Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Теперь уже ничто не может спасти его. Как глупо, как бестолково все вышло! Только сегодня утром они с Леной любили друг друга, ссорились, мирились, строили планы, и вот теперь, всего пару часов спустя, он должен умереть.

Лена! Ее имя сладкой дрожью всколыхнуло сознание. Как она будет без него? Как справится со всем тем, что успела вообразить? Юная, доверчивая, беззащитная… А мама? Бабушка? Отец? Юрка? Как останется без него весь этот мир?

Сейчас сюда придут Гусеница и тот, незнакомый, отнимут у него жизнь, и он будет лежать рядом со Львом Борисовичем, так же как и он, отчужденно и неподвижно глядя в небо. Так, будто ему ни до чего нет дела. Но у него еще есть дела, у него много дел, ему еще рано умирать! Но, попробуй, объясни это тем двоим!

Мысль завертелась в бесконечном цикле борьбы надежды и сомнений.

А он сам? Как он поступил бы на их месте? Неужели отпустил бы врага? Отпустил бы, даже зная, что тот когда-нибудь все равно отомстит, зная, что придется жить, опасаясь выстрела в спину?

Но, пощадил же он когда-то Гусеницу! Как же сможет теперь тот выстрелить в него, в человека, когда-то подарившего ему жизнь? А, если сможет? А, ведь, запросто, и это так же ясно и неоспоримо, как то, что земля круглая и всему приходит конец.

Сможет! Таковы ставки в этой игре! И нечего причитать, что нет справедливости на свете, все заранее учтено в волшебном слове «компромисс». Юрка заключит его с собственной совестью, предоставив ему возможность умереть, не запятнав себя этим грехом.

Смешно! Наивно даже предполагать, что такое возможно – жить в этом мире, ни разу никого не предав! Этого не может быть, потому что, быть не может! Предательство – как болезнь, как инфекция, передается воздушно-капельным способом, игнорируя всякие табу антибиотиков и вето ватно-марлевых повязок. Оно – как закон всемирного тяготения, незаметный и неосязаемый, но от этого не менее действенный и эффективный. Так что, уж если ты попал сюда, изволь предавать, или, хотя бы, не сопротивляйся неизбежному.

Вот перед ним лежит Лев Борисович. Разве они не предали друг друга несколько минут назад, Лев Борисович его – своей смертью, а он Льва Борисовича – жизнью? Только смерть теперь способна уравнять чаши их весов, в пух и прах разбивая зыбкие паритеты со всеми остальными, оставшимися жить. Мама, отец, бабушка, Лена. Своей смертью он ухитряется предать даже несчастного, преданного сотни раз Славку Ермакова…

Ленский застонал от бессилия и снова посмотрел вверх, в вечное, бескрайнее небо. Что еще говорить? Придется умереть с этой мыслью. И еще с той, что, где-то, все-таки, они с Юркой просчитались. Малюсенькая, крохотная песчинка ошибки вкралась в шестеренки их расчетов, и ее оказалось достаточно, чтобы весь механизм развалился, в агонии центробежного угара не выдержав крутого поворота. Наверно, чересчур дерзки они были, чересчур самоуверенны, а судьба это не прощает.

Остается надеяться, что Юрка сделает правильные выводы. Интересно, какие? А, впрочем, так ли это важно? Главное, он будет жить. Жить! И, может быть, что-то подправит в своих расчетах, может быть, даже, найдет кого-нибудь Ленскому на замену, и все у него получится. Но только уже без него, без Женьки Ленского…

Он закрыл глаза, словно попытавшись темнотой укрыться от горьких мыслей. Ожидание томило, угнетало, словно слезы, роняя в сознание скудные капли надежды. А, может, о нем забыли? Или, еще лучше – испугались и решили ретироваться?

