Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Глава 14

Прямой, яркий, требовательный луч Солнца, каким-то чудом пробравшийся между неплотно задернутыми шторами, уже давно беспокоил Ленского. Он отворачивался от него, зарывался головой в подушку, сквозь невесомую вуаль сна пытался объяснить кому-то, что это невозможно, что небо над сырой и зябкой мартовской Москвой сплошь затянуто непроницаемой тяжелой пеленой, и солнца надо ждать еще нескоро, не раньше апреля. Но, несмотря на все его заверения, словно наперекор им, луч все настойчивее проникал в его убежище, таяли, обнажая явь, блеклые хлопья тумана, и Ленский стал понимать, что он в Городе, у себя дома, и на дворе лето 199… гола.

Он сел на кровати, протер глаза. Да, он в своей квартире, комната залита нежным розовым светом, и с кухни, сквозь шум бегущей из-под крана воды, раздается веселый звон тарелок.

Грусть, нежная, обезоруживающая, безысходная заволокла сердце. Несколько тягучих мгновений она удерживала его, затем легонько, словно напроказничавшего ребенка, толкнула в прошлое, затворяя за собой цветастую дверцу памяти. Пелена вязкого тумана еще клубилась в голове безвольным облаком, еще слабость и неуверенность бередили душу сквозными тенями, но уже десятки имен, десятки дат и событий пятнадцатилетней давности наводнили сознание, и он ухватился за самое близкое, самое дорогое, при одном воспоминании о котором, сладостью дрогнуло сердце. «Лена. Лена. Леночка…»

Несколько раз он повторил про себя это имя, наслаждаясь его мелодией, лаская слух чувственным трепетом восприятия. Словно волны, воспоминания колыхали его, набегая, откатываясь, обнажая призрачный остов пространства, понемногу зарастающий плотью яви. Вот они всколыхнулись в последний раз, отхлынули, оставив его наедине с прошлым. С этой комнатой, с этим солнцем, с этим днем, пережитым им тысячи раз и до сих пор живущим в памяти немой, ноющей болью…

Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Ленский негромко, будто боясь самому себе показаться смешным, проговорил:

– Лена… Лена…

Ответом была тишина, и тогда он произнес имя громче, обращаясь к шуму на кухне, и шум немедленно сложился голосом, замкнувшим последнюю клемму в цепи его перевоплощения:

– Сейчас иду!

Через секунду в комнату легко впорхнула девушка в розовом халате, с тяжелой копной светло-русых волос, затянутых полотенцем такого же теплого, розового цвета. Свежее лицо, огромные синие глаза, яркие, пухлые губы… Ленка Дробышевская… Именно такой пришла она сейчас в его сон, именно такой она останется с ним навсегда…

– Чего звал, повелитель? – насмешливые глаза мелькают перед Ленским, и вся она, стройная, нежная, воздушная, оказывается у него на коленях. – Наконец-то, ты проснулся, – она говорит, смешно вытянув губы трубочкой, гладит его по голове, – сейчас завтракать будем. Где маленький хочет завтракать? Здесь или на кухне?

Они мягко валятся на кровать, девушка оказывается сверху, и Ленский видит ее отражение в ореоле рожков зеркального светильника под потолком. Синие глаза оказываются совсем близко, так близко, что можно различить крохотные узоры светлых пятнышек на радужке, словно пеленой облаков, разжижающих лазурь неба.

– Ленский, – девушка водит пальцем по его лицу, – ты знаешь, что ты самый красивый?

– Нет.

– Врешь, гад, знаешь, – ее губы легонько касаются его губ. – Но ты не думай, что ты от меня так легко отделаешься.

– Я и не думаю.

– Вот и не думай.

– А я и не думаю. А ты что, снова мед ела?

– Откуда ты знаешь?

– У тебя губы сладкие.

– Не может быть, я после зубы чистила и душ принимала.

– Вот видишь, ты и раскололась!

– Ах ты, гад!

– И, если я правильно понял, вы, миледи, после душа?

– Да-а… А что, разве это имеет какое-то значение? – полотенце на голове девушки развязывается, и волосы тяжелой волной падают ему на лицо.

