Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

– Что? Что случилось, дорогая? – нежность и забота просто переполняли его.

Девушка быстро заговорила, зачем-то бросив пугливый взгляд в сторону Ленского:

– Мой браслет! Я уронила свой браслет!

– Подумаешь, проблема! – засмеялся ее спутник. – Я куплю тебе тысячу браслетов!

– Он дорог мне! – Кэти прижала ладони к щекам. – Это подарок деда!

– После приема он обязательно отыщется, – успокаивал ее Абдул-Гамид, – в этом доме не воруют!

– Но его растопчут! Он такой хрупкий! – девушка едва сдерживалась, чтобы не заплакать.

– Ох, эти женщины! – Абдул-Гамид обернулся к Ленскому. В его глазах промелькнула тень презрения. – Неужели я произвожу впечатление человека, который будет ползать на коленях в поисках какой-то безделицы?

Со стороны Кэти раздалось приглушенное рыдание. К Ленскому наклонился Павел и прошептал:

– Он под моей правой туфлей, рядом какая-то бумажка…

Ленский легко наклонился и поднял оба предмета. Вставая, профессиональным движением он укрыл тонюсенькую бумажную трубочку между пальцами и уже через секунду раскрыл перед Кэти ладонь с цепочкой.

– Ваша пропажа, – он посмотрел ей прямо в глаза.

Совсем как ребенок, девушка радостно засмеялась и захлопала в ладоши. На лицо Абдул-Гамида набежала туча. Забирая украшение с руки Ленского, он холодно кивнул ему:

– Спасибо. Через час будьте готовы ехать.

– Вы видите – я не один.

– Это учтено. Вас повезет отдельная машина.

Как только они отошли на достаточное расстояние, Павел нетерпеливо дернул его за рукав:

– Ну, что там, босс?

Ленский незаметно развернул записку, на которой наискосок, видимо, нервничая и волнуясь, кто-то написал по-английски:

– Помоги мне!

Уже давно минуло за полночь. Узкие и высокие проемы окон, затянутые непроницаемыми портьерами, изысканно гармонировали с длинными языками пламени, поднимающимися из тяжелых подсвечников на столе. Между ними теснились пузатые бутылки, блюда с фруктами и закусками, вазы с цветами. Время от времени мужчины, сидящие за столом, подносили к губам бокалы, брали со стола закуски и сладости. Колышущийся свет выхватывал из темноты причудливые узоры резьбы на старинной мебели, позолоту богатого убранства, большой ворсистый ковер на полу и еще двоих, сидящих в креслах чуть поодаль. Свет играл тенями на лицах, тускло вспыхивая в волосах, прихотливо раскачивая тени на стенах. В дальнем углу комнаты в большом, темного камня камине, красиво тлели поленья. Шел третий час игры. Сегодняшняя партия ничем не отличалась от сотен таких же, слившихся для Ленского в одну длинную, монотонную вереницу из дат, мест, лиц. Впрочем, сегодня противник у него был особый, можно сказать, незаурядный. И дело было не в его остром взгляде и цепкой памяти, хотя, все это, вкупе с привычкой властвовать, делали его довольно опасным соперником даже для профессионалов. Главное крылось в другом.

Они уже встречались пару лет назад. Это произошло на одном из курортов Средиземного моря, и уже тогда этот человек запомнился Ленско му своей наглой и требовательной жаждой победы. Это разительно контрастировало с представлением о нем, неуловимо сложившемся в сознании Ленского образом Булгаковского Най-Турса.

Любовь к творчеству прозаика, а также внешнее сходство делали Абдул-Гамида недосягаемым для цепких когтей беспристрастного анализа, а трагический финал книжного персонажа окутывал его флером романтики, невольно растапливая лед прагматизма. заставляя сдерживать вспышки неприязни и раздражительности, неизбежно сопутствующие стадии расчетов.

Впрочем, Абдул-Гамид во многом был схож со своим прототипом, как известно, отличающимся незаурядными качествами характера. В отличие от многих, складывающих руки при первых же неудачах, он боролся до конца, даже понимая, что выглядит глупо, цеплялся за малейшую возможность, за самый призрачный шанс переломить ход игры. Он проиграл тогда очень много, много даже по меркам того элитарного курорта, и, когда следующим вечером вновь нашел Ленского, тот приготовился к объяснению, которое совершенно предсказуемо должно было завершиться просьбой реванша. Такое бывало повсеместно, и считалось, своего рода, законным требованием, но игра не входила больше в планы Ленского. Приторный лоск, назойливый комфорт, нарочито стерильное общество курорта успели порядком надоесть ему. Даже ласковое октябрьское море, даже здешнее солнце, слишком изысканные, слишком элегантные, казались ему вычурной и претенциозной бутафорией. Страшно хотелось домой, в сырую, дождливую Москву.

