Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Пространство качнулось хаосом движений, огней, звуков, снова соединяясь в пеструю мозаику вечера.

. – Организовывай здесь все, – приказал Ленский Юре и вытащил из портмоне несколько купюр. – Вот тебе деньги, здесь должно хватить. Если что, я в баре, – он повернулся и пошел обратно, к дверям, украшенным яркими, разноцветными отражениями…

Глава 10

– Слушай, Женька, может, все-таки скажешь, что за счеты у тебя с этим… – – Юра выразительно покрутил пальцем у виска, – …полоумным? Ведь, неспроста он все это затеял!

– Конечно, неспроста, – лениво ответил Ленский из своего кресла, – как же ему иначе было деньги у тебя отнять?

Они были дома у «чудака», в миру оказавшегося преподавателем математики Городского университета Журовым Юрием Владимировичем. Совершенно неожиданно для Ленского и, может быть, даже для самого себя, он вернулся-таки в бар. Он мог уйти, навсегда кануть в неизвестности, и на следующий день Ленский и не вспомнил бы о добром и трогательном «чудаке», послужившем casus belli очередного эпизода латентной войны. Новые люди и дела напрочь стерли бы память о незадачливом гуляке, и дальнейшее течение жизни не изменилось бы в той степени, в какой могло измениться, но он вернулся. Он нашел Ленского, молча и сосредоточенно напивающимся в баре, присоединился к нему, и после нескольких рюмок пригласил к себе.

Ленский не стал отказываться от предложения, он принял его даже с благодарностью, приправленной, впрочем, некоторой долей сарказма. А почему бы и нет? Разве не спас он этого милого симпатягу от неминуемых неприятностей? Теперь его очередь. И не требуется от него каких-то особенных подвигов или жертв, просто нужно его присутствие. Ночь пуста и одинока, так неужели он не составит компанию своему спасителю?

Привычный авантюризм вновь очнулся в Ленском, заставив наплевать на условности, забыть про спесь, и пешком, через весь город отправиться к новому знакомому.

Весенняя ночь, мерцание звезд над головой, какие-то смутные ожидания окончательно настроили его на романтический лад, от свежести, молодости, надежд кружилась голова. Что там, впереди?

Слабые искорки симпатии, вспыхнувшие к «чудаку» еще в кафе, быстро превратились в костер искреннего интереса. Юрка (так теперь называл его Ленский) оказался интеллектуалом, циником и ниспровергателем, при всей своей энциклопедической образованности нисколько не загордившимся, простым и понятным в общении. Мягкая, солнечная ирония неуловимо сочеталась в нем со здоровым прагматизмом, будто кислотой, сдирающим с предметов обсуждения ржавчину лжи и идеализма. Для него не существовало неудобных вопросов или закрытых тем, с одинаковой легкостью он разбирал перипетии современности и дела давно минувших дней, подмечая нюансы, называя вещи своими именами, извлекая на свет подлинную подоплеку событий.

Он так и сыпал историческими курьезами, афоризмами, цитатами, словно порхая с предмета на предмет, произвольно перемещаясь во времени и пространстве.

Рассказы о великих людях прежних эпох он перемежал анекдотами, казусы современной политики – случаями из собственной жизни, от жизнеописания Юлия Цезаря он запросто мог перейти к курьезам перестройки, от нее – к теории относительности. Говорил он так ярко и красочно, будто читал лекцию, к которой долго готовился заранее, и Ленский забыл свой вечный сарказм, апломб, манеру разговаривать свысока. Наконец-то, появился человек, способный утолить его интеллектуальный голод!

А потом пошел дождь, теплый, крупный, ласковый. Он был по-летнему смелый и решительный, так что, приятели довольно скоро вымокли до нитки и часто останавливались под козырьками подъездов, в арках подворотен, глотая из горлышка коньяк, взятый в баре, наскоро закусывая прихваченным там же шоколадом.

