Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

– Почему?

– Что почему? Почему времени нет? – голос Журова дрогнул, он отвел взгляд, принялся за смешивание напитка.

Ленский не сводил глаз с собеседника.

– Юра, – он ева справился с волнением, – а твои цели – только научные? Может быть, ты просто хочешь заработать немного денег на оптимизации способа гадания?

Журов все молчал, погрузившись в созерцание игры света в своем бокале, потом отрывисто произнес:

– Нет, Женя, судьба в этой игре – лишь видимая цель.

– Ты хочешь управлять миром, – Ленский невольно вздрогнул, потому что лицо Журова внезапно и страшно исказилось, он воскликнул, почти закричал:

– Да, черт побери! Я хочу этого! Иначе, зачем нам дан разум, чувства, в конце концов, для чего нам дана судьба? Просто в качестве красивой обертки для горькой пилюли? Нет, Женя! Я долго думал, у меня было время. У меня есть материал. Все сходится!

Это для нас судьба – альфа и омега, для наших Богов она – просто игральная фишка! Иначе, как, чем можно объяснить весь этот хаос, всю эту неразбериху?

Почему ты не спрашиваешь меня, зачем столько смертей и несправедливости в человеческой истории? Откуда все это, если миром правит «закон сохранения жизни»? «Именно поэтому», – отвечу тебя я, я рассмеюсь тебе в лицо. Боги защитили свое будущее от форс-мажоров и благополучно ставят на нас свои эксперименты, уж кто-кто, а они знают, что жизнь на планете не прекратиться никогда – мир создан, как говорится, на века!

Именно поэтому они превратили жизнь людей в муку, в один бесконечный, неразрешимый парадокс. Как может сочетаться закон Божий с инстинктом самосохранения, заложенным в сущности человека? Разве согласуются между собой вера и борьба за выживание, в которой все средства хороши, и которая не знает ни великодушия, ни сострадания? Боги смеются, глядя на нас со своих Олимпов! Как же они развлекаются!

Так какой же закон я нарушу, если сам стану одним из них? Человечество давным-давно уже покончило с дискриминацией сословий, и мое самовыдвижение – логическое продолжение этой тенденции. Я просто использую свой мозг – тот дар, который они же сами заложили в меня когда-то.

А в чем дело? Ты меня в чем-то упрекаешь? Я недостоин этого? Да почему?! Сотни и тысячи марионеток до меня шли к этой цели, шли по горам трупов и морям крови, с преступного позволения своих небесных кураторов. И что? Чем все заканчивалось? Они приходили в никуда, довольствуясь лишь промежуточными результатами, подачками тех самых небес, куда они так стремились.

Все эти Александры Великие, Юлии Цезари, Наполеоны Бонапарты! Что принесли они на планету с лицемерного согласия своих покровителей? Мор, войну, голод, смерть. Вся история человечества – один большой гнойник на крови, и меня тошнит от слащавых кличек, которыми эти ренегаты награждали себя! Они носили их, как собаки – медаль, полученную на престижной выставке. Мудрые, Грозные, Великие… А в чем их мудрость, в чем величие?

Посмотри на них не во время их триумфов, когда они въезжают в столицу на золотой колеснице, посмотри на смертном одре, с которого они, корчась в муках страха перед неизбежным, вымаливают прощение своих господ! Кто теперь назовет их великими? Кто воздаст им почести? Разве что такой же сумасшедший, как и они сами! И нечего кривить губы: «О мертвых только хорошее…» Я никогда не попрошу у них прощения! Да и зачем? Разве имеют право прощать те, кто сами никем и никогда не будут прощены?