Он уже прикидывал приличествующие случаю отговорки, однако, о реванше не было сказано ни слова. Вместо этого Абдул-Гамид абсолютно искренне попросил дать ему несколько уроков игры.

– Вы не блефуете, – сказал он тогда, гипнотизируя Ленского глазами в трагической окантовке, – и это тем более странно, потому что вам неслыханно не везет. Однако, вы все равно выигрываете. Я никогда не видел такого, и вы заинтриговали меня. Не скрою, я хотел бы познакомиться с вами ближе.

Представив себе, какой поднимется переполох в конторе, согласись он на просьбу неуемного искателя приключений (так он думал тогда об Абдул-Гамиде), Ленский усмехнулся. Еще больше сарказма прибавила наивность просителя. Ленский едва удержался от смеха, представив себя в роли учителя. Пришлось объясняться. Он привел десятки доводов и оправданий, среди которых были и вполне реальные, однако, проситель одно за другим, отметал их, берясь устроить все дела своего визави.

С тоской смотрел Ленский на настырную фигуру Абдул-Гамида, рассыпающегося в витиеватых любезностях. О, великая тайна творчества! Оказывается, то, что в нашем воображении вызывает любовь и восхищение, проецируясь в жизнь, приобретает прямо противоположные свойства. Вот зануда! Сколько же раз нужно повторить, что он не будет играть, и точка!

Невольно сорвавшаяся с языка резкость неожиданно разрядила обстановку, и, вежливо улыбнувшись, Абдул-Гамид продолжил разговор на родном языке Ленского. Из уважения к такому случаю, Ленский не решился совсем разорвать отношения с этим удивительным иностранцем и даже обнадежил еще одной встречей. Он оставил новому знакомому свои телефоны, и тот пообещал непременно навестить его в Москве.

Результаты проверки Абдул-Гамида ошеломили Ленского. Поставки оружия, финансовая поддержка боевиков, организация наркотрафика, даже личное участие в вооруженных конфликтах.

Силич веселился.

– Так говоришь, он к нам в Москву собирается? Где ты ему назначил рандеву, не в офисе ли?

Все это время отложенная встреча камнем лежала на душе. Не такой человек этот Абдул-Гамид, чтобы бросаться обещаниями. И вот, все случилось – они с Павлом в этом особняке, в обществе Абдул-Гамида и Башаева.

Когда вошел последний, Ленский даже на расстоянии почувствовал, как напрягся Павел, как, словно круги по воде, побежала во все стороны от него ненависть. Ощущение было абсолютно явственным, будто к телу прикоснулись чем-то реальным, обжигающе горячим. Он даже оглянулся назад, но Павел стоял с абсолютно бесстрастным, ничего не выражающим лицом.

Абдул-Гамид подстегивал себя коньяком и кокаином, нисколько не смущаясь присутствием Ленского, может быть, уже вычеркнув его из списков живых, и тот от души развлекался, испытывая на себе приливы и отливы азарта противника, то и дело сменяющиеся волнами подозрительности и осторожности. Это развлечение было для него сродни массажу нервной системы, он получал утонченное, чувственное наслаждение.

Ощущение опасности было Ленскому не в новинку. За долгие годы она стала неотделимой частью его жизни, частью, заставляющей воспринимать повседневность, как непрерывный осознанный риск, бесконечную диаграмму взлетов и падений, пульсирующую синусоидой вдоль бесстрастной шкалы времени. Он даже полюбил ее, как любят дикую кошку, игривую и грациозную, но при этом непредсказуемую и коварную.

И каждый раз, садясь играть с очередным незнакомцем, переступая черту, за которой остались честность и невиновность, он невольно отдавал себя в руки этой загадочной силе, остро, сильно, тонко ощущая ее зловещий холод. Опасность притягивала его, как магнит, как пламя притягивает мотылька, заставляя вновь и вновь искать себя, искать, чтобы, очертя голову, забыв обо всем на свете, броситься в ее обжигающий омут, увязнуть, утонуть в сладчайшем наслаждении того, что люди называют гибелью.