Неожиданно, где-то глубоко в груди он ощутил что-то похожее на щекотку смеха и грустно улыбнулся своей наивности. Нет, так нельзя, а то еще чего доброго можно скатиться в кювет слабости, а смерть надо встречать бесстрашно, мужественно, с презрением, как встречали ее герои прочитанных в детстве книжек. Только где оно, это детство, где книжки, где герои? Изнутри действительность оказалась совсем не такой глянцевой…

И снова мысли рассыпались, разлетаясь обрывками страха, горечи, надежды. Что же так долго, так муторно? Господи, дай, хоть, какое-нибудь движение, хоть, какую-нибудь перемену. Сейчас он радостью принял бы любую, даже смерть. Да и что она такое по сравнению с этим мучением! Всего лишь толчок, удар, мгновенная боль, миллионами мгновений дробящая сознание. Момент силы, размыкающий объятия жизни, паром времени выталкивающий тебя в небытие. Все – быстро, слаженно, умело, отработано веками и тысячелетиями.

Господи, только бы поскорее все это кончилось!

Гусеница появился из-за угла, бледный, вялый, совсем не похожий на человека, идущего убивать. Пистолет он держал дулом книзу, словно неудобную, большую и тяжелую игрушку.

– Ты? – он замер, словно увидев привидение. – Ты… – нотки обреченности скользнули в его голосе.

Ленский молча глядел ему в глаза, до боли стиснув зубы. Не дождаться им его слез. Не будет он, как Гришка, валяться у них в ногах, вымаливая прощение… Они? Но где второй?

Пространство дрогнуло шорохом, крупной тенью зацепив периферийное зрение. Ленский обернулся. Да, действительно, первое впечатление оказалось верным, незнакомец и в самом деле был богатырского сложения, и теперь, когда Ленский смотрел на него снизу вверх, казался настоящим великаном.

Словно потоками ливня, солнце обливало его своим светом, разглаживая морщинки, делая лицо неестественно красивым, чистым, чем-то неуловимо напоминающим карточного короля. Только одет был сейчас «король» в майку и джинсы, и вместо булавы, держал в руке пистолет.

– Ого! – насмешка искривила его холеные губы. – А я-то думал, кто такую пальбу открыл? А это – ты!

Только бы не испугаться! Не закричать, не заплакать, не сдуться…

– А мы что, уже на «ты»? – Ленский постарался собрать в голосе всю имеющуюся в запасе ненависть, чувствуя, как ухнуло куда-то сердце, как тело налилось обморочным свинцом.

Он с трудом поднялся, только сейчас ощутив сладострастную дрожь на левой руке. Ух ты, значит, в смерти есть свое наслаждение? Скоро все откроется. Господи, скорее!

– Шутите? – «король» улыбнулся, и его бархатные брови поползли вверх. Вместе с бровями вверх поднялась рука с пистолетом.

Только бы не закричать!

Глаза незнакомца полыхнули жестоким огнем, превратив на мгновение «королевское» лицо в страшную маску смерти. Разорванное выстрелом пространство разлетелось клочьями тишины, и, словно во сне, Ленский увидел, как схватился за грудь, рухнул на землю Юрка Гусеница.

Еще мгновение он цеплялся за остатки сознания, потом сдался и без памяти провалился во тьму.

Глава 18

Словно лучиком солнца в тяжелое, похмельное сновидение, в сознание пробрался, незнакомый голос.

– Ну что, оклемался?

Голос был приветливым, почти дружелюбным, будто с ним разговаривал старый приятель, известный ему уже много лет.

Ленский раскрыл глаза. Перед ним, наклонившись, уперев руки в колени, чуть склонив голову набок и улыбаясь, стоял «король».

– Что-то слабы вы оказались, батенька! – «король» добродушно, будто диковинный экспонат, рассматривал его. – А мне о вас другое рассказывали… – он выпрямился, сел напротив, положив ногу на ногу, скрестив руки на груди, так, что теперь Ленский мог видеть его атлетические плечи и мужественное лицо совсем близко.

Впрочем, сейчас ему было не до того. Забытье еще не отпустило его из своих вязких объятий, гранью сна и реальности кроша рассудок в невероятную кашу, словно ошметками постороннего разума, наводняя память кошмарами. Будто живые, метались перед ним лица Гриши, Льва Борисовича, Юрки Гусеницы, страх смерти вновь сжимал сердце своими ледяными пальцами, и хотелось снова нырнуть в черную бездну беспамятства, спрятаться в ее спасительной темноте.

Но действительность властно и бесцеремонно вторгалась в его призрачное убежище, снова заставляя думать, чувствовать, надеяться, и Ленский повел глазами вокруг себя. Очертаниями забытого, потерянного во времени и пространстве видения, появлялась вокруг него веранда летнего домика, наполняясь светом, воздухом, быстрыми, сквозными тенями.