Взгляни на результаты их деятельности! Трупы, разрушенные города, сожженные библиотеки. Если отбросить всю эту мишуру про завоевания, силу духа, гордость, что останется? Мерзость и мерзость…

Так что? Чем я тебя не устраиваю? Я – ученый, я никого не намерен убивать. Более того, я хочу подарить людям счастье и бессмертие, хочу вырвать их из рабского морока, тысячелетиями вбивающего в головы обязательность покорности. И в награду за свои труды я не прошу никаких благ и даже не жду благодарности! Я просто мечтаю устроить жизнь на Земле несколько иначе, чем она протекает сейчас. Мне почему-то кажется, что она устроена совсем не так, как хотел Создатель…

Много воды утекло с тех пор, многое забылось, потерялось в лабиринтах времени, и только Солнце, величественное, бессмертное, незыблемое, вечный маяк жизни, словно руки помощи, протягивает нам свои лучи. В нем, в нем одном ответы на все вопросы, разгадки всех тайн, сущность всех смыслов.

Многие и до меня находили свой путь к нему. И всякий раз их подвиг знаменовался вспышками на светиле, будто эти безвестные герои бомбардировали его своими душами. Их имена до сих пор неизвестны нам, но что с того? Разве не равноценен краткий миг безграничного счастья тысячам лет фальши и тьмы, смехотворного наследия выцветшей от времени славы? Миг, отозвавшийся в миллионах душ всплеском любви и восхищения, взошедший ростками надежд, ростками духовной жажды, ростками познания.

Только победившему свою судьбу Солнце позволяет выстрелить в себя, только ему салютует оно, празднуя вместе с ним освобождение от земных оков.

Люди эти добивались великой цели, двигаясь наугад, наощупь в кромешном мраке невежества, я же хочу сделать этот путь безусловным. Неужели это непозволительно с моей стороны?

Ленский зачарованно смотрел на друга, и разрозненные осколки наитий, прозрений, надежд складывались в его сознании одной удивительной мозаикой. Когда последний ее фрагмент занял свое место, превратив хаотичную разнородность в строгий монолит матрицы, он негромко, словно страшась разрушить хрупкое равновесие неожиданной гармонии, проговорил:

– Юра, мне кажется, нам нужно поговорить с тобой более предметно.

Глава 11

Ленский вылез из уютного салона своей BMW, и весь путь до бетонных ступенек лестницы, ведущей к темной паллете многодверья, проделал почти бегом, на ходу запахиваясь от порывов пронизывающего ветра. Внушительных размеров вывеска на фасаде здания, к которому он подъехал, изобиловала мудреными словечками и символами государственности, и извещала о том, что за стенами его находится институт, основным направлением деятельности которого является охрана окружающей среды.

И здание, и двери, и вывеска были под стать названию – огромные, монументальные, с одной стороны, словно подчеркивающие существование больших проблем в области этой самой окружающей среды, с другой – неизбежность победы над ними.

Ленский миновал оживленный вестибюль, шеренгу турникетов с кабинками вахтеров по краям, свернул в незаметный узенький коридорчик, юркнувший налево от широченной, многолюдной лестницы. Метров через десять коридор закончился заброшенной металлической дверью, и Ленский отворил ее одним из чипов, который носил на связке ключей на поясе. За дверью открылась небольшая комната, разделенная на две части дорожкой, лежащей между полупрозрачными стенами, и ведущей к следующей двери, тоже металлической, но уже более внушительной, рядом с которой находился сканер глаза.

Успешно завершив идентификацию, Ленский прошел дальше и оказался в офисе одной из самых мощных разведок мира, произношение короткой аббревиатуры которой в любой компании, неизменно сопровождалось многозначительными взглядами и красноречивым молчанием. Ленский работал здесь уже более десяти лет, с того самого момента, когда судьбы его и Юрки Журова самым чудесным образом пересеклись с судьбой Славы Силича.

Работа здесь дала ему все, к чему он стремился: силу, материальную независимость и, пусть даже и небесспорную, но все же, свободу. Когда-то предложив себя в качестве штатного шулера, или «специалиста по азартным играм», как значилась его должность в служебных ведомостях, Ленский, что называется, укрепил собой отдел, курирующий в организации эту тематику. Вскоре сюда же поступил и Журов, для которого нашлась работа математика. Он должен был изучать и подводить научное обоснование феномену своего друга.