Опасность – невидимый, вездесущий зверь, сковавший пространство своим присутствием, вдоль и поперек пронизавший его волнами страха и тревоги. Словно гигантский коллайдер, его дыхание, злое, гнетущее, неудержимое, до обморочной дрожи, до скольжения в небытие обостряет мысли и чувства, разгоняя их в потоках зловещей энергии, превращая твой организм в послушный, сверхчувствительный инструмент. Инструмент, где каждый нерв, каждая клеточка вибрируют в упоительной агонии поединка, в любую секунду готовые разорвать проклятые оковы страха, вырваться на свободу, в последнем, отчаянном броске к жизни сгорая в бешеном исступлении развязки.

Она близка, ее терпкий аромат растворился в мучительных конвульсиях мгновений, в сотнях и тысячах вероятностей, будто в фантастическом калейдоскопе, складывающихся в зыбкой ткани пространства. И вот он, этот миг! Миг, знаменующий единство смерти и жизни, мгновение, равное глыбам столетий, всевластной рукой провидения спрессованных в несколько ничтожных песчинок.

Словно капля дождя на ветке, наполняясь и набухая прозрачной массой, неверное равновесие обрывается вдруг всей своей тяжестью, унося в небытие бремя медлительных секунд, будто ветку, отпуская на свободу замершие в ожидании события. И жаркая, пленительная эйфория победы озаряет все вокруг неистовой вспышкой Солнца, и пространство, сжавшееся в тягостной муке ожидания, заново раскрывается перед тобою, в пульсации обезумевшего сердца обнажая упоительный восторг бытия…

Впрочем, времена авантюризма и романтической юности давным-давно канули в лету. Годы работы с Журовым не прошли даром, и другие мысли, другие горизонты манили теперь нашего героя. Прагматичность и любопытство, смешавшись в одном причудливом коктейле, дали неожиданный результат, и теперь вместо предмета абстрактного и метафизического Ленский рассматривал опасность как нечто конкретное и материальное, обыденное и земное, применяя при этом, однако, сугубо академическую методологию.

Впрочем, пробелы в специальных дисциплинах с лихвой компенсировались живостью мышления. Пройдя сквозь призму его восприятия, строгие математические выкладки теряли свою надменную заумность, приобретая, хоть и фантастические, но вполне доступные и рациональные образы.

Мир лежал перед ним, сложный, загадочный, противоречивый. Мириады незримых волн, каркасом тончайшей проволоки опоясавших его, словно лодки, несли людские судьбы, бережно колыхая их в скорлупе непостижимых корреляций, набором звездных хромосом определяющих путь каждого. Где-то там, в паутине незримых меридианов, в сетке широт и параллелей, сотканных из грандиозной вязи формул и цифр, бесплотной химерой угрозы притаилась и опасность, из своей коварной недосягаемости зорко следя за всем живым на земле, обжигая дыханием тревоги каждого, осмелившегося нарушить границы предначертанного ему маршрута.

Тонкой, нервной, упрямой нитью тождества соединились два мира, земной и небесный, словно близнецы, разделенные хрупкой гранью небытия, зеркальными отражениями, изломанными и искаженными, повторяя друг друга в бесконечных проекциях времени. И жизнь человека мечется неприкаянным комочком в бесконечных лабиринтах этих повторений, словно мотылек сквозь оконное стекло, стремясь вырваться наружу, слиться с Солнцем, своей далекой Родиной и колыбелью, выпустившей ее когда-то одиноким фотоном в поисках любви и счастья.

Где, в каком из миров пересекаются траектории надежд и судеб? Где находится точка опоры того чудесного рычага, что одним исполинским движением способен опрокинуть постылые границы, сложив в мозаику кипы бесчисленных отражений, вернув миллионам и миллионам неприкаянных странников утерянный покой?

Словно Архимед, Ленский был готов искать ее, словно Прометей – беззаветно отдать людям.

Казалось бы, зачем ему все эти философствования, загадки, искания? Во имя призрачной справедливости? Ради мирового господства? Все было гораздо прозаичней.

