

И снова – откат назад, судорожное, полуобморочное торможение. Блики, тени, суматоха движения.

– Ах ты, сука! – чей-то голос рвет мозг изнутри, раскатами колокола отдаваясь в сердце, раздирая барабанные перепонки. Кто это так кричит? Зачем? Это он сам?

Нестерпимой болью налилась голова, вдруг стало мало воздуха, невыносимой жаждой перехватило горло. Ленский чувствовал, как тело его движется, как бессознательно мозг отдает ему команды, и даже ощущал, даже видел, их – мгновенные, невесомые импульсы, вспышками молний проносящиеся в сознании. Тягостное понимание неправильности, невозможности происходящего вдруг остро пронзило рассудок, и он попытался остановиться, замереть в кромешном мраке, облепившем его с ног до головы, прислушался к себе.

Кровь медленно, тяжко пульсировала в висках, саднило сердце, все тело, будто изломанное непосильным трудом, корежило неимоверной усталостью. Словно проекцией кошмара, призраком небытия мелькнуло перед ним лицо Гришки, безумное, перекошенное страхом, окровавленное, мелькнуло и снова провалилось в слепую, беспросветную бездну.

И вновь время качнулось вперед, проплывая мимо искаженным лицом Деда, что-то кричащим ему. Что? А, вот…

– Сынок, сынок, все! Все, сынок, охолонись…

Охолонись? Интересное слово, никогда раньше не слышал. Не слышал… Он и сейчас ничего не слышит…

Сознание плывет расплавленным солнцем, отражениями чувств врываясь в багровую муть. И вновь ткань пространства едет прорехами света, вползая в мозг чьими-то голосами, щупальцами памяти увлекая в свой неодолимый поток, тьма расступается, и Ленский видит перед собой Коссого, лежащего на полу, маленького, свернувшегося калачиком.

Действительность колышется, играет тонами времени, в одной причудливой амальгаме соединяя голоса, движения, чувства.

– Не надо! Женя, не надо! – крик Коссого похож на экстракт отчаяния, и Ленский продирается сквозь планктон секунд, наклоняется к нему.

– Ты у меня за все ответишь, сволочь, – через пленку боли он ищет, ловит его глаза. – Ты у меня за все ответишь…

Усталость, бешеная усталость во всем теле. Дрожат руки, ноги налиты свинцом.

Почти безотчетно Ленский подвинул к себе стул, упал на него. Что это? На его одежде кровь, кровь капает с разбитых пальцев. Это он Гришу так?

Время наконец-то прекратило свой гандикап, Ленский обернулся ко Льву Борисовичу, встретил его спокойный, чуть насмешливый взгляд.

– Что-то ты уж больно резкий у меня, чуть что – сразу морду бить. Этак на всех кулаков не хватит! Пора бы уж привыкнуть, сынок, не первый год по земле ходишь.

– Дед, что делать будем? Бежать надо!

Старик покачал головой

– А куда бежать, Женя? Куда бежать, если мир кругом нас – весь такой подлый? – неожиданно он подвинул свой стул к столу, отвинтил крышку на бутылке, плеснул коньяку в стакан. – Тебе не предлагаю, ты за рулем, а тебе, – он бросил Коссому презрительный взгляд, – не налью, потому что дороговат этот коньяк для тебя. Мне он в пять тонн зелени обошелся. – он вылил содержимое стакана в горло, подмигнул Ленскому. – Ладно, сейчас побежим, только сначала посмотрим, у кого кишка тоньше! – он встал и зловеще навис над Гришкой, все еще утирающим кровь с лица. – Поднимайся, падло, не хочу твоим навозом хату приличную оскорблять! Давай на выход!

Коссой с силой вцепился в дверной косяк, костяшки пальцев на руках у него побелели. Глаза его затравлено бегали по лицам Ленского и старика.

