Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Глава 8

Ленский стряхнул с себя сонное оцепенение, наскоро обтерся, натянул халат. Оставляя за собой мокрые следы, прошел в гостиную, с наслаждением откинулся на зеленую спину громадного углового дивана. За окном уже начинало темнеть, и он включил торшер, отрегулировав нужную яркость, потянулся за телефоном.

– Алло, Юрка? Ну что, как дела? – на том конце слышались голоса, ощущалось незримое движение, и Ленскому немедленно стало стыдно за свой вальяжный вид. Иногда он забывался, невольно наделяя сверхъестественными способностями и других, в шутку объясняя такую неожиданную щедрость своей врожденной демократичностью. Впрочем, ему и впрямь казалось, что каждый имеет право на исключительность, и в спорах с самим с собой он даже отстаивал это убеждение, оставляя за скобками предательский призрак лицемерия.

Но сейчас ему было не до самоанализа, он машинально запахнул халат и стал слушать, как его друг вполголоса отдает кому-то не совсем понятные распоряжения:

– Третью – налево и разверни… А что у нас с четвертой? Надо срочно разбить все на матрицы… – в трубке что-то щелкнуло, и Журов обратился уже к нему: – Ну, а ты что, горе мое? Смотри-ка ты, к четырем дня оклемался! И, наверняка, о деле хочешь узнать? А я думал – уже не позвонишь. – в голосе друга слышалась ирония, но ирония была бледная, беззлобная, и Ленский успокоился.

– А вы что, даже к этому времени не смогли уложиться? – он был осторожен и чутко балансировал на грани шутки и сарказма, тщательно взвешивал слова и эмоции. Слишком дорого ему обходятся ошибки.

– Да пошел ты, – слышно было, как Журов улыбается. – Ну да, привез Слава сегодня их обоих. Одного, того самого, коренастого, я уже отпустил, – услышав, как напрягся Ленский, он тут же поторопился успокоить его: – Отдал, отдал обратно Славе, пусть делает с ним, что хочет. Мне он больше не нужен.

– А второй, второй? – Ленский почувствовал, как сердце прыгнуло в груди.

– Со вторым пока работаю, сеанс гипноза и прочее он уже прошел, сейчас лежит под приборами.

– Есть что-нибудь стоящее?

– На первый взгляд – ничего, – протянул Журов, и Ленский уловил оттенок сомнения в его голосе, – надо смотреть.

– И когда ты собираешься это сделать? – Ленский даже привстал на диване.

Журов окрысился:

– Слушай, Женька, не пережимай! У меня и так сейчас завал! Такой объем материала накопился!

– Подожди, Юр, какой объем, какой материал? – Ленский вскочил, нервно заходил по комнате. – Я чего-то не пойму. А как же наш разговор? Ведь, только вчера мы…

– Короче, – резко оборвал его друг, – отправляю тебе видеоотчет, лови его в ближайшие пять минут, там все узнаешь. Еще вопросы есть?

– Э-э, – протянул Ленский, еще не понимая, в чем подвох. – Как Слава? Как все, вообще?

– Слава – нормально, – Журов снова улыбался, и это немного успокоило Ленского, – повез нашего стрелка в изолятор. Жалеет, что сразу так не сделал. Плохо только – шеф захандрил. Сходку утреннюю сначала перенес, потом и вовсе отменил.

– А он что, в кафе без жены был?

– Ха-ха, – сказал Журов. – Кстати, твой друг в Москве.

– Какой друг? – Ленский насторожился.

– Тот самый, – многозначительно произнес ученый, – с Востока.

– Абдул-Гамид, что ли? – Ленский нахмурился.

– Ну да, – насмешка не исчезала из Юркиного голоса, – и на сто процентов он захочет встречи с тобой.

– С руководством это согласовано? – Ленский чувствовал, как трепет волнения ожег грудь.

Журов засмеялся.

– Это согласовано с ним самим, он другого руководства, кроме собственного, не признает. Ладно, если у тебя все, тогда – привет, а то у меня еще куча работы.

– Привет, – Ленский отбросил трубку, задумался.

Что же такое случилось? Неужели их слушают? Их! Это казалось тем более невероятным сегодня, после ночи, обещавшей небо в алмазах. Вот те раз. Мерзко-то как!