И снова память, измученная, истерзанная, дрогнула, кистью безотчетных воспоминаний вживляя образ Льва Борисовича в крохотное пространство, натюрмортом несостоявшейся мечты воссоздавая тарелки на столе, рюмки, изящный плафон бутылки… Вот он раскуривает трубку, вот наливает себе коньяку, что-то говорит, словно эхо недавнего прошлого, тихими, несмелыми отголосками мелькают блеклой тенью его слова.

По тарелкам вовсю ползали мухи, и приступ дурноты горячей волной пробежал по телу, отозвавшись тяжким спазмом в животе. Ленский попытался встать, но внезапная стесненность в теле сковала его движение, и он понял, что связан. Руки были примотаны скотчем к подлокотникам стула, ноги, судя по всему, тоже. Он поднял взгляд на «короля».

– На войне – как на войне, – скупо ухмыльнулся тот.

Неожиданно лицо его омрачилось какой-то мыслью, заставившей лоб собраться морщинами, уголки рта – сжаться глубокими складками. Какое-то время он о чем-то размышлял, затем рывком поднялся, зашел в дом, оставив Ленского одного, во власти тревожного похмелья ожидания.

Из дома донесся шум переворачиваемой мебели, звон разбитого стекла, чертыханья. Что-то ищет? Что?

Последние клочья забытья таяли в лучах яви, складывающейся соблазнительной формулой. А, может, это – еще не конец? Если его не убили сразу, значит, не убьют и сейчас.

Ленский прислушался к себе, ощупывая неясные контуры так некстати родившейся надежды. Он попытался отогнать ее, ответив твердым и уверенным отказом, но она все так же теплилась в сердце, робкая, неуклюжая, угловатая, его наивная, последняя надежда.

Зачем, ну, вот зачем, скажите пожалуйста! Он уже успел настроиться, ожесточиться, он почти подготовился к смерти, а тут вдруг – снова отбой. А вдруг все это – зря? Вдруг это снова штучки судьбы, посчитавшей его долг не погашенным до конца и решившей вдоволь позабавиться напоследок?

Он вспомнил Гришу, еще совсем недавно оперирующего примерно такими же доводами, вспомнил его губы, легко и презрительно выплевывающие высокомерные слова, и тоска вновь наполнила сердце. Глупо, как все глупо!

Через пару минут «король» появился снова, сел на стул напротив. Любопытство и добродушие исчезли с его лица, теперь в глазах его плескались тревога и озабоченность. Он был так сосредоточен своими раздумьями, что совершенно забыл о Ленском, и, только оказавшись на веранде, споткнувшись о него взглядом, вспомнил о своем пленнике.

Почти минуту он внимательно изучал его, попеременно склоняя голову то к правому, то к левому плечу, и эта ребячливая манера заставила стихнуть самые громкие, самые веские сомнения. Действительно, ну, зачем, зачем ему он, Ленский? Для каких таких целей? Ведь, он даже и не хватился бы пленника, если б тому удалось потихоньку скрыться.

Словно прочитав его мысли, незнакомец погасил взгляд, тяжело вздохнул.

– Так, парень, давай сразу начистоту… Никаких надежд, ясно? – он наклонился к Ленскому, заглянул в глаза, повторил тихо и отчетливо: – Никаких.

Горечь, отчаяние, обида, гнев хлынули в сердце, и Ленский опустил ресницы, чтобы спрятать брызги чувств, не дать врагу возможности насладиться его смятением. Только сейчас он заметил на руках «короля» тоненькие хлопчатобумажные перчатки, и мысль, отрезвевшая, очнувшаяся окончательно, привычно пробежав все закоулки предложенного лабиринта, разрешилась неутешительным резюме. Господи, ну, конечно! Стоило только тратиться на надежду!

– Киллер? Из Москвы?

Ленский старался говорить спокойно, так, чтобы голос не дрогнул, не выдал его. Ему безумно хотелось плакать, хотелось отключиться, но, похоже, такой роскоши судьба ему больше не предоставит.

Он взглянул на «короля». Ну, так что с киллером? Попадание?