– О-о-о! – он тихо смеется. – Конечно, имеет! Мне кажется, что настал, наконец, момент прибегнуть к моему праву повелителя и получить тот сладкий приз, который был мне когда-то обещан! Согласитесь, сударыня, что было бы величайшей глупостью с моей стороны не воспользоваться ситуацией, когда соблюдены все формальности и даже выполнены все гигиенические требования.

– О-хо-хо, сударь!

– Кроме того, вы жрете мой мед и еще имеете наглость в этом признаваться!

– Женька, что ты делаешь?

– Я люблю тебя.

– Женя, там кофе сбежит.

– Я отпускаю его…

Потолок исчезает в копне влажных волос, исчезает все, кроме восхитительно мягких, упрямых губ, кроме чудесного нежного тела, легкого, невесомого дыхания. Дыхание это – полет мечты, летний утренний ветерок, ласкающий твое лицо.

Медленно, не торопясь, спускаешься ты вниз по течению, вдоль поросших лесом высоких берегов, вдоль неба, еще сонного, хранящего в своей сапфировой бездне смутные силуэты своих ночных повелителей. Лодка мягко покачивается на волнах, поскрипывают весла в уключинах, и взгляд твой устремлен вперед, туда, где разливается и струится по речной глади волшебный свет, где в зыбком мерцании горизонта колышется янтарный жар восходящего Солнца. Он пока еще робкий, несмелый, тонко раскинувшийся золотистой дрожью по волнам, но ты не можешь ждать, кладовые времени переполнены каплями мгновений, и ты торопишь, подгоняешь, как можешь, приближаешь упоительное чудо рассвета. Ты ловишь эти чудесные капли руками, ты пьешь их свежую силу, и таинственное движение увлекает тебя, подымает ввысь, кружит до одури, до невесомости, до изнурения.

Берега реки расступаются, островерхий лес остается позади, и ты видишь, что лодка – у самого порога океана, а облака над горизонтом окрашены нежным алым заревом. Теперь суденышко твое, подхваченное мощным Гольфстримом, стремится вперед, прямо туда, откуда уже не стесняясь, вольно и широко, бегут по воде быстрые золотые искры – предвестники рождающейся Жизни. Ты ждешь ее, ты изнемогаешь от желания, и искры вырываются из воды, роятся вокруг, сливаясь в одно восхитительное, невероятно прекрасное облако. Облако обволакивает тебя ласковыми путами, и ослепленный, обезоруженный, ты покоряешься его мягкой силе. Золотистые гранулы Солнца ласкают, щекочут, дразнят, отрывая тебя от лодки, поднимая все выше и выше, туда, где так сладко поют сказочные птицы, где ждет чудесное, упоительное блаженство… Вот оно! Вот оно!

Все остается позади, и лодка, и река, и голоса птиц, и впереди – лишь огромный, раскаленный, исчерченный огненными молниями шар твоего Счастья. И оно взрывается в тебе вулканом наслаждения, разлетается бесконечностью, небом, мириадами ослепительных звезд, и ты паришь в этой невесомости, гордый, всесильный повелитель мира, его творение и венец…

– … Ленский, ты ужасный тип… – чей-то голос вливается в сознание, едва заметно колышется душистый полумрак волос, дрожат сладкой истомой тело, мысли, чувства. – Ты – маньяк, вот ты кто…

– Вали, вали все с больной головы на здоровую…

– Ленский, ты – извращенец… Но мне никогда, ни с кем так не было хорошо…

– Сексологи утверждают, что первые слова женщины, произнесенные после оргазма – самые правдивые.

– К черту сексологов!

– Или единственные правдивые, не помню.

– К черту тебя! – девушка прижалась к нему, обвила его шею руками. – Скажи мне, что ты такое делаешь со мной? Я словно бы на небе сейчас побывала. Представляешь, солнечные зайчики в руки собирала.

– Да ты что?

– Да… Мне их ты бросал. А потом они собрались все вместе, в одно большое такое облако, и стали солнцем, а я оказалась внутри. Представляешь?

– Ого! Какие у вас видения затейливые!

– Да… – Лена откинулась на спину и улыбалась каким-то своим мыслям, машинально накручивая на палец прядь волос. – И будто бы я стала подниматься высоко-высоко, а ты все стрелял и стрелял в меня этими зайчиками.