А что Слава? Что их Илья Муромец, защитник вдов и сирот? Ленский уже протянул руку к телефону, но тут же понял, что это тоже бессмысленно. Наверняка, именно Слава и обнаружил эту самую прослушку.

И надо же такому случиться – именно сейчас Абдул-Гамид решил заглянуть к ним. Не иначе, как из теплых краев. Любит контрасты, сволочь. Юрка прав, раз уж он здесь – не миновать с ним встречи. Ладно, это все – ерунда, но вот прослушка…

Ленский принес ноутбук, разложил его на журнальном столике, неожиданно замер.

Мягкий рассеянный свет, прямоугольник окна, тонущие в полумраке очертания предметов заворожили его. Горячая грусть навалилась мягкой тенью, сделала робким, безвольным, слезливым. Почему он так одинок? Разве об этом он мечтал тем утром в медпункте? И что? Что дала ему жизнь? Сумерки, мартовскую слякоть за окном и вот эту внезапную ностальгию.

Чертыхнувшись про себя, Ленский достал початую бутылку коньяка, бокал, потянулся к ноутбуку. Так, вот он Юркин отчет. Раскрываем…

– Жека, привет! – лицо Юрки сосредоточено, он нервно крутит в руках карандаш. – Говорить долго не могу, наверно, ты уже и сам обо всем догадался. Хотя, Слава и нашел пока только один жучок, и все говорит за то, что это чья-то глупая шутка, тем не менее, мы решили проверить все и по всем каналам. Слава сейчас этим и занимается. – он отвернулся в сторону, озабоченно прислушиваясь к чему-то. Потом снова заговорил, уже понизив голос: – Но, даже если и один, ведь, кто-то же его поставил? Надо же с этим разобраться!

Ладно, теперь по поводу допроса твоего последнего «гостя». Как я и предполагал, его воспоминания до того самого момента, который нас интересует, не представляют ровно никакой ценности. Интересное начинается только тогда, когда он вспоминает последнюю раздачу. Впрочем, послушай сам, внимательно послушай. Я чувствую, он здесь что-то недоговаривает, понимаешь?

Женя, я тебя очень прошу, напрягись. В этом деле каждая мелочь важна, а кто, кроме тебя, нам ее вытащит? Короче, удачи тебе, дружище!

Прямоугольник экрана застыл черным проемом, инкрустировался обилием значков и символов.

Значит, все-таки, прослушка. Вот это да! Ладно, это – после. Ленский плеснул коньяка в бокал, включил отчет Журова.

Лицо «гостя» крупным планом, глаза закрыты, на голове – паутина из проводов. По лицу пробегают тени чувств, губы судорожно кривятся, выплевывают отрывистые слова.

– Лысый сказал, что раз надо, значит, соберем… Потом, говорит, отработаешь…

О чем это он? Ах, да! Это его в дорогу собирали.

Ленский тут же представил себе эти сборы. Все бегают, суетятся, отовсюду привозят деньги, складывают их в заветную коробку, и коробка медленно, но уверенно наполняется. Это же прорыв! Выход чуть ли не на международный уровень! И, вообще, это не просто дань моде, а вполне продуманный маркетинговый ход. Завести у себя в хозяйстве человека, игравшего с самим «маэстро»! Это поднимет авторитет, даст толчок развитию туризма, привлечет инвестиции – все, как в легальной экономике, отброшенной Солнцем по ту сторону тени.

Ради этого любой последнее с себя снимет. Лишь бы его малая родина была не хуже остальных.

Ленский никогда об этом не задумывался, но вот теперь неожиданно понял, как милы и трогательны бывают люди в порыве самоотверженности, пусть даже и с таким криминальным подтекстом. Раньше он говорил об этом с иронией, но только сейчас ему стал понятен тайный смысл этого сакрального, почти языческого обряда. О, загадочная русская душа! Бездна чувств, кладезь откровений.

Он сделал глоток из бокала. Пьяное тепло обожгло желудок, побежало в кровь, мягко толкнулось в голову. Сегодня можно… Он не мог объяснить, почему, но непреложная уверенность заставила сделать еще несколько глотков. Ну, вот, наконец-то. Куда-то отодвинулся март с его проклятой оттепелью, исчезла ноющая боль в виске, в комнате посветлело. Что ж, жизнь – не такая уж и плохая штука.