Тот не ответил. Отвернувшись к окну, неожиданно быстро и чутко, словно стрекоза, застыв в мгновенном оцепенении, он весь превратился в слух. Вся его поза выражала такую тревогу и настороженность, что Ленский невольно пожалел его, почувствовав к этому загадочному человеку что-то вроде симпатии.

Время замерло вместе с ними, повиснув в пространстве пронзительной нотой тишины. Тишина нависала, томила, грозила, сковывая пространство, словно отдушинами, жужжанием осы в банке, шелестом ветра, пульсом в висках соединяя их с остальным миром.

Так прошла минута, другая. Неожиданно «король» повернулся к Ленскому, снова уставил на него свой внимательный взгляд. Видимо, опасность прошла стороной, и в голосе его чувствовалось скрытое, едва различимое облегчение.

– Послушай, парень, – негромко заговорил он, – я понимаю, тебе несладко пришлось, да и, вообще, твой день сегодняшний – полное дерьмо…

Мозг ощетинился туше запоздалой горечи.

– Тебе откуда знать?

Незнакомец поморщился.

– Ну, не брызгай ядом, – он с сожалением вздохнул, – кому ж знать, как не мне – который день вас со стариком слушаю. Но, поверь, никогда не бывает так плохо, чтобы потом не было еще хуже.

Обманутая надежда слабо шевельнулась в убежище своего позора. Угроза? Значит, и это – еще не все?

– Да пошел ты!

Незнакомец снисходительно и, как ему показалось, с укором посмотрел на него.

– Ну-ну, остынь, у меня и в мыслях не было обижать тебя. Просто мне пришлось повидать много смертей, и не у всех хватало мужества за секунду до перехода в мир иной потребовать уважения к себе. Вот поэтому, я и хочу тебе помочь.

– Ой, только не надо брать меня на понт! – Ленский и не заметил, как сорвался на криминальный жаргон. «Ну, и черт с ним! С волками жить…». – Может, мне тебя еще поблагодарить? Кстати, почему ты снова мне тыкаешь?

Незнакомец негромко рассмеялся.

– Ты не понял меня, Женя, – казалось, раздражение Ленского доставляет ему удовольствие. – Сейчас решается твоя судьба, и только от тебя зависит, умрешь ты быстро и безболезненно или будешь мучиться, как грешник в аду. Я лично – за первый вариант, но, если ты настаиваешь… – он выразительно замолчал.

Надежда окончательно спряталась, сменившись полновесным отчаянием, только-только зарубцевавшаяся рана вновь открылась тупой, ноющей болью. Значит, спасения ждать точно не стоит, и до конца еще далеко, не отыгрались еще его мучения.

Господи, а ведь, все могло закончиться еще несколько минут назад. Удар, всплеск боли, агония, и – покой, ясный, мягкий, ласковый…

– А я могу предложить свой вариант, третий?

«Король» растянул губы в вежливой улыбке.

– Отдаю должное твоему чувству юмора, но банкуешь здесь не ты. К тому же, время, увы, работает не на тебя.

Ленский смерил его уничижительным взглядом. Выскочка! Да что ты можешь знать о времени?

– Хорошо, что от меня требуется?

Незнакомец сдержанно кивнул.

– Вот это другой разговор, – взгляд его блеснул искренней радостью. – Только давай сначала познакомимся, а то вряд ли у нас тобой диалог получится, а без него нам нельзя. Даже в нашей с тобой ситуации между сторонами должно доверие присутствовать, знаешь ли…

Как тебя зовут – я знаю, а я – Слава. Вот, кстати, и миротворец, он же допинг, он же эскорт. – он взял со стола бутылку, поднес к глазам. – О, неплохой выбор! Это старик увлекался? – на мгновение его взгляд затуманился какой-то неясной тенью. – Может, хочешь выпить? Не стесняйся! Вообще-то, даже положено, и поводов – хоть отбавляй: хочешь – за знакомство, хочешь – за упокой, хочешь – на брудершафт. Жаль только, я не могу, мне еще за руль сегодня, а тебе… тебе – сам Бог велел… – и снова в его глазах мелькнуло что-то смутное, недоброе.