– Нет… Прошу вас… Женька, ты же обещал…

– Выходи, выходи! А то, как пальцы гнуть – так тут, как тут, а как за базар отвечать – так в кусты! – Лев Борисович рванул его за шиворот, рубаха в его руках оглушительно треснула. – Выходи, тебе говорят!

Он выволок Гришу наружу, отпустил, попробовав поставить на ноги, но тот упал на колени, обхватил его ноги. Старик отталкивал его, презрительно, брезгливо, сам едва не падая, а тот ползал по земле, выл, мычал что-то нечленораздельное, пытаясь прижаться губами к затасканным шлепкам старика.

Словно откуда-то издалека, отгороженный непроницаемой толщей оцепенения, Ленский наблюдал за всем этим, и не мог понять, почему стал так холоден, так бесчувственен. Ежесекундно он ожидал всплеска страдания или отвращения, но все было тихо в его душе.. Неужели он так истощен?

Вот лицо Льва Борисовича, исступленное, искаженное яростью, вот Гришкины глаза, полные страха и отчаяния. Где же его сопереживание, где сострадание?

И все потому, что его не покидает ощущение, что все происходящее – инсценировка, часть некоего замысла, в который он не посвящен, и который развивается в параллельной реальности, не пересекая границ его мировосприятия.

Вот и сейчас Лев Борисович размахивает пистолетом, Гришка плачет, молит о пощаде, а его, Ленского, эта картина ни капли не трогает. Все чистенько, стерильно, будто происходит не с ним, а на далеком полотне киноэкрана. Впрочем, Гришка вполне искренен, но вот старик…

Ленский сделал несколько шагов к борющимся, остановился. Будто покрытые гримом, освещенные светом призрачных софитов, мелькнули перед ним лица Гриши, старика, их тени, переплетшиеся на примятой траве фантасмагорической каракатицей.

Коссой тоскливо, по-звериному выл, клещом вцепившись в ноги Льва Борисовича, но тот, ловко, словно вытанцовывая залихватские па, уворачивался от него. Вот он, извернувшись как-то особенно хитро, освободился, наконец, от Гриши, и в последнем взгляде, посланном ему поверх темнеющих, опускающихся стремительно жалюзи яви, Ленский увидел невообразимую смесь из азарта, куража, вызова, и чего-то еще, необъяснимого и неподвластного ему, неразличимого с его теперешней высоты.

Дальше события рассыпались хаосом эпизодов, словно осколками мозаики, соединяясь случайными отражениями вычурного сюжета.

Лев Борисович отвернулся к Гришке и взвел курок. Будто в замедленной съемке, Ленский увидел его спину, прямую, жесткую, как стержень, его сильные пальцы, услышал холодный щелчок. Господи, только не это! Господи, нет!

– Все, ты мне надоел! – в сухой, прозрачной тишине голос Льва Борисовича звучал резко и отрывисто. – Беги! Даю тебе шанс! Добежишь до леса – будешь жить!

Он поднял пистолет над головой, и тишина лопнула, разлетевшись осколками выстрела. Гриша немедленно вскочил, с криком ужаса заковылял к лесу, а старик так и остался на месте, опустив руку с пистолетом, содрогаясь в странных судорогах.

Острая боль тревоги ожгла сознание, но тут же, словно очнувшись, ошпаренный кипятком внезапной догадки, Ленский понял, что старик смеется, просто давится от хохота. Словно в продолжение безумного сна, он видел его ослепительно белые зубы, его глаза, подернутые лаком удовольствия, и страх огненной лавой хлынул в сердце, приближаясь чем-то темным, чем-то страшным и неотвратимым.

Неожиданно, будто воплощением его страхов, дальний угол пространства разорвался белым джипом, показавшимся сейчас поистине огромным, невероятно агрессивным, во всеоружии своей наглой, грубой силы. Время растерянно завибрировало, тоненькими ручейками просачиваясь в трещины яви, водоворотом смятения увлекая мысли, движения, звуки в бреши скрытых своих лабиринтов, и Ленский почувствовал, как каменной каплей замерло его сердце.