Рот человека на мониторе продолжал шевелиться, и Ленский увеличил звук. Ага, вот он и подходит к тому самому моменту. Итак, максимум внимания…

– … Я, конечно, финтил, как мог, но разве ж с таким сладишь? Ей-богу, хоть, убивайте меня, не пойму, как он это делает. Вроде раздам, карту положу, как надо, и, ни он, ни я ее даже не касаемся, а начинаю снимать – нет ее, карты моей! Я ее дальше ищу, а она, вообще, в другом месте. А один раз, наметил я туза, положил его в аккурат под себя, смотрю – а он в отбое лежит! Мамой клянусь, не играл он, а как же тогда в отбое оказался?

Мягкий вкрадчивый голос за кадром:

– Ну, и как же, по-вашему?

– Да бес его знает! – на лице мелькнуло выражение священного ужаса. – Волшебник он, не иначе! Я же за руками его смотрел – не видно, что он, вообще, что-то мастырит. Нет, не спорю, руки у него хорошие, игровые, но не увидел я, ни одного трюка, намека даже не увидел.

– Так что же, значит, он колдует над картами? – в голосе явная издевка.

Лицо на экране глубокомысленно вытягивается:

– А что, может, и колдует. Только мне кажется, что ему и колдовать не надо, слушаются они его, и все тут!

– Кто слушается?

– Да карты же! – лицо расплывается в презрительной гримасе. – Разговаривает он с ними, как мне кажется, а они его слушаются.

За кадром какая-то возня, затем тот же голос, совсем мягкий от улыбки:

– Ну, хорошо. А теперь расскажите, пожалуйста, что было дальше?

– Дальше? – на лицо опускается тень. – А что дальше? Игра закончилась, проиграл я… Да мыслимое ли дело – у колдуна выиграть? – тихий смешок у микрофона. – И вдруг вижу – а я совсем в другом месте нахожусь.

– Как в другом? Вы ушли из комнаты, в которой проходила игра?

– Нет. – лицо побледнело, покрылось испариной. – Комната поменялась…

– Изменилась обстановка?

– Нет, комната другая… Все другое вокруг…

– Опишите, пожалуйста, что вы видите.

– Зеркала вокруг… Много зеркал… Комната круглая, потолки высоченные, а вокруг зеркала с людьми…

– Вы видите отражения в зеркалах?

– Нет, там люди живые… Лежат, разговаривают… Женщины… Такие красивые… А это что? Ого?! Оргия, блин! – лицо его настолько мерзко сейчас, что Ленский едва заставляет себя смотреть дальше. – А вот здесь побоище. Ни фига себе, людей сколько! Мечами друг друга режут… Они – эти, греки, что ли… Или римляне… А тут костры… Много костров… Большие… О-о-о! Да на них людей сжигают! – вдруг лицо его передергивается ужасом, из закрытых глаз выкатываются крупные слезы.

– А-а-а!

– Что? Что вас обеспокоило?

– Там мальца, ребенка вешают! – рот безобразно искривился в гримасе плача. – Суки-и-и!

– Кто вешает? – в голосе замешательство. – Немцы? Фашисты?

– Не-е-т! – голова качалась из стороны в сторону. – Палачи… Мужики с саблями… Народу вокруг – тьма, колокола звонят… А детенку то годика три всего…

– Так, отвлекитесь от этого. Посмотрите вокруг, что вы еще видите?

– Стол в центре… За ним мужик сидит…

– Опишите его, пожалуйста.

– Он в маске, карты у него в руках…

– Дальше.

– Я подхожу, сажусь перед ним.

– Что происходит дальше?

– Я играю с ним. О-о-о! – лицо расплывается в улыбке блаженства. – О-о-о!

– Что с вами?

– Я играю! У меня такие руки! Я всегда о таких мечтал… – улыбку неожиданно сменяет выражение тревоги. – Но… Я не понимаю…

– Что вы не понимаете?

– Я не понимаю, где я? Почему я здесь?

– Вы опять куда-то переместились?