Никто и не подумал бы обвинить в трусости человека, периодически подвергающего себя разного рода испытаниям, но именно такой диагноз раз за разом ставил себе наш герой. Трусость, как одна из низших форм одиночества, как экстракт сомнений и неуверенности, как форма дезертирства перед совестью. Совесть…

За долгие годы эксперимента жизнь Ленского сплелась таким тугим и запутанным узлом противоречий, что иногда дуэль с опасностью расценивалась им как контрибуция ей, пульсирующей многочисленными его винами, словно поленья, бросающей его оправдания в костер раскаяния.

Наказание, принципы его градации, тот сложный и таинственный механизм, который определяет меру тяжести и неотвратимости – вот, что волновало его больше всего. Грандиозность проекта наполняла душу священным трепетом, заставляя угадывать в тумане будущего самые смелые, самые неожиданные повороты, и он неосознанно, почти инстинктивно пытался заручиться доказательствами собственной невиновности, рассматривая себя глазами взыскательных потомков, использующих другие, неизвестные никому, координаты справедливости. И куда там Достоевскому с его наивными героями, мыслящими категориями азбучной добродетели, и слыхом не слыхавшие о такой вещи, как научный материализм.

Другими далями, другими рассветами брезжили горизонты будущего, открывая эру счастья и невинности перед ничего не подозревающим человечеством. Новое знание, рождающееся в муках архаичной науки, неизбежно должно было принести с собой и новую мораль, возносящую личность на недосягаемую для прежних грехов высоту, но…

Беда Ленского заключался как раз в том, что, будучи творцом и предвестником нового, он был самым бесповоротным, самым безнадежным ретроградом, типичным продуктом своего времени, с молоком матери впитавшим патриархальные устои, нормы и правила. И как бы он не старался, как бы ни пытался жертвами страха умилостивить совесть, раз за разом безжалостное прошлое возвращало его к тому самому Раскольникову с его преступлением и муками грехопадения.

Надо признаться, фантастический дар не сделал Ленского счастливее, вереница наскучивших побед уносила его все дальше и дальше от того радужного горизонта счастья, что представился однажды его восхищенному взору, и никому, ни одному человеку на свете, не мог он открыться, излить душу. Любое откровение – предлог к сочувствию, сочувствие – к жалобе. И то и другое должно иметь конкретных адресатов. А на кого жаловаться ему? На самого себя?

Может быть, это и есть главная характеристика несчастья – невозможность откровения? Симптом заболевания под названием одиночество.

Только и оставалось – черпать мужество в ироничных афоризмах и сентенциях мудрецов.

Конечно, вся наша жизнь – игра, с этим трудно поспорить. Вольное толкование этого постулата неминуемо должно было принести искомое успокоение, однако, чувство незащищенности, чувство бессилия и беспомощности, тем не менее, не исчезало.

Невозможность уйти от ответственности целиком, неизбежно привела к идее ее разделения. И в самом деле, разве он один в этом мире за все в ответе? Неужели остальные семь миллиардов – жертвы его, Ленского, козней и происков?

Однажды это даже заставило его соорудить свою собственную классификацию игроков, нечто вроде табели о рангах, в которую автоматически попадали все люди, живущие на планете. По его глубокому убеждению, все они в равной степени были причастны к игре, загадочными правилами которой и делилась горькая пилюля ответственности.

Различием между участниками служили лишь масштаб личности и степень активности в данный момент жизни.

В самом деле, разве можно в полной мере считать игроком человека, просто вышедшего в магазин за булкой? Конечно, его прогулка – тоже часть общего рисунка, но разве можно серьезно говорить о ее влиянии на конечный результат? По степени активности ему невероятно далеко до Ленского, на всю катушку использующего свои навыки и способности. Он хитрит, он втирается в доверие, он изменяет судьбу своей жертвы, наконец, и отдаленное существование скромного обывателя, не вовремя вспомнившего об отсутствии дома хлеба, может служить лишь фоном для поступков таких, как он.

Все это, конечно, так. Однако, на все это можно посмотреть и по-другому. Ведь, мы играем, располагая только тем инструментарием, которым снабдила нас судьба. Этот любитель мучного – такой же участник большой игры, как и Ленский, и здесь они абсолютно равны, просто возможности у них разные. Пока разные. Потому что, те, кто соткал невидимую паутину вероятностей, могут все и переиграть.