Словно лентой призрачного конвейера, слова его проплыли мимо тенями невнятной сути. В запоздалой попытке дотянуться до нее сознание вздыбилось, захлебнувшись вероломством прошлого, оглушенное, застигнутое врасплох тяжестью трагедии. Погиб Дед! Погибли Гриша, Юрка Гусеница, должен умереть он сам!

Почему все произошло именно так, как произошло? Почему убит Гриша? Почему этот Слава застрелил не его, а Гусеницу? Почему, почему, почему?

Все произошедшее казалось ему сейчас, отсюда, каким-то невероятным нагромождением невообразимых, фантастических случайностей. И, все-таки, что это было? Смерч судьбы, дикий и беспощадный, в одночасье разрушивший все построения, всю стройную и выверенную систему координат, словно мачты корабля, изломавший строгие векторы осей? Где она теперь, эта система, где они, эти оси?

Эх, сюда бы Юрку с его железной верой в закономерность всего вокруг, с безапелляционной математической логикой!

Да, чего гадать! Разве не сидит напротив него человек, способный легко и просто удовлетворить его любопытство? Кого ему благодарить за такое необычное окончание своего дня? Кого вспомнить на Страшном Суде, если таковой когда-нибудь состоится? Неужели же он, Ленский, не имеет на это права? Хоть бы, и с опозданием. Хоть, и напоследок, под занавес этого кошмарного шабаша неразберихи. Он должен, просто обязан увидеть скрытую часть айсберга, в который на полном ходу врезался его «Титаник»!

Что там говорит этот качок? Выпить? Да, почему нет?

– Руку одну, хоть, отвяжи, – попросил он хмуро, – или ты меня с ложечки поить будешь?

Слава снова изобразил на лице приторно-вежливую улыбку.

– Я надеюсь, обойдемся без глупостей? – почти интимно проговорил он, освобождая левую руку Ленского. Он наполнил рюмку, протянул ему. – Не забывай, я много о тебе знаю.

Ленский с отвращением пригубил теплый коньяк, весь замерев в предвкушении опьянения. Сейчас, сейчас придет спокойствие, безмятежность, бесчувственность… Станет легче… Не в силах больше терпеть отчаяние, он залпом допил то, что оставалось в рюмке.

– Еще! – он требовательно взмахнул свободной рукой.

– Эк тебя! – покрутил головой Слава, наполняя рюмку. – Давай так, ты мне сейчас отвечаешь на один вопрос, и я гарантирую тебе быструю, безболезненную смерть. Видишь, я с тобой честен. Я мог бы пообещать тебе жизнь, но зачем унижать нас двоих грубой ложью? И, кроме того, ты сразу почувствовал бы фальшь, а это здорово подорвало бы кредит моего доверия…

Ленский иронично хмыкнул.

– И все-то ты знаешь, все-то тебе известно заранее…

Слава покачал головой, словно пропуская мимо ушей его эскападу. Вежливый, гад! Или расчетливый…

– Я профессионал, Женя, а это значит – немножко и психолог. Я должен знать тайные пружины поступков людей.

Ишь ты, каков! Психолог. Эх, отмотать бы время назад, встретиться с ним где-нибудь на нейтральной территории, в обстановке, более располагающей к общению!

Ленский с трудом сдержал улыбку, вот-вот готовую распуститься на губах. Мечтатель! Фантазер! Уж не хочешь ли ты сыграть с ним в карты?

Хмель хлынул в мозг сильно, внезапно, раздвигая пространство, делая его ярче, светлее, просторней. Ушло, исчезло в темных закоулках памяти все, что тяготило, давило, угнетало, и разговор стал казаться игрой, призом в которой является разгадка некоей интриги, положенной в основу их встречи.

Сознательно, словно школьник – дневник с двойкой, Ленский прятал страшный призрак развязки в туманной перспективе, стараясь не вспоминать о ней, бросками мысли заштриховывая ее след. Странное, воздушное ощущение лукавства, какого-то притворства во всем происходящем не покидало его. Словно дежавю, словно проекция прошлого, оно кружило голову, наполняло каждое слово, каждую мысль шлейфом противоречивых смыслов, взвинчивая нервы, добавляя остроты игре.