– Что значит, переместился? И почему опять? Что все это значит?

– Подождите! Успокойтесь, прошу вас!

– Да кто ты такой, черт тебя дери?! Убери свои руки!

Лицо на экране будто перевоплощается в другое, приобретает выражение гадливости и презрительного высокомерия. Голос за кадром поспешно начинает обратный отсчет, но в доли секунды с человеком на экране снова происходит страшная метаморфоза. Он сжимается в кресле, подтягивает колени к подбородку, пытается закрыть лицо руками, он словно защищается, пытается укрыться от чего-то ужасного. С ним происходит истерика, он издает хриплые, нечленораздельные звуки, но тут голос врача заставляет его вернуться в реальность, и тело человека бессильно обмякает. Черты его смягчаются, безвольно расплываясь, возвращаясь в первоначальный свой облик, и через несколько секунд уже ничего не напоминает в нем о недавней вспышке ярости и приступе ужаса.

Ленский долго сидит перед монитором. Он бездумно вглядывается в него, словно ожидая увидеть что-то скрытое, словно под слоем современной мазни стараясь рассмотреть кисть старого мастера. Снова и снова он просматривает запись, надолго замирая в одной позе, погруженный в глубокое раздумье.

Давным-давно стемнело за окном, быстрые облака скользят в небе, то пряча, то обнажая бледный диск луны. Ее свет тихо льется в комнату, мягко обрисовывает предметы, серебрится на гранях, искрится тысячами невесомых отражений. Понемногу он подбирается к человеку, запутавшемуся в паутине невиданной головоломки, пытается помочь ему, расстилаясь тысячами причудливых мозаик, мерцая кружевами гипотез, дрожа всполохами молниеносных озарений.

Время замерло, остановив события и дела, превратив мир в царство сна, и лишь мысль непокорным пламенем пульсирует в тесных лабиринтах разума, искрами догадок стремясь вырваться наружу, на бескрайние просторы Вселенной. Вырваться и сгореть, пропасть навсегда в безжалостной пучине вечности, хотя бы, на мгновение, на ничтожные доли секунды, слившись с ней в упоительной эйфории истины.

Наконец, человек стряхивает с себя апатию, протягивает руку к клавиатуре ноутбука.

– Юра, привет, – Ленский видел лицо друга неясно, словно сквозь пелену сна, – ну что, оклемался наш подопечный?

Журов, не стесняясь его, широко зевнул. Как у человека, не спавшего давно, но не желающего поддаваться слабости, на лице у него застыло выражение упрямства.

– Не-а, – покачал он головой, – даже в сознание не пришел.

– А до гипноза кто-нибудь с ним разговаривал?

– Обижаешь, – Журов сонно прищурился на него. – Ты что, Ленский, снова коньяк пил?

– И что он пел? Запись осталась? – Ленский уже не скрывал своего нетерпения. – Да ты спишь там, что ли?

– А, хоть бы, и сплю! – взорвался его собеседник. – Тут впору с ума сходить от недосыпа! А отчет был где-то, если хочешь, могу переслать. Только нет там ничего, молчал наш подопечный.

– Так и не сказал ничего? Совсем ничего?

– Абсолютно, – Журов устало улыбнулся. – Не знаю, не помню. И полиграф нормально сработал – не врал, сучонок. Слушай, Ленский, у тебя что, есть идеи?

Ленский опустил глаза. Только бы Юрка понял, только бы не порвалась эта тонкая нить.

– Мне кажется, – он тщательно взвешивал каждое слово, – что со мной играл не он.

– А кто? – Журов снял очки и потер переносицу.

– Не знаю. Кто-то еще.

– Ты сейчас имеешь в виду всю игру?

– Конечно, нет! – Ленский с досадой поморщился. – Тот самый последний отрезок.

– Но, как это возможно? Не было рядом никого другого, ты же сам знаешь!

– Юра, – серьезно проговорил Ленский, – я тебя очень прошу, не горячись и выслушай меня внимательно. Готов? – дождавшись молчаливого кивка из монитора, он продолжал: – Да, играл со мной именно тот человек, который зафиксирован на видео. Я его узнал и по голосу и по манере держать себя, да и лицо его частично я успел увидеть. С этим я не спорю. Но в последнем эпизоде…

– С зеркалами? – уточнил Журов.