В один прекрасный день их изыскания были выделены в отдельное направление под руководством Силича, и образовавшаяся, таким образом, группа получила полную самостоятельность.

Как раз в те годы, с приходом нового руководителя, страна встряхнулась от «демократической» спячки, и первые тектонические сдвиги сотрясли кору мировой политики. Холодная война ушла на новый свой виток, и «три мушкетера», как окрестили их сослуживцы, прочно заняли в учреждении свою нишу.

Вскоре их работа получила неожиданный резонанс и высокую оценку у руководства, а случилось это после того, как Ленскому удалось обыграть некого дипломата, являющегося ключевой фигурой в резидентуре одной из западных разведок. Уникальность ситуации усугублялась еще и тем, что дипломат и сам был мастером игры экстра-класса, что, впрочем, не помешало ему проиграть казенные суммы и даже некоторые документы, копии которых он неосмотрительно имел при себе. Дипломата, конечно, тут же завербовали, а Ленский был награжден недельным отпуском и всякого рода милостями и преференциями.

Впрочем, все имеет свою обратную сторону – в качестве утешительного приза, по взаимному соглашению сторон, Ленский был обязан время от времени играть с «пострадавшим», потворствуя его желанию отыграться.

В то время он даже и не подозревал, как много людей, находящихся на самой вершине социальной пирамиды, подвержены губительной страсти азарта.

В юности случай свел Ленского с Львом Борисовичем, вором в законе и опытным игроком, принявшим большое участие в судьбе своего юного протеже. Старый вор давно уже задумал подготовить себе достойную «смену», но помехой этому стала чрезмерная занятость – неотъемлемый атрибут быта криминального авторитета.

Однако, было бы не совсем верно сводить все к нехватке времени, справедливости ради, стоит отметить, что вовсе и не в этом было дело. Кроме всего прочего, осуществлению давней задумки препятствовало и отсутствие подходящей кандидатуры, и вот эта причина являлась определяющей в сумме остальных.

Ну, не мог, никак не мог Лев Борисович сделать выбор, и виной этому стала неожиданная метаморфоза, в непродолжительный срок изменившая его самым радикальным образом. Еще вчера дерзкий и жесткий, привыкший легко жонглировать чужими судьбами, все чаще он вынужден был делать усилия, чтобы держаться в коридоре когда-то принятых правил.

Он совершенно перестал узнавать себя. На место бесшабашной решимости пришла вдумчивая рассудительность, жестокость понемногу сменилась мягкостью, вспышки агрессии – приступами меланхолии, и изменения эти происходили незаметно, день за днем, исподволь разрушая, казалось бы, неприступные бастионы его убеждений. То налетит необъяснимая грусть, то вдруг навсегда, казалось, забытыми картинками всколыхнется память, воскрешая оставленное где-то далеко позади детство. И защекочет в носу, и станет комок в горле, и уже невозможно оставаться холодным и рассудительным, невозможно прятать чувства за маской холодного безразличия.

Долгое время Лев Борисович старался не обращать внимания на эти тревожные симптомы, легкомысленно принимая их за сезонную хандру, а когда опомнился, было поздно. Да и что мог он, слабый человек, противопоставить природе, той мягкой, но неодолимой силе, словно сладкая истома, день ото дня подтачивавшей его волю?

Как бы то ни было, стрелки небесных часов сошлись, замыкая круг из событий, чувств, дат и расстояний, и то, что совсем недавно казалось мелким и незначительным, неожиданно превратилось в большое и очевидное, в то, от чего отмахнуться стало просто немыслимо – к нему пришла старость.

Время от времени, Лев Борисович останавливался у зеркала, рассматривая себя в обманчивой его глади, выискивая в лице, глазах следы тех самых изменений, что, словно морщины, избороздили и без того путаный рельеф его жизни.