– Дед, прячься! – крик сорвался в беззвучие, в едва различимый шепот.

Он хотел броситься к Льву Борисовичу, но ноги, словно налившись свинцом, приросли к месту.

Спираль событий продолжала разворачиваться, выпустив из машины двоих, Гусеницу и незнакомого мужчину атлетического сложения, медленно, словно на прогулке, двинувшихся к ним.

– Дед! – еще раз прошептал Ленский, делая шаг к старику. – Дед!

Тот, словно не слыша его, застыл на месте, спокойно глядя, как приближаются враги, будто в продолжение цепи странностей, добавляя к ним еще одну, совсем невероятную.

Мимо него, в припадке сумасшедшей радости ликуя и размахивая руками, пробежал Коссой. Близость спасения придала ему сил, он уже не видел ничего и никого, кроме этих двоих, словно призраком спасения, маячивших вдали.

– Юрка! – его крик разрезал тугую плоть тишины, утонул где-то высоко, запутавшись в флегматичных кронах сосен. – Юрка!

Затем случилось необъяснимое. Плотная стена леса изрыгнула вдруг автоматную очередь, острую, неожиданную, какую-то безумно хищную и вероломную, и Коссой, будто напоровшись на туго натянутую проволоку, кувыркнулся на землю. В следующий миг пули вспороли воздух рядом с Ленским, и, уже валясь на землю в молниеносной конвульсии самосохранения, он успел ужаснуться их бешеной скорости.

Безотчетный импульс, почти рефлекс храбрости, ожег сердце, заставляя тело вытянуться в стремительном прыжке к Льву Борисовичу, пеплом одной секунды соединяя полюса надежды. В ней было все, в этой секунде: спасение, счастье, жизнь, и Ленскому казалось, что он уже видит, осязает новое будущее, что оно уже начало свой отсчет в долях этой нескончаемой, неизмеримо долгой секунды, но громыхнули, опускаясь, неумолимые жалюзи, и фигура старика вдруг неестественно обмякла, осунулась, надломилась. Будто оступившись, бессильно и неловко, он опустился на землю, склонив голову, уронив руки.

– Дед, Дед, ты что? – слова утонули, распластались в причудливом узоре травы, пыльной щеткой ткнувшейся в глаза.

Задыхаясь сердцебиением, Ленский втягивал ноздрями влажный аромат земли, толчками пульса втискивая его в окаменевший орнамент мыслей. Он уже все понял, все осознал, но боялся поверить, боялся впустить в рассудок чудовищный яд правды. – Дед, что с тобой?

– Что-то… не повезло мне, – Лев Борисович улыбался, растерянно, виновато, будто ребенок, споткнувшийся и разбивший коленку. – Видишь, зацепил, гад…

Еще одна очередь рассыпалась над ними смертельным многоточием, и прошитое насквозь, распоротое пространство заметалось громадным воздушным шаром, сваливая воедино осколки мыслей, жадные глотки воздуха, гигантские иглы сосен, стянувшие небо стежками мгновений…

Ленский схватил пистолет, выпавший из руки старика, не целясь, выпустил несколько пуль в сторону леса.

– А-а-а, – застонал вдруг Лев Борисович, сгибаясь пополам, подтягивая колени к груди.

Ленский схватил его за тельняшку, уже успевшую пропитаться кровью, потащил за дом. Вслед им снова затрещали выстрелы, но пули прошли высоко, подарив напоследок тень запоздалого злорадства.

Он втащил за стену обмякшего, неожиданно тяжелого и громоздкого Льва Борисовича. При каждом движении старик слабо стонал, закрывая глаза, прижимая руку к окровавленному боку.

– Что, не ожидал такого? – его взгляд метался по лицу Ленского. – Видишь, сынок, как оно бывает…

Ленский склонился над раненым.