– Ну, да, с зеркалами, – Ленский досадливо кивнул, недовольный тем, что его перебили, – кстати, надо же понять, что это за они?

– Наверняка, ерунда, – пренебрежительно отмахнулся Журов, – обычный бред под гипнозом. Ну, так что там про последний эпизод?

– Так вот, – оживился Ленский, – там – уже не он!

– Другой человек?

– Ну, да! – Ленский спохватился, что горячится, заговорил спокойнее. – Наш игрок совершенно ясно дает понять, что он видит у себя другие руки, те, о которых всю жизнь мечтал! Вспоминаешь?

– Говори дальше, – коротко сказал Журов.

– А дальше вот что, – Ленский осторожно продолжал: – Тот человек, у которого хорошие руки, попадает к нам, ко мне, понимаешь? Как раз в ту самую минуту, когда я начинаю срывать с него маску. Ты улавливаешь мою мысль, Юра?

– Да ты продолжай! – простонал тот. – Что за привычка, постоянно останавливаться! Раз не перебиваю – значит, понимаю.

– Извини, брат, волнуюсь, – Ленский чувствовал, что действительно волнуется, и поразился давно забытым ощущениям. – Значит, и играл в самом конце со мной тот, другой человек!

– Подожди, ты же сам сказал, что он появляется только в тот момент, когда ты сдираешь с него маску?

– Все так, Юра! А три минуты? – Ленский увидел, как в экранных помехах болезненно дернулось лицо друга. – Те самые пропавшие три минуты? Их-то наш герой не вспоминает! И тот, другой – тоже о них молчит. Память у них такая: у первого заканчивается, как только вторая игра начинается, а у второго – в тот момент, когда она уже закончена. Соображаешь?

– Но это невозможно, Женя, – Журов, растерянно улыбаясь, протирал очки, – фантастика какая-то…

– Юра, отбрось все «но»! – воскликнул Ленский. – Вспомни «Бритву Оккама». И потом, видно же невооруженным глазом: перед нами два совершенно разных человека. Посмотри еще раз запись. Первый – робкий, косноязычный, откровенно подавленный, второй – высокомерный, презрительный, лощеный. Да у него даже лицо переменилось, насколько это возможно в этой ситуации. Ну, подключи экспертов, в конце концов!

– Ну, хорошо, – Журов потер виски, – допустим, что ты прав, и произошло перевоплощение. – он подпер рукой подбородок. – Но, если нас с тобой сразу не отвезут в Кащенко, что мы можем из этого выжать? Зафиксировать еще одну аномалию? Да их и так полным-полно. Объявить о ней во всеуслышание? Кащенко нам с тобой раем покажется. Цель нашего поиска – эти три минуты, и если все так, как ты говоришь, у меня опускаются руки, потому что в этом случае они для нас становятся недосягаемыми.

– Но это при условии, если мы не найдем того, второго… – начал было Ленский, но тут же был перебит своим собеседником:

– Интересно, где же ты его искать собрался? – в голосе Журова сквозила нескрываемая издевка. – Чтобы определить направление поиска, надо, хотя бы, знать, кого ищешь! И вообще, Жень, ей-богу, как-то нереально все это. Гипноз, комната с зеркалами, колдовские метаморфозы. Я привык к языку цифр! Если цифры мне скажут, что то, о чем ты говоришь – правда, я поверю. А пока…

– Но ты же сам меня вчера убеждал!

– Потому что, это – факт! Это зафиксировано аппаратурой!

– Тогда зафиксируй мою версию тоже!

– Как? – лицо Журова снова исказилось в помехах, но Ленскому показалось, что в этот миг его друг сморщился от боли. – Оборудования, фиксирующего галлюцинации, еще не создали.

– Тогда в мозгах своих зафиксируй, – сквозь зубы процедил Ленский.

– Только не надо злобствовать, – сухо отозвался Журов. – Спокойней надо быть!

Ленский потер висок. Поговорили, называется… Нет, надо избавиться от агрессии. Даже если ты прав, она – плохой советчик.