Однажды один политический из любопытства и жалости отбитый им у стаи урок, рассказал ему о теории, по которой судьба человека проявляется в его лице, словно копирка, отражающем грядущие события. Будто бы все, что ожидает нас, обязательно проступит в наших чертах, надо только уметь распознавать таинственные знаки будущего. Знание это не помогло тому человеку, жизнь его вскоре оборвалась, лишив Льва Борисовича возможности проникнуть в тайну тайн, но слова его, страшные, колдовские, произнесенные под унылое завывание таежной вьюги, навсегда запомнились ему, отложившись в памяти символами магического смысла. Теперь они настигли его, застали врасплох, и он подолгу вглядывался в свое отражение, словно запоздалым эхом прошлого рисующее ему будущее.

Нет, сомнений быть не могло, проклятая немочь настигла-таки его. И эта морщинка на лбу, и какой-то вялый, безвольный рот, и доброта в глазах… И бороться с этим бессмысленно. Бессмысленно и бесполезно. Видел он таких, смелых и отчаянных, в несколько месяцев сгоревших, сожранных этой непобедимой болезнью. Что ж, значит, настал и его черед.

Не хотелось верить, что это может произойти и с ним. Теплилась еще слабая надежда, что на каком-то этапе болезнь остановится, ограничится одной лишь физиологией. Ведь, все процессы в организме, так или иначе, связаны с возрастом, так пусть и у него проявятся какие-нибудь болячки, пусть даже докучливые и болезненные, но только известные, привычные, знакомые. И он будет с ними бороться, не сдаваясь, не хныча, изо дня в день, как когда-то за место на нарах, за глоток воздуха, за жизнь. Ему не привыкать, наоборот, это как следует встряхнет его вялые, остывшие в безделье, нервы, вернет силы, растормошит волю…

Однако, слишком знакомы были ему симптомы, слишком неутешительные выводы давали наблюдения. Да, возраст, да, старость, так что, нечего морочить голову самому себе.

А дни бежали за днями, и, словно незадачливому путешественнику, оказавшемуся в лодке без весел, Льву Борисовичу ничего не оставалось делать, как отдаться течению. Оно несло его вдоль будничной суеты, плавно и незаметно, штришок за штришком добавляя новое в картину его преображения. Изменялась его душа, незаметно и бережно наполняясь несвойственным содержанием, изменялись привычки, вкусы, характер. Неожиданно ему открылись другие ценности, другая философия, совершенно по-другому увидел он мир.

Необходимость хитрить, предавать, наказывать стала угнетать его, и вопросы, трудные, мучительные, вставали перед ним в полный рост.

Где он оказался? Почему так скудна его жизнь? Тщетно оглядывался он вокруг. Пустые, незнакомые, чужие люди находились рядом, корысть и жажда власти двигала ими. Казалось бы, так что ж? Именно эти качества ценил он совсем недавно, именно они и сделали его тем, кем он стал. Но сейчас не к этому стремились его мечты, совсем иного требовало сердце.

Даже не требовало, просило. Простых, тихих радостей. Вечерних прогулок у неспешной речки, семейных чаепитий на веранде уютного домика, вихрастого мальчугана, называющего его дедушкой… Где, где все это? Кто отнял у него счастье?

Перемены обнажили перед ним изнанку действительности, ощущение собственной ущербности завладевало им все больше. Кто он такой? Старик. Игрок. Вор в законе, досыта хлебнувший испытаний послевоенных лет, переживший ужасы сталинского ГУЛАГа и в одиночестве доживающий теперь свой постылый век…

Все эти воровские обязанности, атрибуты силы и власти – не более чем гримасы судьбы, предусмотрительно расставившей на его пути свои ловушки и сейчас пожинающей плоды своей дальновидности. Ее не обманешь…