Может быть, тяга к пирожным для того и дана нашему незадачливому домоседу, чтобы заставить его вынести свое бренное тело в мир, где вероятная степень его активности неизмеримо возрастает? А что, если он прямо сейчас найдет утерянный кошелек с изрядной суммой денег и присвоит его? А что, если кошелек этот принадлежит Ленскому, а в нем – деньги, которые он только что выиграл? И все, наш гурман – уже полноценный игрок, сполна претендующий на свою часть вины.

Так что, шансы отхватить порцию горя на этой планете у всех одинаковы. В том числе, и шанс остаться в дураках. Есть и такая форма наказания, и она довольно широко распространена на планете, как наиболее безобидная, что-то вроде штрафа за превышение скорости.

Ведь, Ленский то, между прочим, садясь играть, тоже рискует быть обыгранным. Вдруг у него рука дрогнет или внезапно откажет его дар? Вот только, как же в этом случае будет определяться справедливость?

Неуловимой, загадочной фабулой колышутся в сознании бесчисленные «за» и «против», в своем бесконечном кружении еще более запутанные, еще более противоречивые. Раз за разом проходя до конца всю эту цепочку, так и не проникнув дерзостью фантазии в святая святых провидения, Ленский, все равно, возвращался к тем таинственным законам, словно небесный калькулятор, облекающим наши поступки в абсолютные величины справедливости, разбрасывая их по разрядам волшебного дисплея значениями целых и дробей.

Чья вина больше, того, кто обидел ребенка, или того, кто украл миллион? Почему заведомые подлецы и негодяи живут в роскоши, а люди честные и трудолюбивые считают копейки?

Ленский вспоминал лицо Журова, его мудрые, ироничные глаза и те особенные, смущенные интонации в его голосе, когда он говорил, разводя в стороны руки: «Судьба…». И сразу же в фантазии Ленского эта самая судьба превращалась в громадную, размером с Землю, шапку-невидимку, словно колоссальный мозг, высчитывающий человеческие вины от самого рождения, с того самого зеро, когда пустила свои ростки на планете первая жизнь. И только тот, кто получит ключ к этому мозгу, сможет сбросить, наконец, все эти ненавистные счетчики, словно известный узел, разрубив вселенский клубок боли и страха, объединив все человечество в гармонии совершенства и справедливости.

Вот в чем видел Ленский свое предназначение, мучаясь над нелепыми, ничтожными плодами своих побед. И проклятое одиночество, неотступным призраком преследующее его – его часть вины, его мука и крест.

Но, ничего. Скоро, очень скоро прозрачная масса на ветке оборвется натужной тяжестью, и ключ повернется в скважине замка, освобождая мир, делая его лучше, чище, добрее. Правда, вряд ли это избавит мир от всяких скептиков, как он, так что, видимо, такова уж его судьба – быть непонятым и несовершенным. Несовершенным, потому что непонятым.

Как ни странно, как только эта непреложная истина отложилась в голове, жить стало несравненно легче.

Истина – это очищенное от шелухи навыков знание, она – наш маяк в дебрях ошибок и заблуждений. Вот и сейчас, оглядываясь на него, Ленский ждал опасность отовсюду.

Опасность начала охоту за ним, как только он дал согласие на эту встречу, как только ступил на порог этого дома, и сейчас она ждала его везде – в вежливо-холодной улыбке Абдул-Гамида, глотке коньяка, зловещих огоньках в глазах Башаева.

И снова, как наяву, перед ним встает лицо его старого учителя. Он насмешлив и чертовски умен, этот удивительный старик. Чтобы ты ни сделал, что бы ты ни подумал, он знает все наперед, и паутинка морщин вокруг глаз – как рыбацкая сеть для твоих хитростей.

– Пойми, – говорит он, и ячейки сети причудливо изгибаются в волнах лукавства, – ты не просто шулер, ты – «исполнитель». Чувствуешь разницу? Да, твоя задача – выиграть у клиента деньги, это факт. Но надо это сделать так, чтобы он остался доволен, как не парадоксально это звучит. Так, чтобы не отбить у него охоту к игре.