– Юра, – он постарался говорить, как можно мягче, – я считаю, что разгадка именно в этом, втором человеке. Я настаиваю на этом, понимаешь? Прими это к сведению, пожалуйста.

– Хорошо, – Журов подчеркнуто вежливо наклонил голову, – буду иметь это в виду.

Экран монитора погас. Ленский откинулся на подушки. Может быть, Юрка прав, и все это ему действительно показалось? Он уже было потянулся к компьютеру, чтобы еще раз проверить себя, но тут же отдернул руку. Черта с два! Он достаточно повидал в жизни, чтобы отличить мелкого жулика от великосветского сноба! Пусть даже и в масках, пусть даже и по одной или двум фразам. Это определенно были два разных человека, и между ними – целая пропасть. Разница в образовании, манерах, темпераменте. И, если, как пресловутой бритвой, отсечь все «но», то в полный рост встает другая проблема: а как это стало возможным?

Однажды поверив в чудо, мы поневоле становимся соучастниками его творца. Мы в полной степени несем ответственность за свершенное, но только нам решать, как позиционировать себя по отношению к нему. Можно всю жизнь оставаться статистом, раз и навсегда укоренившись в слепой вере в непостижимое, а можно обрести его, день за днем, поднимаясь по лестнице понимания.

Вся жизнь – уравнение с громадным количеством неизвестных. Многие стремятся пробежать по ней, оставляя за спиной кипы неразгаданных иксов и игреков, навсегда лишая себя трудного счастья познания. В своем суетном стремлении облегчить жизнь, они похожи на путешественников, уютно расположившихся в каюте и бегло рассматривающих достопримечательности через иллюминатор.

Запершись в скорлупе своего невежества, такие путешественники обрекают себя на рабство, им и невдомек, что все вокруг – дешевая бутафория, что лайнер их даже не вышел из порта, что пейзажи за стеклом – грубая мазня декораций. Уже давным-давно они – заложники своих иллюзий, сомнения в собственных заблуждениях равносильны для них смерти. Глупые, они страшатся потерять даже то, чего у них нет, любое, даже самое легкое разочарование может стать непоправимым ударом для этих людей, нарушить призрачную гармонию несуществующих идеалов.

Впрочем, разочарование все же настигнет наших странников, настигнет в тот момент, когда они менее всего ожидают его. В самом конце странствия на своих фотографиях обнаружат они лишь дешевые подделки, и запоздалое прозрение придет к ним, заставив броситься назад, туда, где оставили они лучшие свои годы. Но уже меркнет их небо, гаснут звезды, и обрывается пропастью дорога, еще недавно такая легкая, такая быстрая…

Сейчас жизнь предлагала Ленскому уравнение, где неизвестных было не так уж и много, а вернее, неизвестным было лишь одно – личность того, второго человека. Как и почему он попал в тело «игрока», что может объединять двух таких разных людей?

Вряд ли они были знакомы раньше. Конечно, вероятность этого совсем исключать не стоит, но, все-таки, вряд ли. Место, где они пересеклись? Тоже крайне расплывчато. Комната, зеркала. Хотя, вот – казнь ребенка. Вполне приличная информация для идентификации. «Гость» явственно говорил о колоколах, о каких-то людях, вооруженных саблями. Надо будет задать вопрос историкам.

Но, все-таки, если не согласиться с тем, что это бред, что означает само место встречи? И что это за зеркала? Может быть, и не зеркала вовсе, а экраны? Кино? Еще проще! Надо спросить кинематографистов, какие фильмы снимались с подобными сценами?

Взявшийся неведомо откуда голос проскрипел вдруг гаденько: «А что, если это не кино?» Ленский сжал голову руками. Приняв за возможное часть, уже невозможно отвергать все целое. То, что он малодушно спрятал в тень с самого начала, сейчас предстало перед ним во всей красе, беспощадно освещенное ярким дневным светом.

Никакое это не кино, и уж тем более не трюмо, и для первого, и для второго нужны люди или их образы. Это, Женечка – зеркало мира, показывающее выбранные из истории сцены. Кем выбранные, по какому принципу – пока неясно, да это и неважно, важен лишь факт существования подобного чуда. И пусть он подтверждается лишь словами несчастного шулера, сказанными под гипнозом, все дело в том, что слова эти – часть целого, которое лежит в основе конструкции, уже принятой за фундамент.