– А потом?

– А потом – ничего. Солнце лопнуло, и я вместе с ним. Такое странное ощущение. Будто меня не стало, будто бы вместо меня – только пустота.

– Ты испугалась?

– Не успела. Я уж было собиралась, да только вовремя очнулась. Глаза открываю – ты рядом, так что, вроде уже и пугаться поздновато… – теперь она оперлась на локоть и смотрела на него сверху вниз. – Ленский, так скажешь мне, что ты такое делаешь со мной? Ты колдун, что ли? Признавайся!

– По-моему, ты преувеличиваешь. – он блаженно улыбнулся. Услышанное приятно щекотало самолюбие.

– Нет, нисколько, – девушка задумчиво покачала головой. – Хотя преувеличение – привычное занятие современных женщин. Мы только и делаем, что преувеличиваем. Все, даже вашу любовь. И нас трудно осуждать за это. Что прикажешь делать, если мужчина не может любить так, как нам хочется? Если он, вообще, любить не может? Вот мы и придумываем эту любовь за вас.

– Разве любовь придумывают?

– Конечно. Весь этот мир – выдумка, плод чьей-то фантазии. Ты когда-нибудь задумывался, почему мы любим одних, и терпеть не можем других? Почему недостатки любимых нам дороже достоинств чужаков? Почему по-разному понимаем, что такое счастье?

– Почему?

– Да потому что мы выдумали все вокруг. Это – мир наших грез, и он для нас дороже любой правды, любой действительности. Да, и что это за действительность? Скучная, серая тягомотина.

Лена сложила руки под голову и говорила ровным, чуть уставшим голосом, так, будто готовила свой монолог заранее.

– В этом ключ к пониманию. Например, мы, женщины, мечтаем о прекрасном принце, о цветах, лунных ночах, напоенных дивными ароматами, а где это все? Вот мы и предпочитаем жить в однажды придуманном царстве красоты. Там – и цветы, и ночи, и луна с ароматами. И неважно, что на самом деле ничего этого нет, в нашем воображении все гораздо ярче и натуральнее.

Что поделаешь, иногда нам приходится выдумывать даже вас, мужчин. Впрочем, как и вам – нас. И когда наши миры сталкиваются, побеждает тот, чья фантазия сильнее. С этого момента мир проигравшего обречен, он исчезает, теперь мечты победителя становятся мечтами его вассала. Победитель наделяет его своими чувствами, страстями, желаниями, лепит из него свой идеал. В нашем случае победил ты. Победил и заново придумал меня… Ты – сильный, что угодно вообразить можешь. И кого угодно.

И, знаешь, я не жалею. Я счастлива, что встретила тебя. Ты придумал меня даже лучше, чем я есть на самом деле. Ты слепил меня со своей иллюзии, своего идеала. Как рыцарь… Рыцарь печального образа… Хотя, это звучит довольно странно и старомодно – стать чьим-то образом…

Мысли лениво плещутся пустыми, прозрачными волнами, привычно складываются в незатейливую шутку.

– Прямо хочется вернуться во времена короля Артура. Лет этак на тысячу назад, – он чуть повернул к ней голову, чтобы увидеть ее лицо. Девушка улыбалась.

– Не надо никуда возвращаться, – она покачала головой. – Глупый ты, Ленский, хоть, уже и большой. Наше воображение – целая Вселенная, она не подвластна времени. А я… Я просто боюсь своего несоответствия, понимаешь? Ведь мечта твоя – высокая, на нее трудно равняться. И остается надеяться лишь на силу твоей фантазии, надеяться на то, что она не позволит тебе заметить, что я – другая, что я – самая обыкновенная, и таких много. Одна твоя слабинка, и я растаю, как видение, как Снегурочка. Сделай так, чтобы этого не случилось, прошу тебя. Пожалуйста… Это так прекрасно, быть твоим идеалом, быть совершенством. Все женщины мечтают об этом, поверь. Вот только рыцарей на всех не хватает.

– Ну да, как же, – Ленский саркастически хмыкнул. – А как же борьба за права женщин, все эти феминистки?