Проклятая судьба! Она все видела, все подмечала, легко угадывая его сокровенные думы, думы, которые он прятал даже от самого себя. Словно соблюдая негласный уговор, она выполняла его тайные желания, все дальше и дальше увлекая от мира, когда-то второпях, в суете Вселенской неразберихи, отторгнувшего его, юного, честолюбивого, полного сил. Она потворствовала ему, раз за разом спасая, защищая, сохраняя, педантично занося его долги в свою бухгалтерскую книгу. С каждым годом книга пухла, словно дерево листьями, обрастая новыми записями, и он знал, он помнил об этом всегда, даже в минуты головокружительных побед или беззаботного веселья.

И какие бы горизонты не открывала перед ним жизнь, какие бы дали не распахивала, тайное бремя этой власти, словно проклятие, висело над ним, ни на миг не отпуская, не разжимая стальной хватки на сердце…

Иногда он даже представлял ее себе, эту книгу. Толстую, пожухлую, с пожелтевшими страницами, с его фамилией, расплывшейся на обложке фиолетовыми чернилами. Словно его личное дело, открытое в незапамятные наркомовские.

И вот теперь счет предъявлен… Он один на один с тяжким багажом прошлого, сомнительного, противоречивого, иногда откровенно грязного и отвратительного. Что ему делать с ним? Только и осталось, что хоронить вместе с собой в пустой городской квартирке.

А, ведь, больше у него нет ничего. Весь мир, тот, который оставался за границами привычного окружения, постепенно съежился до безрадостных вечеров за чашкой чая, прогулок по парку, воспоминаний. Понемногу, шаг за шагом, одиночество обволакивало его своим непроницаемым одеялом, мягко, но властно, замыкало его жизненный круг. Даже хлопотное «хозяйство», даже необходимость постоянной и нервной занятости, не приносило больше облегчения.

И это все, что приготовила ему старость? Неужели для этого он терпел лишения и голод? Не таким представлял он свой финал.

И все-таки. Даже в краю абсолютного мрака, нет-нет, да и отыщется тоненький лучик света. И у него, в тяжкой, беспросветной гуще прошлого должно, просто обязано быть что-нибудь дельное, стоящее, разумное. Непременно должно. Например, опыт. Опыт, нажитый десятилетиями нелегкой, порой драматичной, порой опасной, воровской карьеры.

И неожиданно обычное воровское ремесло превратилось во что-то трепетное, родное, во что-то цельное, объединившее в себе разрозненные осколки жизни. Каким-то совершенно необъяснимым образом приобрело оно глубокий, философский, даже мистический характер, незаметно спрятав все черное, грязное, стыдное. И что? Отдать свое искусство в чужие, корыстные руки? Бесценный плод всей жизни, квинтэссенцию глубоких размышлений сделать инструментом банальной наживы? Ни за что!

Неизвестно, чем бы разрешились эти противоречия, если бы не Женя Ленский.

Впрочем, история знает множество примеров, когда гибли знания, куда более важные и значительные. Наверно, Лев Борисович так и унес бы свои тайны с собой, но… О, это интригующее «но»! Как часто этим союзом открываются самые неожиданные, самые невероятные события. Случай с Ленский не был исключением.

Увидев однажды его «музыкальные» пальцы, Лев Борисович заинтересовался этим мальчишкой, смутные надежды вновь ожили в его сердце. А чем черт не шутит? Может, и выйдет из шалопая что-нибудь путное? Дерзкий характер мальчика, его честность, прямодушие понравились Льву Борисовичу, он решил рискнуть.

Впрочем, появление в своей жизни Женьки Лев Борисович, все-таки, встретил поначалу прохладно, даже настороженно. Больше всего он боялся оказаться в смешном положении, привычка жизни, ее тяжелая ноша не оставляли ему пространства для душевных порывов, он не мог позволить себе роскоши увлечься призрачными надеждами.

Однако, к тому времени что-то уже успело перемениться в нем, своенравная весна уже вовсю хозяйничала в его душе, и постепенно он оттаял.