К его кошельку – много дорог, но это как раз тот случай, когда самая короткая – не самая верная. Если уж ты решил отнять у кого-то деньги, можно это сделать гораздо проще, карты для этого необязательны. Ты у нас парень грамотный, начитанный, так что должен понимать разницу… Где легче всего отнять у человека деньги? Ясное дело, в темном переулке, где у него – ни помощи, ни поддержки. А ты где с клиентом встречаешься? Правильно: на хате, в «катране», еще где-нибудь. Но, почему? Да потому что, клиент – не добыча, он – игрок. Да, он, конечно, твой соперник, но он же – и твой кредитор, и кормилец, и партнер, если хочешь знать. Что бы ты делал без него? Сам с собой картами перекидывался? Игра – это как чайная церемония, как акт искусства. Пусть даже и оболганного, и высмеянного, и осуждаемого, но – искусства.

А раз так, значит, нужно выказать уважение, создать атмосферу комфорта, прилично встрече. Тут все зависит от калибра человека, его статуса. Понятно, что у дворника и академика масштабы разные… – сеть натягивается, расходится лучами от сигаретного дыма, – ну, так тебе, прости за каламбур, и карты в руки. Думай, кому, что говорить, как и где встречать. И вот, кстати, как только ты клиента начнешь за лоха держать – все, можешь считать себя профнепригодным, честно тебе говорю! Наш клиент – человек, конечно, азартный, сложный человек, но неужели ты думаешь, что он не понимает кто мы такие?

– А что, разве понимает?

– Да почти в ста процентах случаев! Он что, думаешь, деньги выигрывать к тебе приходит? Он к тебе за игрой приходит, понимаешь? Ему адреналин нужен! Я с профессорами, с маршалами играл! Ты что, считаешь, они глупее нас с тобой? Пойми, Женя, клиент – живой человек, у него свои слабости, свои забубоны. Нет на свете человека без слабостей. И он, согласившись играть с тобой, судьбу свою тебе доверяет.

– Это как?

– А так, мальчик. Он-то думает, что – Богу, или Фортуне там какой-нибудь, а Бог для него теперь – ты. Чувствуешь ответственность? А если ты его за лоха держишь, сам ты кто после этого? Смотри, как бы от тебя самого Создатель не отвернулся. Так-то он еще может простить нам наши маленькие шалости, но разве он в жизни от сирых и убогих, от детей малых отворачивается? Азартный человек – он тот же ребенок, он в своей ажиотации обо всем забыть может! Это в человеке – от Бога, он сам азартен и своих в обиду не даст никогда! И мы на клиента нашего, как на дитя смотреть должны, ей-богу! Только иногда, конечно, дитенок этот седой уж весь, и песок с него сыплется, как из дырявого мешка, ну, да что уж поделаешь? Поэтому, и последнее, и рыжье разное памятное – грех у него забирать. А то развелось сейчас молодняка фартового, человека до подштанников раздеть могут. А того не понимают глупые, что это они над Богом насмехаются! Так что, если так думаешь, иди лучше гоп-стопом промышляй, а в нашем ремесле – ты человек случайный! – теперь ячейки сети сердито вытянуты вниз, волны благодушия сменяются негодованием.

– Лев Борисович, а почему «исполнитель»? Откуда такое название взялось?

– Хм, – из глаз старика льется мягкий свет насмешки. – Силен ты, брат! Вот я уверен, Женя, уверен абсолютно, ты сейчас из хитрости задаешь мне этот вопрос. Из хитрости и из доброты своей. Видишь, что я злюсь, и волну сбиваешь. Не спорь со мной! – вспышка спички ослепительна в сгущающихся осенних сумерках. – В любом случае спасибо за заботу. Вот ты – музыкант, тот же исполнитель, по сути. Ты, как никто, должен понимать, что означает это: исполнять. Музыку, песню, танец. Вот и подумай. Ну, допустим, встретил ты клиента своего по чести, а дальше – что? А дальше ты его деньги забрать должен, забрать исключительно своим искусством.

Скажи, видел ты где-нибудь такое: вышел на сцену певец и говорит: «Ну, мы с вами понимаем, я – певец, вы – публика, мое дело – петь, ваше – слушать. Но, так как времени у меня сейчас не особенно много, да, и у вас – тоже, я предлагаю считать, что концерт уже состоялся, я спел, а вы – послушали. Засим, позвольте откланяться!» Видел ты такое? Люди уже деньги за билеты заплатили, им праздника хочется, а тут – такое. Это, брат, кидалово самое настоящее! За это и побить могут! Ну, этим всегда и заканчивается, когда путаешь клиента с лохом!