– Дед, куда тебя? – он вглядывался в изменившееся, посеревшее лицо, видя, как в мгновенной дефракции дрожит, сокращается зрачок, словно кровью в открытой ране, пульсируя дыханием боли.

«Надо рану посмотреть, перевязать. Надо что-то делать! Господи, за что?!»

– А-а, – снова застонал Лев Борисович, и Ленский осторожно потянул тельняшку на его теле.

Старик слабым жестом остановил его.

– Не надо, сынок, – прошептал он, – не трогай… Напрасно все…

– Держись, Дед.

Ленский неловко погладил руку старика, зажавшую рану, удивляясь собственному спокойствию, граничащему с бесчувствием. Это все шок, конечно, шок. Это пройдет, нужно только немного времени, нужно, чтобы закончился этот чудовищный, абсолютно глупый и нелепый фарс. На самом деле он очень, очень расстроен. Да, что расстроен! Он просто в отчаянии! Он же любит Деда. Старик был для него отцом, даже больше, чем просто отцом, он был другом, старшим товарищем, учителем. Только, почему был? Разве он умер? Нет, конечно, нет! Он и не собирается умирать, вот только отдохнет немножко и снова станет таким, как прежде, смелым, умным, решительным. Вот только отдохнет…

Он прислушался к себе. Где-то далеко, в самом глухом уголке сознания, тоненькой, фальшивой нотой тихо плакала одинокая струна. Он прижал ладони к лицу. Чертова жизнь! Чертова судьба!

И, все-таки, надо что-то делать. Мысли вспыхивали искрами ночных мотыльков, пустые, бездумные, тут же растворяясь в потоке лихорадочных секунд, и он наугад, вслепую нащупывал их, пытаясь склеить, составить, хоть, какую-нибудь связную конструкцию. Вот, кажется, что-то стоящее.

– Сейчас машину подгоню, уедем…

Машину, уедем… Он прислушался к своему голосу, словно колебаниями воздуха пытаясь уловить ускользающий смысл фразы. Хорошо, машина. Машина – хорошо. Но как, как добраться до нее? Он высунул голову из-за угла дома, и тотчас в лицо брызнули щепки от пуль, вонзившихся в стену.

– Вот черт! – он снова обернулся к старику.

Тот все так же лежал на спине, молча глядя в небо, зажав рукой рану.

– Сейчас, Дед, сейчас… – Ленский склонился над ним, судорожно загребая вокруг руками, собирая мох, ветки, листья ему под голову. – Все, все будет хорошо…

– Послушай меня, Женя, – старик сделал слабое движение рукой, подзывая его. – У меня здесь мешочек… Забери его, отдай кому надо… Из-за него сыр-бор…

Слова старика скользнули в сознание, рассыпавшись ассоциативным рядом. Мех, мешок, мешочек. Сумбурные мысли вспыхнули образом чего-то маленького, никчемного, исчезли в водовороте действительности.

– Хорошо, хорошо, мешочек…

– Нет, Женя… Это важно… Пойми…

Пойми, пойми, поймай. Что поймай? Все скользит, ускользает. Вот и Гришка когда-то чуть не ускользнул от него. Тогда он спас его, спас, чтобы тот умер сегодня. Умер, успев перед смертью предать своего спасителя. Тогда зачем он его спасал?

Явь снова хлынула в сознание хаосом мыслей, чувств, воспоминаний.

– Понимаю, понимаю. – Ленский сжал руку старика, дрожащую, безвольную, неуверенно замершую в судороге незаконченного движения. – Дед, не валяй дурака, сам и отдашь, – только сейчас он заметил, что перешел со стариком на «ты». – Потерпи немного. Слышишь меня? Сейчас чего-нибудь придумаю и отвезу тебя в больницу… Рана-то пустяковая, крови почти нет…

– Кровь внутри вся, – по горлу старика заходил кадык. Он с трудом сглотнул и повторил: – Запомни, мешочек…

– Дался тебе этот мешочек, – Ленский снял с шеи старика небольшой кожаный пакетик, набитый чем-то до отказа. – Вот, смотри, твое сокровище! – он потряс им перед глазами старика, демонстративно засунул его в карман джинсов.