В свете фонарей масляно блестели тротуары, молодая листва покорно клонилась под тяжестью капель, тихо шелестел дождь. Все будто замерло в ожидании чего-то важного, чего-то такого, что нельзя, невозможно пропустить, и они невольно старались говорить тише, словно страшась нарушить эту волшебную гармонию, потревожить раньше времени ее сокровенные таинства.

В квартиру Юрки вошли они уже неразлучными друзьями, словно паутина дождя связала их своими нитями, в нескольких минутах спрессовав многие и многие годы.

Квартира пустовала. Родители Юрки, по его словам, «двинули в Европу», брат уже давно жил в Питере, так что все пять комнат «профессорских» апартаментов были в полном их распоряжении.

Первым делом хозяин и его гость развесили одежду на дверях пустующих комнат и обмотались простынями, сразу сделавшись похожими на римских патрициев. Решено было «продолжить банкет», и для этих целей из бара была извлечена большая бутылка джина, из холодильника принесены «Schweppes», лимоны и лед.

Приятели расположились в огромных кожаных креслах, придвинутых к мраморному столику в центре гостиной, смешивали джин с тоником, закусывали наскоро собранной снедью, постепенно пьянели…

Резкие повороты судьбы сродни космическим перегрузкам, и они находились в состоянии того беспокойного, горячечного возбуждения, что посещает нас после сильного нервного потрясения. Все казалось неестественным и неправдоподобным, преувеличенным и аффектированным. Подумать только! Еще вчера они даже не подозревали о существовании друг друга, еще пару часов назад жизни их висели на волоске! И вот, чья-то воля бросила их сюда, в эту огромную, пустую квартиру, усадила за стол, увлекла беседой…

Из открытых окон гостиной были видны бесчисленные огни привокзальной площади, слышался рассеянный шум, тихое дыхание утомленного за день организма. Пелена дождя спрятала все неприглядное и безобразное, сгладила и размыла острое и нетерпимое, сквозь тончайшую материю капель в комнату глядела тихая городская красота…

– Признайся, ты просто говорить не хочешь, – резюмировал Журов, отводя прядь волос со лба, – твое право, конечно.

– Дался тебе этот Гусеница! – Ленский досадливо поморщился, осекся, увидев на лице приятеля изумление. Сообразив, что к чему, он рассмеялся: – Это фамилия у него такая, а зовут его, между прочим, как и тебя. Да-да, Юра!

– Вот, ведь, судьба, – пробормотал в ответ Журов.

– Что – судьба? Что он тоже Юра? – Ленский, улыбаясь, смотрел на него.

– Нет, – Журов покачал головой и поспешно добавил: – хотя, и это тоже, конечно. Но в этой истории меня больше занимает другое.

– А меня в этой истории, как ты говоришь, – все так же лениво проговорил Ленский, – больше всего занимает, что же такое ты рисовал на салфетках?

Журов оживился.

– А это, между прочим, к нашей беседе имеет отношение самое непосредственное, – неожиданно серьезно заявил он, усаживаясь прямо.

– Да ты что! – Ленский снова улыбнулся.

– Нет, я серьезно! – Журов даже привстал. – Вот ты мне скажи, ты в судьбу веришь?

– Ты хочешь спросить, фаталист ли я? – Ленскому почему-то очень не хотелось пускать разговор в это русло, но в голосе приятеля звучали требовательные нотки.

– Называй это как хочешь! – Журов немного помолчал. – Хорошо, я спрошу по-другому. Как ты думаешь, случайно ли все, что с нами сегодня приключилось?

– Ну, в какой-то степени, – уклончиво начал Ленский, но Журов перебил его.

– Нет, Женя! – воскликнул он. – Ты мне скажи, по-твоему, все происшедшее с нами сегодня – просто совпадение?

– Наверно, нет, – Ленский вздохнул, чувствуя, как ускользает нить разговора.

– А я уверен, что нет! – Журов даже порозовел от собственной категоричности. – У меня и сейчас такое чувство, что кто-то взял меня, как щенка, и перенес с одного места на другое..

Ленский разглядывал его разгоряченное лицо. Нет, так черт знает до чего можно договориться. Пора, пора вернуть беседу в уютный коридорчик интеллектуального трепа, заодно, неплохо бы и градус сбавить.