Что ж, такая аксиома еще очевиднее. Нет, историков с киношниками, конечно, напрячь можно, вот только, прока от этого не будет никакого. Хотя, он, пожалуй, и узнает, кого же и когда казнили под звон колоколов.

Итак, что мы имеем? Два совершенно незнакомых человека неожиданно для себя встречаются рядом с зеркалом мира. Встречаются для того, чтобы поменяться телами и зачем-то украсть у времени три минуты.

Ленский невольно усмехнулся. Если бы кто-нибудь подслушал его мысли, место в психиатрической клинике было ему гарантировано. Ладно, проехали, вернемся к нашим «гостям».

Значит, цель их встречи – метаморфоза и эти несчастные три минуты. Но вряд ли они сумели извлечь из этого какую-то пользу, судя по всему, они даже не планировали такие кульбиты.

Таким образом, появляется еще один вопрос: а кто бенефициар этого маскарада? Самый легкий и ожидаемый ответ – высшие силы, но, что скрывается за этими словами? Бог?

Однажды Ленский уже столкнулся с его волей, и вся его жизнь – следствие тех самых роковых секунд. С тех пор прошло много времени, но Ленский ни на шаг не приблизился к пониманию того, с кем встретился тогда. Все двадцать пять лет он послушно следовал синусоиде жизненных циклов, то опускаясь в бездны пустоты и отчаяния, то поднимаясь до вершин вдохновения, так ни разу не проникнув за пределы этого коридора.

Там, за его стенами, кончается неизвестность, там – ответы на все вопросы, там – новый смысл и новое будущее, и он не имеет права не разгадать эту головоломку, будь она даже трижды заколдована.

Мысли путались, кружились разноцветной каруселью, и он встряхнул головой. А! Ну, конечно, уже двенадцатый час, и организм намекает, что неплохо бы и – в постель. А тут еще коньяк… Ладно, еще пару минут, и спать.

Итак, место для встречи «игрока» и неизвестного выбрано, скажем прямо, необычное. Но, если поставить себя на место легата этих, так называемых, «высших сил», тогда представляется, что пункт с зеркалом мира – не какая-нибудь лаборатория или цирковая арена для аттракционов. Это просто рабочий кабинет, откуда легче всего управлять ситуацией.

Там этот некто и принял сначала одного из них, затем второго, и в процессе обмена телами, парни и были командированы по месту назначения.

Это умозаключение, конечно, никак не приближает его к разгадке, но, все же, немного объясняет их поведение.

Ну, а теперь о главном, о том, что Ленский оставлял напоследок. Задача связать чем-нибудь тех двоих – второстепенна. Конечно же, это важно, но разве непонятно, что весь этот спектакль предназначен только для одного человека – для него самого? Значит, теперь остается найти точки соприкосновения, связывающие всех троих. Задача, почти неразрешимая, и, если принять во внимание, что так и не удалось связать двух первых, то…

И тут он едва не рассмеялся. Чертов придурок! Да ведь игра, карты – вот, что их связывает! Этот, «игрок», под гипнозом абсолютно недвусмысленно сказал: «Я играю…», а это значит – в той комнате он именно играл, и именно в карты! Вот и связь!

Только вот кто сидел напротив? Он говорил что-то о человеке в маске, но, ведь, не факт, что это – тот, второй. А кто же тогда? Нет, все-таки, карты – самая прочная в мире связь… Карты…

Лежащая на столе колода вдруг раскрылась, выпуская своих жителей, закружившихся в ярком хороводе лиц и нарядов. Подхваченные лунным ветром, они слетали с карт, росли, уплотнялись, все больше и больше приобретая сходство с людьми. Младшие карты превратились в вертлявые детские фигурки, тут же наполнившие пространство вокруг беготней и шумом, старшие – рассыпались целым ворохом перевоплощений, словно участники самого невероятного в мире маскарада, неся свои маски с надменным достоинством, всем видом своим предупреждая шутки и фамильярность. Тузы приняли вид суровых рыцарей в доспехах, короли и дамы – великосветских пар, валеты – юных пажей, и, не веря своим глазам, Ленский смотрел, как короли степенно разговаривают с тузами, дамы благосклонно выслушивают комплименты валетов и с благодарностью принимают бокалы шампанского из рук почтительных оруженосцев.