– А это как раз те, кому рыцарей и не досталось, – грустно улыбнулась Лена, – ведь, нам не все равно, кого любить, согласись.

– А мужик нынче измельчал, – протянул он, потягиваясь.

– Представь себе! – приподнявшись, Лена легонько ударила его острым кулачком по груди. – Посмотри вокруг! Разве это мужчины? В двадцать лет уже пресыщенные, с телами заморышей и заячьими душонками. Разве способны они на нежность, на любовь? Что они могут знать о любви? В их понятии она сведена до гнусной пошлости, до какого-то предмета житейского обихода. А мы ждем настоящей любви, скромной, самоотверженной, всепрощающей.

Женщины созданы для любви, поймите это, наконец! Она – наше главное предназначение или функция, как сейчас модно говорить. Как небо для самолета, как океан для корабля… Жизнь наша пуста без нее, мы чахнем, угасаем, пропадаем.

Кажется, что значит для человека подобная мелочь? Ведь, его жизни ничего не угрожает! А ты попробуй, оставь корабль в гавани, он умрет там через пару лет. Что же говорить о человеке?

А как хочется, хоть, раз в жизни увидеть настоящий поступок, почувствовать, что кто-то ради тебя готов на все! Но вместо этого – скучная болтовня о деньгах, машинах, работе.

Даже в любви никто толком объясниться не может! Подойдет к тебе такой вот мозгляк, начнет сюсюкать что-то, глазки масляные, ручки липкие и дрожит весь – а вдруг откажу?

И скажи мне, что ждет девушку с таким мужем? Все – как по нотам. Размеренная семейная жизнь, обустройство гнездышка, скопидомство, потом дети, пеленки и все дальше по списку. Серое, безрадостное существование! Завтраки и ужины, скучные разговоры о работе, дружба с женой его начальника, детсадовские женские секреты, безвкусные юбилеи в ресторане. И ради этого топтать свои иллюзии? Разрушать свой мир, в котором – детство, мама, первый поцелуй?

– Именно поэтому ты и ушла от Ермакова? – Ленский послал ей насмешливый взгляд.

Лена положила голову к нему на грудь.

– Нет, потому что ты меня выиграл у него, – спокойно произнесла она. – Это, конечно, не Бог весть, какой подвиг, но на поступок, пусть даже и с криминальным подтекстом, все-таки, тянет. Ты же рисковал, когда согласился играть?

Ленский насторожился, приготовившись к атаке, однако, в голосе девушки не было и следа агрессии. Он постарался ответить нейтрально, даже уклончиво.

– Да, как сказать. Какой это риск? Ведь, не тебя же я ставил на кон. Я никогда не смог бы.

– А Ермаков смог, – в глазах ее неожиданно промелькнуло что-то слабое, беспомощное. – Это тоже поступок, но со знаком минус.

– Да, ладно, Лен, – Ленский примирительно погладил ее по голове, – послушать тебя, так у нас здесь рабовладельческий строй. Не все так ужасно, и потом – мне кажется, Славик даже мысли такой не имел. Кроме того, я в этой истории – лицо заинтересованное, и поэтому…

– И поэтому ты выиграл меня, Ленский, – Лена закрыла ему рот ладонью, – я стала твоей. И лучшее этому подтверждение – мои откровения… Я доверила тебе самое сокровенное, то, что для меня ценнее, чем любая реальность. И потом, это так романтично – быть выигранной в карты! – он хотел возразить, но девушка только крепче прижала свою ладошку. – Дурачок, да, ведь, иногда женщине только того и надо – быть завоеванной! Рыцари делали это мечом. Твое оружие – карты, но от этого суть не меняется!

– Мне кажется, ты говоришь так только для того, чтобы успокоить мою совесть. Ты, конечно, упрощаешь ситуацию, но, тем не менее, я польщен.

– Да что там, упрощаешь, усложняешь, – Лена с иронией смотрела на него, – ты-то, ведь, своего добился! И, если честно, Ленский, я так говорю, может потому только, что хочу, чтобы так было на самом деле. Хочу, чтобы реальность повторила мои фантазии.

Реальность мягко качнулась временем, плавно вынося их из заводи уединения.