– И это ты доказывал шлюхам? – он намеренно добавил в голос насмешку.

– Женя! – поморщился Журов. – Я тебя умоляю! Такой интеллигентный человек, и такой жаргон!

Ленский улыбнулся.

– Хорошо. И что же ты все-таки рассказывал девушкам легкого поведения? Чертил диаграмму своих ощущений?

– Я чертил им числа, – Журов поднял вверх указательный палец, – последовательность Фибоначчи.

– Не слышал, – Ленский безразлично пожал плечами, – наверно, что-то совсем ультрасовременное.

– Угу, – кивнул Журов, – а тринадцатый век не хочешь?

Ленский присвистнул.

– И что, ты хочешь сказать, что эта последовательность до сих пор действует?

– А весь наш мир? – Журов округлил руки, словно желая обхватить планету. – Он действует? Оглянись! Земля все так же вращается вокруг Солнца, люди рождаются и умирают, начинаются и затухают войны. С тринадцатого века ничего не изменилось!

– Подожди, – Ленский опустил ноги на пол, – ты хочешь сказать, что эта последовательность объясняет все? Объясняет жизнь и все такое?

– Нет, – покачал головой математик, – такой формулы люди до сих пор еще не создали, а в те далекие времена она не могла родиться и подавно. Последовательность Фибоначчи – простейшее, даже примитивнейшее описание мира, его, можно сказать, скелет. Впрочем, все гениальное, как мы помним, таким быть и должно. Бедняга. Ученый эпохи невежества, что он мог? Художник оставил бы нам гениальные полотна, поэт – стихи, а Фибоначчи был математиком. Он мог оперировать только цифрами, с их помощью он и попытался изобразить то, что его окружало.

– Так что, что эта последовательность описывает? Природу? Людей?

Журов отхлебнул из бокала.

– Ей подчиняется весь наш мир, Женя. Грубо говоря, она представляет собой ряд чисел, каждое последующее из которых равно сумме двух предыдущих. Какое, по-твоему, самое первое число в ней?

– Единица, – не задумываясь, ответил Ленский.

– Умница! – просиял Журов. – Знаешь, в наш век всеобщего отупения, твоя сообразительность – просто бальзам на сердце! Ну, а следующее число? Порадуй дяденьку.

Ленский думал недолго.

– Ну, раз в последовательности только одна единица, тогда и второе число – единица.

– Я потрясен! – Журов поднял бокал в шутливом жесте поздравления, и польщенный Ленский поднял свой в ответ.

– Ну, дальше все просто, – Журов философски поднял брови, – ты и сам бы смог продолжить. Следующее число два, за ним три, потом пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять и так до бесконечности.

Ленский скривил губы

– И что, это все? – он не скрывал разочарования.

– А ты не торопись, – Журов загадочно усмехнулся. – Простота эта – кажущаяся, в ней спрятана одна очень большая, очень важная тайна. Можно сказать, тайна планетарного масштаба. Дело в том, что числа эти – камни, заложенные в основы нашего мироздания. Куда бы ты ни посмотрел, о чем бы ни подумал – везде наткнешься на ее следы. Возьмем самое простое и очевидное – растения. Так вот, все они подчинены последовательности Фибоначчи.

– Как это? – заинтересовался Ленский.

– Так, – глаза Журова таинственно поблескивали. – У всех цветов на нашей планете количество лепестков точно соответствует значению нашего с тобой числового ряда.

– Правда? – Ленский искренне удивился. – Никогда не слышал об этом.

– Это общеизвестный факт, – вскользь, как о чем-то несущественном, сообщил Журов. – Но, цветы – это, как говорится, цветочки, прости за каламбур. На самом деле, последовательности Фибоначчи подчинено абсолютно все, что нас окружает, словно ось, она пронзает сущность нашей Вселенной, описывая самую главную ее загадку – ее строение. Смотри, если выстроить с помощью наших чисел окружности, а затем последовательно эти окружности соединить, мы получим не что иное, как идеально закрученную спираль.