Пределы комнаты неожиданно раздвинулись, осветились сотнями зажженных свечей, заиграли праздничным блеском.

Где-то вдалеке пробудился невидимый оркестр, в залу полилась восхитительная мелодия вальса. Король бубен немедленно поклонился даме червей, та оперлась на его ладонь, и они закружились в карнавальной пестроте танца, храня на лицах все то же выражение ровного, бесстрастного безучастия.

Вихрь музыки вынес их совсем рядом к Ленскому, и неожиданно для себя он узнал в короле Силича. Густые ровные брови, большие выразительные глаза, красивый рот без улыбки… Все гармонично было в его чертах, но, что-то неприятное, отталкивающее несли они в себе. Может быть, виной тому было то самое холодное безразличие, делающее лицо пустым и безжизненным?

Ленский с изумлением следил за ним и его спутницей. Пара долго еще с упоением кружилась в танце, прежде чем замерла у одной из колонн.

Ленский протиснулся сквозь сутолоку карнавальных фигур, подошел к Силичу.

– Привет, Слава! – улыбаясь, проговорил он. – Я и не знал, что ты король!

– Я – король! – Силич с достоинством склонил голову. – А это – моя дама.

Дама присела перед ним в книксене, и Ленский поразился, до чего это старомодное приветствие было уместным и естественным здесь. Неожиданная догадка осенила его.

– А я вас знаю! – воскликнул он и тут же сконфузился, потому что дама выказала некое замешательство. Но надо было закончить фразу, и Ленский продолжил, но уже с меньшей экспрессией:

– Вы – Светлана, его давняя знакомая, да?

Дама снова присела, а король снисходительно кивнул ему. Он хотел еще сказать что-то, но в это время заиграла музыка, и король оставил свою попытку.

– А что здесь происходит? – прокричал ему на ухо Ленский. – Это что, маскарад?

– Это – распределение судеб, – все также ровно ответил Силич.

– Ух ты! – Ленский и не знал, что сказать. – А чьих судеб, Слава?

– Всех судеб, – ответил Силич, приветливо глядя ему в глаза, – и твоей – тоже.

– Да? – Ленский растерялся. – И… что?

– Мне очень жаль, – король склонил свою благородную голову, – но я вынужден буду убить тебя, о чем очень глубоко сожалею.

– Как… убить? – Ленский почувствовал, что ему не хватает воздуха. – За что?

– Не за что, а почему, – поправил его король.

– И п-почему?

– Потому что, иначе я не встречусь с ней, – и король указал ему на свою спутницу.

Та церемонно вздохнула и добавила вслед своему повелителя:

– Иначе мы не встретимся.

– Но, – начал было Ленский, однако, тут его перебила еще одна дама червей, внезапно появившаяся рядом: – Не слушай их! Если ты умрешь, что же тогда будет со мной?!

Ленский почувствовал, как ее отчаяние захлестывает его.

– Кто ты? – спросил он даму. – Сними маску.

– Это невозможно, – прошептала та, – надо, чтобы ты узнал меня сам.

– Она здесь чужая! – воскликнула вдруг дама Силича. – Она из другой колоды!

– Позовите стражу! – неожиданно громко закричал Силич. – Стражу сюда!

Сейчас же виртуозные пассажи скрипок сменились ревом сирены, замелькали между колоннами чьи-то неясные фигуры, в воздухе разлилась тревога.

Ленский с беспокойством посмотрел на своих собеседников и замер на месте. Они таяли! Бледнели, растворялись, исчезали на глазах, словно поглощаемые невидимой пучиной. А как же он? Ведь, Слава обещал его убить, и он непременно это сделает, если его не остановить. Надо объяснить ему прямо здесь и сейчас, что это невозможно, что они – друзья, и он, Ленский, совсем не против того, чтобы Слава встречался со своей Светланой! И та, вторая девушка! Она что-то знает, ее тоже надо обо всем расспросить!

Но они все пропадают прямо на глазах! Вот-вот они исчезнут, исчезнут навсегда!