Виски пульсировали густой, тяжелой кровью, сознание плыло бессвязной пустотой. Что делать? В глаза метнулся взгляд Льва Борисовича, усталый, меркнущий, словно солнце, уходящий за горизонт осязания. Ленский склонился над ним близко-близко, так близко, что услышал терпкий запах его трубки и сладкий, чуть горьковатый – коньяка.

– Все будет хорошо, Дед! Подлечим тебя, как новенький, будешь. Станешь капитаном, как мечтал… – он шептал страстно, горячо, презирая себя, лживого, фальшивого, в лицемерном пафосе цепляющегося за мертворожденную надежду.

Лев Борисович молчал, то и дело, закрывая глаза, облизывая пересохшие губы. Слабая, вымученная улыбка исказила вдруг его лицо.

– Нет, сынок… Этот камень моим почкам не переварить… Ты прости меня, старого… Видишь, как все вышло… – он говорил все тише, так тихо, что Ленский прижался щекой к его груди, скорее угадывая, чем слыша его слова, сливающиеся с глухими, едва различимыми ударами сердца. Неожиданно Лев Борисович замолчал, скомкав фразу, словно поперхнувшись, выталкивая комок из горла. Грудь его, еще секунду назад плотная и живая, неожиданно замерла, опала…

Медленно, будто навстречу топору палача, Ленский поднял голову. Он увидел, как подбородок старика мелко задрожал, как быстрой, тонкой струйкой выбежала на него темная кровь.

Щелкнули страшные жалюзи, навсегда останавливая бег секунд, навеки разрывая артерию надежды.

– Не закрывай глаза! Не закрывай глаза! Дед! Дед! – словно обезумев, забыв обо всем, Ленский кричал в остановившиеся, зарастающие льдом вечности, зрачки Льва Борисовича. Он кричал, тормоша, расталкивая бесчувственное тело, изнемогая от крика, обреченно впуская в сознание то, что уже давно бессознательным призраком поселилось в нем.

– Дед! Дед! Де-е-ед!

Все было напрасно. Он чувствовал, как покидает землю жизнь друга, как невесомой струйкой ускользает она прочь, и он смотрел, смотрел, смотрел вверх, обжигаясь об раскаленные лучи надменного светила, раня осколками отражений глаза. Он плакал, что-то кричал, падал на колени, замирая в пароксизме священного унижения, но все было тщетно, безмолвная бездна так же тихо качалась над ним, все такая же недоступная, недосягаемая в своей мистической непостижимости…

Тьма схлынула с глаз, обнажив остов солнечного дня, и Ленский тряхнул головой, отгоняя видения, наспех вытирая слезы. Действительность вновь подхватывала его своим мощным течением, с корнем вырывая из капкана оцепенения, оставляя на его зубьях лохмотья души.

Опять? Зачем? Судьба отняла у него все – Деда, тайну, надежду. Чего же ей еще нужно?

Внезапная, бешеная ярость охватила его. Схватив пистолет, он начал стрелять за дом, туда, откуда пришла беда. Он хотел убить ее, убить ту, что назначила ее орудием, поразить саму судьбу, сделавшую этот чудесный день днем своего кровавого бенефиса. И он нажимал и нажимал курок, представляя перед собой ненавистный образ, нажимал до тех пор, пока пистолет не замолчал. Он отшвырнул бесполезное оружие.

Секунды сбились творогом тягучего времени, и вместе с воздухом Ленский глотал эти густые, солоноватые мгновения, будто горькие пилюли назидательной вечности. Какое задание, какой урок он не выучил? За что его лишают будущего?

Тишина, чуткая, настороженная, подозрительная окружила его, и в этой тишине, словно пауки, плели свою паутину безрадостные мысли.