Невероятно, но чистые, добрые чувства еще сохранились в нем, теперь они просыпались, стряхивая труху ожесточенных лет. Встреча с Женькой стала для него откровением судьбы, счастливой картой в почти уже проигранной партии, и даже себе он не признавался в этом, скрывая нежность за показной строгостью.

Впрочем, и это длилось недолго. Сначала с недоверием, а затем все с большим и большим восхищением потянулся он к этому мальчишке, неожиданно вернувшему его в удивительный мир детства. Мир, полный ярких, волшебных красок, мир, оставшийся где-то за пеленой бесчисленных лет, испытаний и разочарований.

Уникальные способности ученика Лев Борисович воспринял, как долгожданное воздаяние, закономерное и оправданное прошлыми страдания. Открытие лишь укрепило его суеверия, с еще большим воодушевлением он стал мистифицировать карты. Однако, это же заставило его отказаться от когда-то задуманного. Отказаться с горечью и облегчением одновременно. Потому что, все это было неправильно, неправильно и нечестно – не мог обладатель Божественного дара повторять судьбу вора. Мысль о том, что Ленский станет, пусть даже и блестящим, но, все-таки, лишь «исполнителем», вызывала у Льва Борисовича вспышки гнева.

– Нет, брат! – говорил он, с изумлением рассматривая карты в колоде, перетасованной Ленским. – Такой талант дается не для этого! Это неспроста. Такой дар тратить на карты – грех!

Но, однажды почувствовав тайную власть над этим странным, притягательным человеком, Женя постепенно, шаг за шагом, все-таки, добился своего. Лев Борисович, наконец-то, решился доверить ему секреты профессии, и произошло это спокойно и буднично, будто бы и не являлось итогом яростной борьбы двух его ипостасей.

День за днем Лев Борисович наблюдал, как шлифуется мастерство ученика, как карты в его руках становятся послушным инструментом. Вскоре юный Женя превзошел своего учителя, и тот, как ребенок, радовался его успехам.

Но радость вскоре сменилась угнетенностью. Что-то темное, колдовское виделось ему в легкости, с которой ученик манипулировал ходом игры. Часто потрясенный, не находя слов, он уходил в парк, долго бродил по аллеям.

Какие мысли одолевали его? Может быть, он обращался к Богу, забытому, отторгнутому всей его жизнью, ее несправедливым, безжалостным оскалом? Может быть, впервые за долгие годы, годы томительной пустоты и лицемерия, он вспомнил о нем, забытом, потерянном где-то на бедовых зигзагах судьбы?

Лев Борисович возвращался грустный, задумчивый, и в такие дни Женя не приставал к нему с расспросами. Он знал, что сегодня тот будет молчалив и рассеян, будет долго дымить на кухне и пить коньяк, бездумно глядя сквозь оконное стекло.

Лев Борисович или «Дед», как называли его приближенные, быстро привык к мальчишке, понемногу их отношения переросли в дружбу, и трудно сказать, кому из них эта дружба была нужнее.

Ленский откровенно скучал со своими сверстниками, все они казались ему глупыми, назойливыми занудами, отношения с отцом были натянутыми, мальчик не мог простить ему своего недавнего бессилия, своей незащищенности перед миром. Пропасть между ними увеличивалась с каждым днем, вполне оправданно смещая вектор сыновних чувств к Льву Борисовичу, и к чести последнего, он не стал мародерствовать на чужой территории, наживая грошовый капитал на ошибках незадачливого родителя.

Тактично лавируя в рифах Женькиных недомолвок, осторожно взвешивая каждое слово, каждый поступок, он старательно сглаживал углы, обходил противоречия, избегал сравнений. Бережно и чутко оберегал он своего друга от непоправимых последствий жестокой юношеской категоричности. Разве вправе был он, дотла промотавший собственную жизнь, осуждать за легкомыслие и недальновидность, хоть, и незнакомого, но, во многом близкого ему человека?