– И что это значит? – Ленский не скрывал своего любопытства.

Журов снисходительно улыбнулся.

– Ну, ты – чудак! Спираль – самая популярная форма в нашем мире. Как можно не знать этого? Не веришь? Вернемся к растениям. Возьмем, к примеру, подсолнух. Ван Гога не зря так тянуло к этому загадочному растению. Нет, подсолнух безусловно привлекателен с художественной точки зрения, но, как математик, я должен сказать тебе, что его главная изюминка не в этом. Расположение его семечек – не что иное, как идеальная последовательность спиралей по пятьдесят пять, тридцать четыре и двадцать одной семечке в каждой – в полном соответствии с нашим числовым рядом. Да ладно, подсолнухи! Куда ты не бросишь взгляд – все подчиняется этой формуле. Еловые шишки, ракушки, морские звезды, раковины моллюсков созданы по тому же самому таинственному принципу! Даже наш Млечный путь построен в форме спирали.

Ленский слушал, и сердце его замирало. Вот оно! То самое, что заставило совершать все те глупости, немым укором маячившие где-то позади, то, что томило, преследовало его весь вечер.

– Рассказывай, рассказывай дальше! – ему казалось, что Журов слишком медлит, намеренно затягивает паузы.

– Что, интересно? – засмеялся тот. – Изволь! Итак, что мы имеем? А имеем мы тот факт, что все в этом мире, начиная от капиллярного узора на пальце человека до Галактики, размером в сотни миллионов световых лет, имеет одну и ту же форму и рисунок. Не хочешь сделать никаких выводов?

– Да ты их сам уже давным-давно сделал! – воскликнул Ленский. – Давай, не томи!

Раздразненное любопытство жгло его, взвинчивая и без того истрепанные нервы.

Журов взлохматил волосы, тихо рассмеялся. Сейчас возбужденный, с взъерошенными волосами, в простыне, он был похож на сумасшедшего.

– Понимаешь, я уже давно изучаю законы Вселенной, пытаюсь понять, как они трансформированы в наш мир. Много лет назад, еще школьником, я понял, что должна существовать связь между движением планет и земной жизнью. Организация целого не может существовать без порядка в частностях.

– Ты об астрологии? – Ленский разочарованно посмотрел на собеседника.

Журов улыбнулся, покачал головой.

– Когда-то и слова-то такого не знали. Нет, дружище, мои исследования более прикладного, я бы сказал, более земного характера.

– Подожди, – Ленский поднял руку, словно продираясь сквозь паутину догадок. – Математика? Ты хочешь сказать, судьбы людей можно объяснить математикой? Последовательностью Фибоначчи? Я тебя правильно понял?

– Правильно, Женя, – глаза Журов сверкнули, – если огрубить, то – правильно. Не торопись смеяться! – воскликнул он, хотя, Ленский и не думал этого делать. – Давай проследим всю цепочку. Согласен?

– Согласен, – кивнул Ленский, устраиваясь в кресле поудобнее.

– Итак, – начал Журов, – начнем издалека. Представь себе, что мы – на экскурсии в планетарии. В руках у нас учебник физики седьмого класса, в котором объясняется действие закона всемирного тяготения. Сила притяжения прямо пропорциональна массам тел и обратно пропорционально расстоянию между ними – все давным-давно знакомо, осмыслено и переосмыслено. Что же мы видим на самом деле?

Возьмем, например, Меркурий – самую маленькую планету в нашей системе и самую первую от Солнца. Астрономы до сих пор не могут объяснить, как он появился в этом месте. Дело в том, что в соответствии с вышеупомянутым законом, черным по русскому прописанном в нашем учебнике, самые маленькие тела должны находиться на наибольшем удалении от центра вращения, однако, Меркурий напрочь опровергает все эти рассуждения.

Но и это еще не все! Его движение буквально по секундам согласовано с движением Земли. Только представь себе: каждые сто шестнадцать дней он встает рядом с нашей планетой, причем именно так, чтобы оказаться с ней на одной линии и только по одну сторону от Солнца. И когда бы это не происходило, он всегда обращен к Земле всегда только одной своей стороной.