Ну, какой из этого Славы киллер? В самом худшем случае он – всего лишь жертва обстоятельств, случайный прохожий, вышедший в магазин за хлебом, и волею судеб оказавшийся в самом эпицентре бандитских разборок. Ленский смотрел в его ясное, приятное лицо, и сама мысль о его причастности к миру криминала, о том, что кто-то может умереть от руки этого человека, казалась ему дикой и нелепой.

Время запуталось, увязло в петлях мыслей, пяльцами коньяка сплетенных удивительно причудливыми узорами, и в этих фантастических кружевах игра становилась частью другой игры, более весомой и глобальной, и окончательно стерлись грани между вымыслом и реальностью, растаяли тревоги и сомнения, что-то бурча себе под нос, уполз куда-то страх.

Несомненно, все происходящее – выдумка, и придумана она только для того, чтобы скрасить досуг, впрыснуть добрую порцию адреналина в чересчур загустевшую кровь. Все – ерунда, и то, что Слава этот – киллер, и то, что он, Ленский, сегодня умрет. Даже смерть Деда. Все, все это ему приснилось, или явилось иным, еще каким-нибудь образом.

Главное – чтобы его собеседник не нарушил это хрупкое построение, чтобы понял, подхватил его оферту, принимая все ухищрения, приближения, недомолвки, все негласные правила этой увлекательной игры…

Впрочем, кажется, опасения его напрасны. Словно прочитав его мысли, Слава ответил ему тонкой, немного смущенной улыбкой.

– Ну, так что? – он вопросительно взглянул на Ленского, где-то в зазеркальной глади легонько коснувшись его своей мыслью. – Договорились?

Опьянение скользнуло дальше, с легкостью миновав Рубикон экватора. Теперь призом стала сама возможность игры, возможность произвольного варьирования ее переменными, словно в партии зеркальных шахмат, меняя фигуры мгновенным, диспозитивным решением. Быструю и безболезненную, говоришь?

– А неожиданную смерть ты мне сможешь обещать?

– Ух, ты! Мне послышалось, или мы разговариваем о Цезаре? – Слава окинул его цепким взглядом. – Именно о такой смерти мечтал он.

Ленский допил коньяк. Что-то стремительно надвигалось на него, собираясь в незримом далеке свинцовыми тучами, грозовым фронтом раскатываясь над изломанным, съежившимся горизонтом. Сердце сжалось предчувствием бури, предчувствием вины и обмана.

Он с тоской посмотрел на Славу, на его застывшее маской любопытства лицо.

– И сказал об этом накануне гибели. – слова упали на пол, брызнули осколками вслед разлетевшимся отражениям.

Опьянение оборвалось неожиданно, оборвалось какой-то пустой, мучительной трезвостью, и теперь откатывалось назад стремительным отливом депрессии. Осколки оброненных когда-то слов вернулись бумерангом, вонзившись в сознание, кромсая рассудок на части своими безжалостными остриями.

Он будто бы раздвоился, оставаясь самим собой и одновременно покинув свою оболочку, видя и слыша себя со стороны, будто из виртуальной дали наблюдая собственную глупость и ничтожество, приправленные жалкой, пьяненькой восторженностью.

Что это он говорит? Какой к черту Древний Рим, какой Цезарь! Это все отголоски прочитанных книжек, разбуженные коньяком Деда, и никакого отношения к действительности не имеющие. И неожиданной смерти не бывает, Цезарь ошибался. Она обязательно извещает о своем приходе, надо просто быть внимательней к знакам судьбы. И Цезарь, и Ленский были глухи к ним, слишком очерствели, прячась за спину своей исключительности, слепо уверовав в свою звезду. Вот смерть и решила посмеяться над ними, вместо осмысленной непредсказуемости наказав неизбежностью, тоже, кстати, вполне себе непредсказуемой, хотя, и осмысленной…

Словно издалека до него долетел голос Славы.

– Вот уж не ожидал встретить такого эрудита! В другой раз было бы интересно пообщаться. Знаешь, я тоже люблю историю, но у меня плохая память на имена. Вот, хоть, убей меня – не помню, как звали того, кому Цезарь сказал те самые слова…

– Другого раза не будет, – Ленский сплюнул горячую слюну. – Пользуйся моментом. Этого человека звали Марк Лепид.

– Да-да… – Слава задумчиво посмотрел на него. – Точно, Марк Лепид… О чем это мы? Так вот, Женя, меня интересует, зачем тебя вызывал Лев Борисович?