Впрочем, зерна добра упали на благодатную почву. Безотчетно, почти инстинктивно, Ленский потянулся к старику, и благодарность, давным-давно томящаяся в архиве неприкаянных чувств, в том его отделении, что отмечено графой «до востребования», наконец-то, нашла своего адресата.

Кроме того, дружба с таким интересным человеком льстила мальчишке. Льстило внимание таинственных взрослых, часто приезжающих к Льву Борисовичу, льстили нотки уважения и даже заискивания в их голосах.

А что Лев Борисович? Поприще, избранное им когда-то, не дало, да и не могло дать ему друзей. Последнего друга он оставил в далеком прошлом, там, где вместе с такими же, как и он, бесшабашными пацанами разводил голубей, гонял в футбол, понемногу подворовывал на рынках…

Жизнь грубо оборвала его детство, смяла его золотистые, нежные колосья. Мир, в который она бросила его, чурался дружбы, она была чужда ему. Сейчас, вновь ощутив забытое тепло, Лев Борисович словно ожил, словно вернулся в те времена, и воспоминания, светлые, теплые, добрые полились из его души. В них он не ворошил зла, старательно обходил грязь, прощал несправедливости и унижения… Он вспоминал…

Ленский жадно впитывал рассказы старика. Вместе с ним он переносился в послевоенную пору, будто воочию, видел следы недавних бомбежек, пустыри, колонны военнопленных…

«Мемуары» эти, как с иронией называл их Лев Борисович, пронизанные суровой правдой реальности и нежной поэзией ностальгии, Женя слушал, как завороженный. О таком не писали в книжках и не рассказывали на уроках. Весь этот давно забытый уклад жизни с продуктовыми карточками, голубятнями на крышах, портретами вождя, воровской романтикой, притягивал его какой-то необъяснимой наивной чистотой. Словно живые, вставали перед ним его ровесники, городские вихрастые мальчишки, в глазах которых сквозь задорную браваду проглядывала затаенная грусть. Осколки разбитого войной мира, будущее завтра великой страны…

«Это была великая эпоха…», – любил повторять Лев Борисович, и за его словами чудились Жене сложные орнаменты многих человеческих судеб и дела, великие, страшные, непостижимые. Ему казалось, что в разгар июля наступили вдруг холода, дохнула зима, и в летнее тепло ворвались струи пронзительного холода.

Кто знает, может быть, именно способность сопереживать и притягивала Льва Борисовича к этому мальчишке? Может быть, именно это и заставило почувствовать в нем родственную душу?

Он старался относиться к Жене, сдержанно, как к равному. Однако, невольное преклонение перед его таинственной силой, безрассудная отеческая нежность, ностальгия о прошлом, смешались в причудливую амальгаму, и иногда Лев Борисович не сдерживался, и чувства, которые вполне можно было бы назвать отцовскими, проливались наружу. Ленский стеснялся таких проявлений, он считал их недостойными настоящей мужской дружбы. Но все-таки, несмотря на юный возраст, он понимал, он чувствовал, как нелегко приходится его взрослому другу.

Он уже знал, что Лев Борисович так никогда и не завел семьи, и неспособность в полной мере осознать масштаб этой трагедии с лихвой компенсировалась обостренной чувствительностью мальчика. Для него было не важно, что послужило тому причиной, строгие законы воровской жизни или обыкновенное невезение, важно было то, что теперь Лев Борисович, наконец, получил возможность поместить в кого-то всю свою неистраченную любовь и нежность.

Двое, старик и мальчишка, вместе учились доброте, каждый учился впервые. Женя великодушно позволял заботиться о себе, а Лев Борисович, как мог, оберегал своего питомца. Ему стала ненавистна любая жестокость, он пытался стереть ее даже из собственной памяти. Часто бывало, на самом интересном месте какого-нибудь очередного повествования, он внезапно останавливался и не произносил больше ни слова, и только по его помрачневшему лицу мальчик угадывал страшный финал истории.