Игра от выступления артиста не отличается ничем, если не считать того, что деньги свои ты получишь только по ее окончанию, за вход у нас не платят. Клиент – такой же зритель, он тебе деньги принес и готов отдать их, если ты развлечешь его, как следует.

Видишь, возвращаемся к тому, с чего начинали. Ты – не просто шулер, катала, аферист, эти пусть по вокзалам да пляжам шарятся. Сравнивать их с тобой, все равно, что уличную девку – с гейшей. Ты – профессионал высокого класса, психолог, артист, ты должен почувствовать человека, выудить из него, чего он хочет. С одним о высоком поговорить, с другим – расстервенеть вместе. Научиться карточным фокусам – даже не полдела, Женя. Людьми управлять – вот это, брат, куда покруче задача, для этого карты и придуманы. А тебе такая способность уже дана, карты тебе – только предлог.

Уже давно левая рука опоясана спиралью змеиного тела, уже давно оно возбужденно подрагивает в такт невидимым волнам, словно паутиной, стянувшим воздух кольцами нервозности и напряжения. Что задумал Абдул-Гамид? Какую роль играет в его плане Кэти? Зачем ему Башаев?

Ленский честно исполнял свою работу. Еще в самом начале игры он почувствовал желание противника измучиться, довести себя до изнурения, и образ меланхоличного гусара давным-давно улетучился, растворился в сумерках небытия. Безнаказанность, коварство, предвкушение драматической развязки ввергли Абдул-Гамида в состояние какой-то лихорадочной экзальтации, требующей все новых и новых допингов, и, словно забывшись, потеряв чувство реальности, он повышал и повышал ставки, черпая хмель куража в лошадиных дозах коньяка, взвинчивая себя новыми и новыми дистанциями кокаиновых дорожек. Неистовое, истеричное желание выиграть, из последних сил зацепиться за зыбкое ощущение победы над врагом, намертво овладело им.

Весь налет благородства, весь лоск цивилизации сошел с него, словно сусальная позолота, не оставив ни малейших сомнений в его причастности к плану. Да-да, Абдул-Гамид – не слепое орудие чьей-то воли, он реальный враг, полноправный вдохновитель и учредитель треста по ликвидации его, Ленского. Но, зачем? Неужели, все-таки, за прошлый проигрыш?

Не в силах отвести глаз от подрагивающих рук соперника, от его глаз, подернутых лаком эйфории, завороженный картиной разрушения человеческой личности, Ленский время от времени терял контроль над собой, и эти мгновенные пробелы в сознании здорово мешали ему.

Но зрелище оправдывало риск. Это было сравнимо с наблюдением за минутной стрелкой. До тех пор, пока не заметишь ее движения, она кажется неподвижной, но, как только обнаруживаешь ее ход, тотчас для тебя перестает существовать все остальное. Ты смотришь на нее, как завороженный, ты видишь только эту узенькую полоску металла, тень времени, словно шлагбаум, открывающую путь настоящему в будущее.

А сейчас Ленский наблюдал, как покрылись сеткой трещин стены прекрасного некогда здания, как бесформенно выгнулась его крыша, а высокие окна безобразно перекосились. Давно уже в доме шел пир, и тонули в дикой агонии рассудка мысли и чувства, оставалась незаметной для пирующих пляска полов, запах гари и страшный гул рушащихся стен.

Тучи черной саранчи кружились в воздухе, сходились, разлетались, словно пятна проказы, усеивая лазурную гладь неба, ощущение неминуемой катастрофы надвигалось все ближе, ближе, сковывая дыхание, наполняя сознание отчаянием, и казалось, вот-вот оно оборвется, сорвется в пропасть безумия мучительной, остервенелой болью.

Секунды вытянулись неуклюжими тенями, сталкиваясь, теснясь, наползая друг на друга, но вот кто-то невидимый, кто-то страшный и жестокий, отдал сверху короткий приказ, и кружение сразу прекратилось.

В мгновение ока загустевшие, ощетинившиеся бахромой злобы островки сомкнулись в одном громадном облаке, без остатка заполнившем комнату, в душе Ленского что-то с треском порвалось, и, словно лезвия, слова его разодрали хмурую ткань тишины.

– А может, сыграем в другую игру? – предложил он, и услышал, как где-то вдалеке одинокая труба хрипло пропела «боевую тревогу».