– И что это означает? – спросил Ленский.

– Неизвестно, – Журов таинственно округлил глаза, – но, согласись, цепь исключений из правил, которую я начал, мало похожа на набор совпадений. Специфическая орбита Меркурия, необъяснимая синхронизация с Землей, имеют мало общего с тем, что мы читали в учебниках.

Но Меркурий не одинок в своем хулиганстве. Вот, например, Венера. Один раз в пятьсот восемьдесят четыре дня она приближается к нашей планете на максимально близкое расстояние и тоже встает с ней на одной прямой. И мало того, в этот момент, она тоже повернута к Земле только одной, определенной стороной. Совпадение, скажешь ты? А как насчет того факта, что наша «утренняя звезда» – единственная из всех планет Солнечной системы, вращающаяся вокруг своей оси не по часовой стрелке, а наоборот? Зачем? Да для того, чтобы, как и Меркурий, синхронизироваться с Землей! Потому что, если бы она вращалась как и все, то никогда не встала с нашей планетой в один ряд, а это чревато большими неприятностями. Об этом молчат наши школьные учебники, и это доказывает, что молчание – не всегда золото.

– Да-а, – растерянно протянул Ленский, – но пока это всего лишь набор фактов. Интересных, конечно, но не связанных между собой.

– Погоди, – досадливо остановил его Журов, – будет тебе связь. А пока просто хочу отметить, что приведенного уже вполне достаточно, чтобы камня на камне не оставить от всех теорий, которыми нас когда-то пичкали! Поверь мне, Солнечная система создавалась профессионально, зряче и только с одной целью!

Ленский встрепенулся. Вот оно! Наконец! Первый лучик света в мраке ожидания.

– С какой?

– Жизнь! – гордо ответил Журов. – Только ради нас с тобой, ради того, чтобы человечество появилось и существовало, и создан этот сложнейший механизм, который мы называем Солнечная система.

Долго все перечислять, но все ее планеты так или иначе настроены на Землю. Если бы все это было не так, и они вращались, не подчиняясь закону сохранения жизни, их магнитные и гравитационные поля начали бы сталкиваться с полями земными, а это неминуемо привело бы к катастрофе. Кстати, последние доклады ученых, исследующих Солнце, подтверждают мою теорию! Представь себе, оно тоже движется во Вселенной так, чтобы не помешать жизни на Земле.

– Ты меня интригуешь, – пошутил Ленский.

– Никаких иллюзий! – воскликнул Журов. – Только факты! Так вот, наше светило тоже имеет свою орбиту. Оно, как и другие звезды, вращается вокруг центра Галактики. Но… – тут он театрально выдержал паузу.

– Но, – с улыбкой повторил Ленский.

– Но орбита, по которой оно проходит, не похожа на орбиты других звезд. Она не образует эллипс или круг, она, вообще, не постоянна, – смеясь, проговорил Журов. – Ученые говорят, у них сложилось впечатление, что Солнце само решает, по какой траектории ему двигаться. По их словам, оно всегда держится в стороне от тех областей Галактики, в которых рождаются новые звезды. Такое событие всегда сопровождается выбросом энергии, и окажись Солнечная система вблизи такого катаклизма, нам было бы несдобровать. Получается, что даже наше Солнце «летает» так, чтобы не погубить человечество!

И замыкает этот волшебный круг старушка Луна, смешавшая воды Мирового океана в сахара и аминокислоты, стабилизировавшая Землю в пространстве, подарившая нам достаточно предсказуемый климат, плавную смену времен года и 24-ти часовые сутки, послужившие, в свою очередь, фундаментом календаря и математики.

Журов вдруг замолчал, уставившись в одну точку, словно забыв обо всем. Ленский терпеливо ждал, когда он очнется от своего забытья.

Услышанное разбудило в нем что-то новое, спрятанное до поры. Это новое невозможно было облечь в форму мыслей или слов, оно было скорее иррационально и мучительно не поддавалось никакому анализу. Вместе с тем, в нем утвердилось четкое понимание того, что его знакомый рассказал ему не все, и это – лишь предисловие к самому главному.