– Стоп! – он поднял вверх указательный палец. – Мы заговорились с тобой, и у меня совершенно вылетело из головы главное. Что там говорят сексологи относительно правдивости женщин?

– Я тебя убью! – Лена уже занесла над ним подушку, но внезапно остановила руку и принюхалась. Ленский тоже замер, вдыхая запахи гари, медленно, будто черепаха, преодолевающий душное пространство летнего дня.

– Кофе! – одновременно воскликнула они и, не попадая в тапочки, наступая друг другу на ноги, наперегонки помчались на кухню…

Память прячет от нас все ненужное, лишнее, неприятное. Она, как монтажер на киностудии, склеивает прошлое из разрозненных кусочков, из того, что мы хотели бы помнить.

Солнце пляшет зайчиками на полу, брызжет искрами неуловимого ультрафиолета. Словно расшалившийся ребенок, оно дурачится, играя в волосах девушки оттенками радужного спектра, качая вокруг ее головы облако невесомой паутины. Девушка пьет кофе из красивой узкой чашки, что-то говорит ему, и Ленский снова видит ее синие глаза, слышит мягкий, мелодичный голос.

Слова ее падают в бездну времени каплями мгновений, густыми, горячими, горькими, навсегда придавая ему вкус кофе, вкус, которым с тех пор приправлено каждое его расставание.

– Какое красивое субботнее утро, – говорит Лена, и невообразимая смесь горечи и счастья рвет сердце острой болью. – С ним, ведь, надо что-то делать. Признавайся, Ленский, какие у тебя планы?

– Не знаю, – он пожимает плечами, за оберткой подчеркнутого безразличия скрывая внезапное лакомство сюрприза, – может быть, съездим куда-нибудь?

Здесь лицо Лены застывает в коллизии времени, память вдруг оживает воспоминаниями будущего, и неистовый порыв спасти, укрыть, сберечь любимую от беспощадной предопределенности вспыхивает в нем, оживляя сумасшедшие надежды, словно в детстве, заставляя сердце замирать предвкушением невероятного волшебства.

Но время, встрепенувшись, бежит дальше, воспоминание угасает, и, словно маска, изломанное судорогой небытия, лицо любимой вновь пробуждается выражением озорного, почти детского азарта.

– Куда, например?

– Давай в Гуту. Купим бутылку вина, наберем сэндвичей и салатов по пути, будем купаться и загорать.

– Ух, ты! – Лена недоверчиво смотрит на него, боясь поверить в только что обещанное чудо. – Ленский, ты не шутишь? Ты хочешь сказать, что готов весь день потратить на меня? Я буду загорать и купаться, а ты – наливать мне вино и подносить бутерброды?

– Ну, да.

– А потом посадишь меня в машину и увезешь обратно в Город?

– Конечно. Оставлять тебя там неразумно – ты гораздо больше пользы можешь принести здесь.

Девушка смеется, звонко, щедро, искренне.

– Какой ты практичный! Практичный и циничный! Но здравое зерно в твоих рассуждениях все же присутствует.

– Еще бы! Только представлю, как скучно будет мне одному сидеть в «Ступенях», так сразу в голове просветление наступает.

Лена даже привстает, в ее голосе звучит легкая растерянность.

– Так мы и в ресторан сегодня идем?

– А что, я разве не говорил? Ладно, говорю.

Лицо девушка дрожит радостью. Она улыбается, ставит чашку на стол, с грацией кошки усаживается к нему на колени.

– Вот зануда! – она нежно проводит рукой по его щеке.

Она хочет сказать что-то еще, что-то нежное и ласковое, что-то такое, что может запросто изменить весь сегодняшний день, а вместе с ним и все остальные дни, словно железнодорожной стрелкой, пустив их жизни по другим рельсам. Одним несильным движением она может сокрушить страшную глыбу непоправимого, по лекалам счастья перекроив историю их любви. И уже ее губы приоткрылись для этих слов, ресницы поднялись, распахивая глаза навстречу мечте, как вдруг в пространство врывается чужой, резкий, неприятный звук, словно маятник, вновь возвращающий истории право на неприятие сослагательного склонения.