Но юность и старость не могут долго находиться рядом. Осторожная, горькая мудрость Льва Борисовича, не могла ужиться с молодой беззаботностью Ленского. Первая стремилась укрыться в раковине вновь обретенного счастья, вторая рвалась на свободу. Что мог поделать Лев Борисович? С его легкой руки и сделал Ленский свои первые шаги в криминальной профессии «исполнителя».

Вскоре он был официально введен в городское «общество» шулеров, работающих, как правило, в холода – в гостиницах и квартирах, летом – на пляжах и в парках. Большой игры, впрочем, не было, за ней надо было ехать в столицы. Съездил туда и Ленский.

Юный, обаятельный, с хорошими манерами, он вызывал к себе доверие в любой компании, даже в среде прожженных профессионалов ему удалось снискать уважение за талант, выдержку и невероятное везение.

Это была хорошая и увлекательная школа жизни, но Лев Борисович напрасно волновался: краткий вояж по темным закоулкам человеческих душ не совратил его воспитанника. Изнанка жизни лишь обострила его чувства, заставила на многие вещи глядеть трезво и без глупого жеманства.

Когда пришел срок, Ленский легко переступил через этот период, без труда закончил престижный ВУЗ, дальнейшая его жизнь также потекла по накатанной однажды дороге.

Однако, тот небольшой отрезок времени, проведенный в прокуренных гостиничных номерах, «катранах» и купе поездов, навсегда остался для него мостиком между двумя мирами, миром теперешним, устоявшимся и респектабельным, и другим, полном юношеской беззаботности, приключений и риска.

Время от времени, Ленский пользовался своим мастерством, играя, впрочем, исключительно по крайней необходимости, поэтому, когда судьба сделала очередной вираж, сделав его хобби профессией, ему не пришлось напрягаться, чтобы вспомнить его азы.

Однако, со времен бесшабашной юности контингент его соперников довольно существенно изменился, в первое время он не мог отделаться от чувства неуверенности в себе и даже некоторой робости. Среди тех, с кем ему приходилось играть были дипломаты, бизнесмены, высокопоставленные чиновники, священнослужители, деятели искусств, министры и даже принцы крови. Но довольно быстро ощущение дискомфорта прошло. Все эти новые знакомые были такие же, плоть от плоти тех людей, с которыми он общался в той, первой биографии.

За хорошими манерами и дорогими костюмами скрывался все тот же азарт, бесстыдный, беспощадный, всепоглощающий, и чем представительнее был человек, тем глубже азарт проникал в него. Губительная страсть оставляла невидимые постороннему глазу разрушения в душах этих людей, и Ленский научился мгновенно распознавать метастазы этого недуга, видел их отчетливо, как хирург, разрезающий плоть в беспощадном свете мощных ламп амфитеатра.

Впрочем, со временем все это перестало волновать его. Какое ему дело до чужих болячек? Лишь изредка, когда несоответствие внешнего лоска и изъеденной страстями души резало глаз, вулканчики отвращения начинали выплескивать свою едкую лаву.

Он, Силич и Журов имели все мыслимые привилегии, пользуясь еще и тем, что их шеф, без пяти минут пенсионер, досиживающий последние годы в своем кресле, сквозь пальцы смотрел на вольности «трех мушкетеров».

Тот факт, что его подчиненные накоротке с вышестоящим руководством, ореол мистики и таинственности, окружающие их деятельность, окончательно сделали их неуязвимыми для интриг недоброжелателей и административных пертурбаций. Иван Петрович (так звали шефа) и думать не смел о том, чтобы вторгнуться в работу творческой группы, а тот факт, что противостояние пресловутой троицы с заокеанскими игроками было чем-то вроде Лиги Чемпионов, а Ленский – ее звездой, и, вообще, вознесла их на недосягаемую высоту.