Ух ты, какой ты резвый! Ты, Слава, просто каскадер какой-то! Вот только что о Древнем Риме болтали, и тут же на тебе – Лев Борисович. На контрасте словить хочешь? Нет, дружок, так дела не делаются…

– Ну, ты даешь, – он изобразил удивление. – Ты ж сам говоришь – разговоры слушал.

– Да ничего в них не было, молчал твой Дед, как партизан. И в сегодняшнем вашем – то же самое. Я хочу знать, что он говорил тебе здесь. Вы же успели какое-то время поговорить, когда этот малохольный, – по его лицу пробежала тень гадливости, – привез тебя сюда. Или в другие ваши встречи…

Малохольный – это он о Грише? Вот скотина! А, впрочем, какая разница? Гриша не должен обижаться. Да и, вообще, там, где он сейчас, хорошо и спокойно, наверняка, лучше, чем здесь. Все земное кажется оттуда мелким и глупым, жалким и суетным. Счастливчик! Вот кому повезло, так повезло. А вот у него, у Ленского, все еще впереди…

Впереди. Не слишком-то и обещающе звучит. Кто сможет точно сказать, где это? Сколько занимает дорога туда на шкале времени? Может быть, час, может быть, два, может быть, целая вечность. А у него ее нет, этой вечности, может быть, даже и часа нет, и двух. Так что, давай-ка ты, Слава, ближе к телу, а то на пути к заветной цели растрачены все запасы хитрости и мужества. Их, по сути, вообще, не осталось, а алкоголь – неважное средство от страха. Да-да, ты не ослышался, ибо вся моя храбрость, все мои таланты – всего лишь позерство, жалкая бравада перед лицом небытия.

Не знаю, что тебе наговорили обо мне, но только я так же, как все, боюсь, боюсь всего – боли, неизвестности, смерти, я боюсь даже любви, и страх мой скоро очнется, продерет глаза, залепленные игрой и коньяком. И тогда вряд ли беседа со мной покажется тебе интересной и приятной.

А что ты хотел? Ожидание смерти – не прогулка за город с барбекю и пикантными фото.

– Что ты ищешь? – наконец-то, бессвязные, разрозненные мысли сложились долгожданной формулой!

Ну, что же ты, психолог? Куда уж проще: ты – мне, я – тебе.

– Как тебе сказать? – Слава оглянулся вокруг, словно в поисках предмета, схожего с тем, который был ему нужен.

«Как есть, так и скажи».

– Меня интересует что-то вроде чемодана или сумки, что-то вместительное…

– Общак, – оборвал его Ленский, глядя на муху, увязшую в салате.

– Ну, допустим, угадал. – Слава нехотя, словно через силу, кивнул. – Можешь сказать что-нибудь? – голос его неожиданно дрогнул. – Подумай хорошо, Женя, повспоминай.

Ишь ты, повспоминай! Нет уж, сам сначала карты раскрой. Тем более, чем ты рискуешь? Итак, господа, момент истины…

– Давай так, – Ленский заставил себя посмотреть ему прямо в глаза. – Ты мне даешь расклад всего этого, – он сделал движение головой, словно хотел обозначить невидимый виток произошедшего, – а я тебе – про общак. Идет? – заметив колебание собеседника, он добавил, словно ноты – на линейки стана, нанизав мысль на оси слов: – А чем ты рискуешь? Ведь, мне все равно… умирать…

Неожиданный комок подступил к горлу, и он замолчал, расплескав голос хлопьями тишины, неуклюжей, неловкой…

Его собеседник почему-то смутился, отвел глаза. Ленский проследил за его взглядом и сквозь остекленную стену веранды увидел красные стволы сосен, корабельными мачтами расставленные в зелени подлеска, залитую солнцем поляну, синее небо, перечеркнутое следом пролетевшего самолета…

– А что тут непонятного? – с видимой неохотой Слава оторвался от леса, повернулся к Ленскому. – Нанял меня Кабан, он и заказал мне Деда. Вот и все. Что еще?

Ленский поморщился. Вот тебе и доверие.

– Слушай, не надо со мной, как с ребенком!

Язык отяжелел, шевелился с трудом, будто скованный тяжестью мыслей, таких же грузных, неповоротливых, неподъемным балластом облепившим сознание.