Это звонит мобильник Ленского, предмет его гордости и непременный атрибут успеха. Как быть с ним, с этим звонком? Как понять, что это: простая случайность или перст судьбы, материализовавшийся в самом сердце намечающегося катаклизма?

Человек суеверный непременно отнес бы его к категории неких знаков, чему-то наподобие дорожных указателей на дороге жизни, за многие и многие тысячелетия облекшихся размытым определением «примета».

Итак, что говорит нам увиденный знак, о чем предупреждает? Что там, впереди? Опасный поворот, скользкая дорога, тупик? О, если б мы знали! Если бы понимали язык провидения, утерянный в замшелых лабиринтах прошлого! Увы. Все меньше и меньше среди нас тех, кто в хаосе тысяч и тысяч созвучий способен расслышать тихое эхо будущего, чаще всего мы остаемся глухи к этим подсказкам, в большинстве своем не обращая на них ни малейшего внимания, отбрасывая, как пустой сор, принесенный прибоем дней.

Но существуют приметы, суть, характер и предназначение которых остаются неизменными до сих пор, и внезапные известия – ярчайший пример такого знака. Они путешествуют из века в век, из книжки в книжку, из истории в историю, меняя лишь обличье или, как сказали бы сейчас, средства доставки. Когда-то их роль исполняли гонцы, почтовые голуби, ямщики, позднее им на смену пришла почта, добавились телеграф и телефон.

Зачем судьбе все это? Для чего ей менять свои же собственные планы, к тому же менять внезапно? Наверно, ей, как и всем нам, тоже присущи мнительность и скептицизм, скука и раздражительность. Оттуда, из поднебесья, сюжеты наших жизней видятся ей избитыми и монотонными, персонажи – предсказуемыми и однотипными. Недолго думая, отдает она команду своим вассалам, и вот, еще ничего не подозревающие, еще обретающиеся в уютных скорлупках своей беспечности, мы вдруг понимаем, нет, даже не понимаем, а скорее чувствуем, как что-то меняется в нашей жизни, меняется без каких-то особых причин и предпосылок. В ход событий вдруг вклинивается невидимое нечто, и повозка истории начинает выделывать зигзаги и пируэты, больше подобающие цирковой арене, чем человеческой жизни.

Лишь после мы понимаем, что ничего необычного или сверхъестественного в этом не было, мы даже находим перемены обоснованными и своевременными, встраивая их в цепочку своих предчувствий и ожиданий, но в тот момент логика для нас перестает существовать напрочь. Мы, до того спокойно и размеренно отсчитывавшие свои километры, вдруг оказываемся выброшенными на обочину и долго не можем придти в себя, с тоской и обреченностью оглядывая пустынную и неприветливую местность. Нам кажется, что все происшедшее – просто кошмарный сон, и стоит только стряхнуть с себя его липкую паутину, как вновь вернется ясная и чистая явь.

Но уже скрылась за поворотом повозка, и затихают вдали ее звуки, унося с собой наши надежды, и только время, желчное, педантичное, бездушное время, продолжает отсчитывать секунды и минуты, непоправимо разрывающие нас с прошлым…

И предтечей всему этому чаще всего является то самое, неожиданное известие, каким-либо необычным свойством выделяющееся из будничной однообразности.

В тот летний день таким стал обыкновенный телефонный звонок, принятый новеньким, сверхмодным девайсом. Как и можно было предположить, Ленский не узнал в нем тот самый, фатальный знак, не испугался и не насторожился. Он просто поднес телефон к уху.

На связи был Лев Борисович.

– Привет! – голос в трубке был напорист и бодр. – Не помешал?

Лицо Лены сразу поскучнело, в глазах мелькнула тень разочарования

– Да, как сказать, – Ленский попытался улыбкой успокоить девушку, – просто я не ждал звонка. А вы где?

Лев Борисович досадливо кашлянул, и Ленский осекся.

– Да здесь, неподалеку, – старик был явно недоволен. – Сынок, я хотел бы попросить тебя кое о чем. Поможешь мне?

Вопрос не предполагал отрицательного ответа, а тон, которым он был задан, наталкивал на тревожные мысли.