Внезапно его охватило желание встать и уйти отсюда, уйти, пока что-то неизвестное, что-то томительное и тревожное, не превратилось в знание. Он уже почти поддался искушению, но властная, упрямая сила, поселившаяся в нем когда-то, удержала его.

– Юра, – окликнул он собеседника, – ты почему замолчал?

– А что еще ты хочешь узнать? – голос математика стал тусклым, безжизненным, он так и не переменил взгляда.

– Как что? – Ленский пристально смотрел на приятеля. – Ты же не сказал главного!

Журов полоснул Ленского взглядом.

– Хочешь узнать мою тайну? А не боишься этого знания? Меньше знаешь – лучше спишь.

Ленский флегматично пожал плечами.

– Делай, как знаешь. Ты – сам себе хозяин.

На комнату обрушилась тишина. Журов сжал голову ладонями

– Я сразу понял, что сегодня все неспроста, – прошептал он, – Люба придралась к ерунде, бросила меня. Этот официант. Он стал мне неприятен, омерзителен с первой же минуты. И потом – вокруг одна сплошная, чудовищная дисгармония. – он закрыл лицо, раскачиваясь из стороны в сторону, как в бреду, ронял непонятные слова: – Я чувствовал, я понимал, что гибну, лечу в пропасть, но остановить себя почему-то не хотел. Тупо напивался, а кругом была тревога, тревога, тревога!

Тревога была во всем. Чересчур громкая музыка, чей-то недобрый взгляд, оборвавшийся смех. Я просто чувствовал себя жертвой какого-то чудовищного эксперимента, я был просто подопытным, чья судьба балансирует на грани несбывшегося и вероятного. Я пребывал в состоянии человека, занесшего ногу для шага и замершего в таком положении – он уже не может вернуть все обратно, но одновременно с этим боится закончить движение.

Понимаешь, я никогда, никогда не чувствовал на себе такого давления, такого принуждения к переменам, а я их не хотел, я сопротивлялся, но все, абсолютно все складывалось для этого, и я испугался. Я так и застыл с поднятой ногой и простоял бы так неизвестно сколько, если бы не сила, схватившая меня за шиворот и не увлекшая за собой. Непонятная, необъяснимая сила. На моей шее до сих пор горят эти прикосновения, я все еще чувствую обреченность и бессилие, охватившие меня…

После того, как Вера увезла того бандита в больницу, я долго стоял перед входом в кафе, не решаясь войти, переступить последнюю черту. Я хотел уйти, честно… Но куда? Куда мне идти? Я бессилен что-либо изменить, все в жизни моей рухнуло. Рухнуло, освобождая место для чего-то, что известно только одному Богу, и ты – предтеча всего…

Журов немного помолчал, усмехнулся.

– До тайны – один шаг, Женя, одна мысль. Я недаром битый час рассказывал тебе о последовательности Фибоначчи, загадках Солнечной системы. Я добивался главного – я хотел, чтобы ты понял: наш мир вовсе не случаен. Все в нем подчинено строгим правилам, учтено и просчитано заранее.

И, все-таки, есть одно «но», неуловимой тенью присутствующее во всем этом железном орднунге, и имя ему – судьба. Что же она такое, зачем дана нам? Для чего Господь, устроив во всем филигранную точность, подарил нам эту призрачную свободу, эту надежду, до самого конца не покидающую нас?

Судьба – словно невидимый нивелир, уравнивающий шансы всех без исключения. Она может быть волшебным билетиком в сказочную жизнь, а может стать позорным клеймом, низвергающим человека в земные тартарары. История знает тысячи примеров, когда безродные становились королями, бедняки – богачами, а дети неграмотных крестьян – властителями умов всего человечества.

Так почему же люди до сих пор пасуют перед ней, почему до сих пор не проникли в ее тайну? Смешно, но мы даже не удосужились выработать единой концепции в этой области! Что на сегодняшний день у нас в активе? Несколько религий, шизофрения сект, оголтелый атеизм и ни одного, мало-мальски научного подхода. Как будто, речь идет о чем-то несущественном, о чем-то второстепенном и нестоящем.