– И Деда, и Гришку убил кто-то другой, это же коту понятно. И, вообще, при чем здесь Коссой? Почему, за что его убили? Кстати, он перед смертью успел мне рассказать о том, что слил все Морозу. Так что, Вячеслав, слишком все затейливо получается, прямо ребус какой-то, а времени на разгадку у меня уже не остается. – он тяжело посмотрел в безмятежное, скучливо-насмешливое лицо Славы: – Рассказывай все, или к черту наш договор!

Собеседник коротко и невесело рассмеялся.

– Да, ты прав, накрутилось здесь всего чересчур. Но так сложились обстоятельства! Да, и Деда, и Гришу твоего убивал не я, но разве результат от этого стал другим? Разве не соответствует он заданию?

– И кто этот тимуровец? – Ленский позволил себе немного сарказма. – Или он, как черный ангел, спустился с небес в тот самый момент, когда помощь его была необходима?

– Ты можешь не верить мне, но именно так все и было! – Слава и не пытался скрыть возбуждения. Он вскочил, нервно прошелся по комнатке, снова сел – Представь себе, я даже имени его не знаю!

Ленский хмуро улыбнулся.

– Кто же он такой?

Слава пожал плечами.

– Я думаю, один из бойцов Кабана, приставленный наблюдать за Дедом, – произнося слова, он водил пальцем в воздухе, словно соединяя вершины невидимой фигуры. – Кабан таким образом решил подстраховаться, вот страховка и сработала. Немного не вовремя, как я уже говорил.

Ленский вслушивался в его голос, пытаясь из кирпичиков слов выстроить мозаику событий, но мозаика никак не желала складываться, то и дело рассыпаясь пустыми, бессвязными фрагментами. Гриша, Дед, Гусеница… В чем истинный, сакральный смысл их загадочного единства, в урочный день и час приведшего всех троих на самый край бездны, как связать воедино траектории их судеб, в роковой координате сегодняшнего дня, нырнувшие за грань рационального? Чем были их смерти в уравнении судьбы – неизвестными переменными, константами, или решением, откровением недосягаемой человеческому пониманию гармонии?

И вновь кладка рассыпалась беспорядочной грудой, погребая под собой неповоротливые мысли.

– Опять ничего не понял!

– Да ты просто не хочешь понять! – Слава разгорячился. – Ты смотришь на ситуацию снаружи, а надо – изнутри. Ладно, давай детально. Представь себе: сидит себе наш парень на посту, в засаде, видит – подъехали вы с Гришкой, зашли в дом.

Я, конечно, не знаю, какие инструкции давал ему Кабан, но парень, наверняка, четко знает кто друг, а кто враг. Он знает, что Гриша – что-то вроде Штирлица при старике, знает и тебя, возможно, его даже предупредили о твоем появлении. На какое-то время старик и все, кто его окружает для него, наверно, даже в друзей превратились. Ну, не то, чтобы в друзей, а так – в знакомые, привычные лица, от которых он не ждет никакой опасности, с которыми он свыкся, практически сроднился. Не улыбайся! Поверь, человек, за которым изо дня в день наблюдаешь, иногда становится ближе иного родственника, порой даже чувствуешь к нему настоящую привязанность.

Да-да, Женя, такова натура человека, готового открыть душу любому, кто его не перебивает. Попробуй-ка, понаблюдай с недельку за совершенно посторонним человеком в окне напротив! Ты и не заметишь, как полюбишь его привычки, как врастешь в его быт, как привяжешься к нему почище, чем к другому родственнику.

Бывали случаи, когда чувства опекуна, так сказать, настолько эволюционировали, что вся операцию шла под откос. Вспомни хотя бы «Оптимистическую трагедию», или как ее там? По себе знаю: иногда настолько срастаешься с объектом, что приходиться даже специальные аутотренинги проводить, а то неизвестно до чего можно доиграться. А, если сквозь прорезь прицела наблюдаешь – все только усугубляется! Только представь – человек в твоем полнейшем распоряжении, в любой момент, одним лишь движением пальца, ты можешь лишить его жизни, и осознание этого заставляет чувствовать себя, по меньшей мере, Богом. Что поделаешь – закон жанра.