Забывая о Лене, о планах, даже не заметив, как это произошло, Ленский провалился в плотный морок разговора. Огонек надежды в глаза Лены окончательно погас. Она собрала со стола посуду, с грохотом свалила в мойку.

– О чем речь?

Ленский безучастно смотрел на нее, поглощенный словами собеседника. Слишком хорошо он понимал, насколько важным может быть то, что сейчас говорил человек на той стороне линии.

– Нам надо встретиться, Женя, – Лев Борисович замолчал, наверно, ожидая его ответа, но Ленский ничего не говорил, страшась перебить собеседника.

Помехи в трубке пели электронными голосами, на разные лады выводя мелодии эфира, внезапно соединяясь знакомым голосом.

– Смотри, – пробиваясь сквозь помехи, прошелестел он, – в двенадцать ровно тебя будет ждать на нашем месте один наш общий знакомый.

– Кто?

– Неважно. Ты его узнаешь, – голос то пропадал, словно проваливаясь куда-то, то снова вплывал в эфир, – и он тебя знает, так что, не разминетесь. Он отвезет тебя ко мне, нам поговорить нужно.

– Зачем, Лев Борисович?

– Женя, да ты ли это? – в далеком голосе промелькнуло недоверие. – Ты что такие вопросы задаешь?

Ленский проводил взглядом Лену, молча скрывшуюся за дверью, вздохнул. Поведение любимой не предвещало ничего хорошего.

– Да я это, я, Лев Борисович. Это все, больше ничего не надо?

Голос на том конце съежился непониманием:

– В каком смысле?

– Ну, может, купить, привезти что-нибудь?

Голос был категоричен.

– Ничего не надо, – немедленно отозвался он, – сам только приезжай, приезжай обязательно. Это важно очень.

– Буду непременно, Лев Борисович!

– Ну, все, до встречи! И девчонке своей передай от меня извинения. Скажи, что очень надо, иначе бы не просил.

Связь оборвалась. Ленский глянул на часы. Начало одиннадцатого. На встречу можно еще пять раз успеть.

«Наше место» – кусочек набережной в городском парке, на самом стыке его с городом, неподалеку от дома, в котором жил Лев Борисович. Его излюбленное место. «Нашим» оно стало давным-давно, в те далекие времена, когда Ленский был еще мальчишкой. Часто, не застав старика дома, он находил его там, за кормящим голубей или молча всматривающимся в волны реки, исчезающей за крутым поворотом берега. Как же давно это было! И тот мальчишка давно уже превратился в мужчину, и вокруг все переменилось, а место – до сих пор «наше».

Ленский поднялся, поплелся в спальню. Лена полулежала на кровати и демонстративно обрабатывала пилочкой ногти, ни словом, ни взглядом не реагируя на его появление. Дело принимало серьезный оборот. По всему было видно – любимая решила обидеться по-настоящему, не размениваясь на мелочи, превратив банальный маникюр в целый ритуал, своеобразную церемонию обиды. Не торопясь, словно смакуя каждое движение, подпиливала она ноготок, зачем-то дула на него, затем артистично вытягивала руку, любуясь своей работой. Обнаружив какой-то изъян, незаметный постороннему глазу, возвращала руку в прежнее положение, вновь продолжала свое занятие. На Ленского она не обращала ни малейшего внимания, всячески подчеркивая, что его присутствие даже близко несоизмеримо по значимости с тем, чем в данный момент поглощена она.

Ленский задумался. Оставить все это без внимания означало лишь отсрочить катастрофу, при этом еще и многократно увеличив ее разрушительную силу. Требовалось примирение, примирение немедленное и бесповоротное, и, постояв с минуту, так и не дождавшись со стороны девушки ни малейшего знака внимания, он с хохотом бросился ее целовать. Лена возмущенно отбивалась, закрывала лицо, но, в конце концов, вынуждена была сдаться.

И снова в сознание вплывает эта комната, лучи солнца, уже вовсю хозяйничающие в ней, двое, мужчина и девушка, замершие на самом краю своей пропасти.

– Ну, и что на этот раз нужно от тебя этому старому мафиози? – Лена безуспешно пыталась спрятать ревность за маской безразличия. По лицу ее пробегали тени чувств, наполняя его живым, выразительным очарованием, и, затаив дыхание, не отрываясь, Ленский смотрел на девушку, пытаясь разгадать секрет красоты, определить ту чудесную грань, за которой симметрия приобретает силу гармонии.