И пусть, наконец, заткнется разноголосый хор разных псевдоученых и шарлатанов! Имея фундаментом такой отлаженный механизм, как наша Солнечная система, стыдно до сих пор прятаться за нелепицами, изреченными когда-то полуграмотными проходимцами.

«Пути Господни неисповедимы»! А для чего тогда Господь одарил человека таким инструментарием для познания? Здесь, и гибкий ум, и упорство, и способность предвидения.

Но все вокруг окутано пеленой лжи, страха, суеверий, все тонет в болоте невежества. Может, кто-нибудь и захотел бы подняться над суетой и отыскать истину, но где? Где тот горизонт, за которым она скрывается? Мы погрязли в десятках комплексов и предрассудков, религиозные догмы окутывают нас своими сетями уже не одно столетии, фальшь и обман окружают с детства и до поздней старости.

Во многом благодаря этой искусственной завесе, люди и склонны наделять все непонятное Божественной сутью, и лицемерие религий, отсылающих человека к своему внутреннему миру, напоминает игру кошки с мышью. Может быть, поэтому все попытки познать себя, равно, как и попытки постигнуть тайны судьбы, были обречены изначально, деградировали пошлой жаждой проникнуть в будущее?

– Так что, ты разгадал тайну судьбы?

Ленский будто видел себя со стороны, будто со стороны слышал свой голос. Ощущение нереальности происходящего словно лишило его тела и чувств, одна лишь мысль пульсировала жадно, неутомимо.

Журов медленно, будто просыпаясь, провел рукой по лицу.

– Чтобы ответить на этот вопрос, в первую очередь нужно понять, что же такое эта самая судьба? Я подхожу к ней, как к части и продолжению системы, положенной в основу мира, наиглавнейшему средству сохранения жизни.

Постичь ее суть будет проще, если рассматривать человека как самостоятельный мир, со всеми его персональными Марсами, Меркуриями, Венерами, вращаюмищимися вокруг Солнца и подчиняющимися тем же законам, со всеми их противоречиями и исключениями.

А теперь вообрази себе такую картину: миллионы, миллиарды Солнечных систем сливаются в громадном поле всего человечества, поле, упорядоченном некой функцией. Что за функция, какой формулой она описывается? Не буду ходить вокруг да около и тратить драгоценное время, тем более, что ты уже все это знаешь. – Журов иронично посмотрел на замершего в молчании Ленского. – Вернемся к началу. А что для нас обозначает начало? Правильно – единица. А после? Два! А дальше? – он тихо рассмеялся, увидев изумленное лицо Ленского. – Да-да! И не смотри на меня такими глазами! Все тот же ряд, все та же спираль. Забегая вперед, хочу сказать, что все в этом мире, и время, и расстояние – подчиняются этой формуле, так что, поля Земли напоминает гигантские смерчи, словно матрешки, встроенные друг в друга. Такая структура – неизбежна, она определена принципом построения Вселенной.

Но на этом схожесть и простота заканчиваются, на самом деле, все значительно сложнее. Конструкция человеческих судеб – мозаика, сложенная из многих и многих фрагментов, малейшее изменение немедленно приведет к цепной реакции. Так что, разгадку судьбы невозможно сводить к толкованию комбинаций раскрашенных картинок или наблюдениям за поведением планет. Здесь нужен системный анализ, анализ, который выявит и скомпилирует миллиарды и миллиарды вероятностей, свяжет их со временем и пространством, сплетет в единой паутине тотальных корреляций… – усталым жестом Журов откинул со лба мокрую прядь. Только сейчас стало заметно, как монолог утомил его.

– И что, ты вычислил эти закономерности?

Ленский всматривался в лицо ученого. Настороженная тишина нарушалась лишь нестройной капелью дождя, шумом улицы.

– Понимаешь, – Журов медленно растягивал слова, – у меня уже есть кое-какие результаты, но…

– Да, что «но»! – Ленский вскочил, изобразил что-то вроде языческого танца. – Юрка, ты – гений! Если ты, хоть, на миллиметр приблизился к этой тайне, тебе памятники ставить нужно!

Журов развел руки.

– К сожалению, в науке так невозможно. В ней, как и в спорте, цель считается не достигнутой, если до финиша остается, хотя бы, миллиметр. В таком случае результат не засчитывается. Здесь нужно все или ничего.

– А что, что тебя останавливает?

– Математическая часть расчетов уже закончена, во всяком случае, та часть, которая в этой ситуации возможна. – Журов задумчиво глядел в окно. – Закончена в той степени, в какой может быть закончено составление многоцветного пазла фигурками, например, только красного цвета. И пусть даже их большинство и до окончания осталось всего ничего, но, пазл не собран! Он смотрит на тебя с молчаливым укором, весь в прорехах твоей незадачливости, он требует завершения, но ты бессилен – у тебя в руках фигурки только красного цвета…

– Что ты имеешь в виду?

Ленский прищурился, в голове шумело. Он уже и сам порядком устал, и только неосознанное ощущение чего-то большого и незаурядного впереди придавало ему сил.

– Ты играл когда-нибудь в карты? – Журов в упор смотрел на него.

Вопрос поверг Ленского в смятение. Что это? Заготовленная заранее западня или просто случайное попадание? Но, разве, бывают такие совпадения? Стоп! А, ведь, это и не совпадение вовсе, и не западня. Как это Юра сказал? Предопределенность? Вот где нашла тебя твоя судьба, Ленский. Давай, дружище, карты на стол, как только что сделал твой новый друг, Юрка Журов.

– Играл, – неохотно признался он.

– Ну, а что перед раздачей делают? – улыбнулся Журов. Ей-богу, он нравился Ленскому все больше и больше!

– Колоду сдвигают, – Ленский послал ему простодушную улыбку.

– Вот видишь, – грустно проговорил математик. – Сдвигая карты, человек делает тайный знак своей судьбе, называет свой код, понимаешь? А это уже не совсем математическая задача, вернее, совсем не математическая…

Ленский нахмурился. Хмель вязал из мыслей причудливые петли.

– Так что тебе нужно?

– Женя, – его собеседник слегка поморщился, – ты же умный человек, ты должен понимать. Судьба – это совокупность многих-многих неизвестных, и не все в этом уравнении подвластно земной математике. В языке цифр для меня не существует непонятного, но как переложить на них язык чувств и эмоций, язык человеческой сущности? Судьбу можно сравнить с дождем, мы его видим, слышим, но разве можно проследить каждую каплю в отдельности? Даже если бы у нас это и получилось, вне общего целого она, наверняка, стала бы другой, да и сам дождь без нее изменился бы.

Казалось бы, задача непосильная, однако, Моцарт, слушая звуки капели на оконном стекле, объединял их в мелодию и записывал дождь на нотный стан. Ты понимаешь меня?

– Я понимаю, Юра, но как быть в нашем случае?

И, все-таки, «в нашем»! Ленский улыбнулся в душе – от судьбы не уйдешь. Но, ведь, и Юрка уже не замечает этого! Не замечает или делает вид? Он прислушался. Нет, в нем только усталость, простая человеческая усталость.

– Понимаешь, мне нужен человек, – Журов нервно взлохматил волосы, – мне надо все измерения с него.

– Какие измерения?

– Разные… медицинские, например, – Журов отмахнулся. – Но это не проблема, я бы договорился. Да найти подопытного – ерунда! Тут понимаешь, в чем дело? Он нужен мне в момент, когда резко меняется его жизнь. Ну, например, с ним что-то происходит, что-то важное, судьбоносное, причем – не запланировано, внезапно. Как это зафиксировать? Это невозможно! Нереально! Можно, конечно, обвешать его аппаратурой и ждать годами, но, во-первых, эксперимент в этом случае будет не чистым, а во-вторых, этак всю жизнь можно потратить на него, а времени у меня нет!