Лена подозрительно посмотрела на него.

– Ты что уставился?

Ленский скомкал взгляд.

– Не сердись. Кстати, мафиози приносил извинения.

– Пусть, знаешь, что с ними сделает? Мне только что были обещаны пляж, вино и поход в ресторан, а сейчас, по прихоти этого старого дурака, все это отменяется!

– Лена, это же ненадолго! И потом, ты и сама должна понимать, как это все серьезно!

– Вот именно! – она снова схватила пилочку и начала обрабатывать ноготь со скоростью электромашинки. – Наворотил проблем, а сам прячется от всех в своей норе, как барсук! От тебя только помощи и ждет! Ах, Женечка, приди, помоги, выручи! Знаю я эти дела…

– Что ты знаешь?

– Знаю! Да весь город говорит уже! Пора твоему Борисовичу власть отдавать, засиделся уж слишком, а он – ни в какую! Вот тебе и весь расклад, или как там у вас говорится? Трусит элементарно твой старик, хочет, наверно, тебя во что-то втянуть.

– Ну, зачем ты так? – Ленский мягко забрал пилку из рук девушки. – Дед не тот человек, чтоб за чужие спины прятаться. А что касается меня, так я ему просто друг, друг и ничего больше.

– Ох, Ленский, молви еще раз. Ты не бандит? Ты не будешь стрелять, убивать, скрываться от погони? Тебя не убьют?

– Сколько раз можно повторять! Я не участвую во всех этих стрелках, разборках, переделах власти. Я – совершенно нейтральный человек, бизнесмен, гражданин и налогоплательщик. Это скажет тебе любой, даже из тех, кого ты так боишься! Просто я вырос в этом городе и многих из них знаю, а старик мне, вообще, с детства старший товарищ, так уж получилось. Мы с ним марки собирали когда-то.

Лена светло и ясно посмотрела на него.

– А это правда, недолго?

– Леночка, ну, откуда же я знаю! Я не знаю даже, куда ехать придется!

– Но, к вечеру ты, хотя бы, вернешься?

– Ну, конечно, вернусь! И в ресторан мы еще сходим! Ну, выше нос! – он шутливо взлохматил ее челку.

Лена снова подняла на него взгляд.

– Просто я не люблю, когда ты так уходишь.

– Как – так?

– Наспех. Так не уходят из дома, вернее… так не надо уходить, понимаешь? Нельзя бросать все и убегать неизвестно куда.

Ленский порывисто обнял девушку.

– Но я вернусь, – он близко заглянул ей в глаза, – разве я могу бросить тебя?

– И это видение, – шептала Лена, отрешенно глядя мимо, будто разговаривая сама с собой, – ты так страшно метал в меня этими солнечными зайчиками!

– Ну, ерунда же, ерунда, – Ленский, шутя, затормошил ее, – ведь, ерунда!

– Ладно, поезжай, – проговорила она, слабо отбиваясь от его ласк, – я буду ждать тебя… Я тебя буду ждать всегда, кажется, это – моя судьба…

Ленский припарковал машину невдалеке от набережной, там, где заканчивались жилые кварталы, и городской тротуар незаметно переходил в парковую аллею. Некоторое время он оставался в машине, лениво соображая, как убить время, оставшееся до встречи. Он страшно не любил опаздывающих, ему казалось, что такие люди вместе со временем крадут его душевное равновесие, его гордость и самолюбие. Трудно отыскать слова, чтобы передать, как угнетала его необходимость выслушивать неубедительные оправдания, неуклюжие поделки чужой фантазии, от которых за версту разило приторными ароматами пошлости и наспех сварганенной лжи. Рамки хороших манер, необходимость притворяться, подыгрывать, фальшивить, приводили его в состояние ступора, постепенно переходящего в тяжелое, агрессивное раздражение. Заканчивалось все, как и следовало ожидать, вполне прогнозируемой неприязнью, так что, сохранить хорошие отношения с кем-нибудь из опаздывающих удавалось довольно редко.