Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Глава 15

Началось все, как и положено, весной, на дне рождения его друга и одноклассника Славки Ермакова. Из всех одноклассников Ленского Ермаков единственный удостоился его дружбы, или, как выспренно выражался сам Ленский: «Был допущен к руке». Случилось так вовсе не потому, что Ленский был снобом, хотя и поэтому тоже. С точки зрения элементарной логики, виновниками этого можно смело считать всех без исключения его сверстников, вдоволь поупражнявшимися с ним в чванстве и высокомерии. И то, что затем, без каких-либо видимых оснований, они сменили свое поведение на подобострастное заискивание, только придало всей конструкции закономерную завершенность.

Никогда во всей своей жизни не бывает человек так остро восприимчив, как в детстве, и. восприимчивость Ленского только прибавила после его чудесного преображения. Словно подопытных кроликов, распятых в безжалостном свете мощных ламп, заново рассматривал он своих одноклассников, удивляясь своей былой близорукости.

Впрочем, прежние времена ушли безвозвратно, и именно то, что когда-то служило источником зависти и унижения, встало теперь между ними непреодолимой преградой.

Таким образом, этот период гиперчувствительности Ленский покинул, имея в активе лишь одного друга, непостижимым образом проскользнувшего между Сциллой и Харибдой двух его ипостасей.

А может быть, так распорядилась судьба, вовремя заметившая свою оплошность? Нельзя оставлять мальчика без познания великого таинства дружбы!

Как бы там ни было, но в один прекрасный день Слава Ермаков был неожиданно переведен в их «А» класс, считающийся образцом прилежания и успеваемости, из другого, не отличающегося названными качествами. Попав в агрессивную среду высокомерия и снобизма, он был просто вынужден искать общества Ленского. Своей привязанности он не изменял, в течение многих лет разделяя с товарищем все горести судьбы париев, и, когда в его жизни все переменилось, Ленский не смог оставить того за чертой своего признания.

С тех пор более преданного друга, чем Ермаков, у него не было. Он не мог не замечать застенчивых телодвижений Славки (именно так называл своего друга Ленский) по возведению своего скромного культика в тени собственного авторитета, но не придавал этому большого значения, считая его действия вполне заслуженной привилегией, чем-то вроде справедливого воздаяния за прежние лишения. Ведь, обратная сторона детской восприимчивости – детское же великодушие, позволяющее снисходительно принимать любые, пусть даже самые очевидные недостатки своего избранника. И неважно, что говорят или думают об этом другие, важно лишь то, что когда-то ты назначил этого человека себе в друзья. Он был допущен к святая святых твоего мира – коллекции марок, а его бабушка угощала тебя пирожками с вареньем, и этого вполне достаточно, чтобы безо всяких угрызений грешить потворством и предвзятостью.

С таким капиталом Ленский и жил все годы, прошедшие с того момента, когда окончательно затихли звуковые колебания, вызванные сотрясанием язычка школьного колокольчика.

Вообще-то, судьба не преминула разбросать их в разные стороны, до поры сберегая накопленный за школьные годы потенциал дружбы. Они учились в разных ВУЗах, обретались в разных компаниях, формировались в разных средах.

Почти сразу же после окончания учебы Ленский занялся бизнесом. Он вовремя сумел рассмотреть удивительную метаморфозу заката империи, заполыхавшего вдруг на всех горизонтах бывшего СССР рассветом предприимчивости. Обретение материальных благ – точно такая же победа, к тому же пролагающая наикратчайший маршрут к вожделенной свободе, и наш герой очертя голову бросился в захватывающий водоворот бизнеса.

Надо ли говорить, что и здесь ему сопутствовала удача? Выяснилось, что кроме всего прочего, он обладает редким чутьем. Еще на самой ранней стадии подготовки проекта, он умел разглядеть его сильные и слабые стороны, и действовал так, чтобы никоим образом не повредить первые и по возможности избежать вторых. Подобная тактика не могла не принести своих плодов, в очень скором времени пролившихся дождем банкнот на его победоносную голову.

Дружба со Львом Борисовичем делала Ленского недосягаемым для рэкета и всевозможных «наездов», хотя, к его чести, надо заметить, что он никогда не просил того о покровительстве, справедливо считая это недопустимым.

Ленский знал, что старик тайно помогает ему, и нельзя сказать, что подобное положение вещей нравилось ему. Несмотря на молодость, он не мог не понимать, насколько щекотлива для них обоих подобная стратегия, и в равной степени беспокоился, как о собственной репутации, так и репутации своего доброжелателя.

Несколько раз он собирался с духом, чтобы заговорить с ним об этом, но, всякий раз, сворачивал свои попытки, сознавая всю бессмысленность этого действия, всяческими маневрами и ухищрениями самостоятельно сглаживая острые углы стариковских ошибок. Что же делать, если именно так человеку проще всего выказывать свою любовь?

Пока Ленский приобщался к благам цивилизации, Ермаков успел покинуть дневной курс института и начал работать машинистом поездов. Теперь они гораздо чаще виделись на перронах и вокзалах, разбросанных на просторах огромной страны, словно скрепами цепочки, фиксирующих разлетевшиеся звенья их судеб.

Ленский мало интересовался подробностями быта школьного друга, ему за глаза хватало своих собственных перипетий. Однако, время от времени пересекаясь с ним за праздничными столами, на вечерах встреч и вокзалах, он все же сумел составить себе более или менее полную картину его последних лет.

Ничего интересного, типичный середнячок, еще не успевший утратить привычек победительной юности, но уже вдоволь хлебнувший проблем взрослой жизни.

Работа, учеба на заочном, быстрая женитьба и такой же быстрый развод сформировали из Славки обособленную, чрезвычайно скрытную натуру. Научившись прятать зависть и унижение за маской дружеского расположения, с дьявольским терпением наблюдал он за успехами других, готовый при первой же возможности разразиться искренним и энергичным осуждением, конечно, тоже не менее дружеским и вполне лояльным.

Впрочем, эта позиция и хороша тем, что занимающий ее, в любом случае, остается, если не победителем, то уж точно не проигравшим.

Ленский легко прочитал все эти нехитрые построения и сперва немного расстроился. Наблюдение за неудачниками всегда удручает, многие даже считают это занятие опасным из-за возможности заразиться вирусом невезения. Многие, но не Ленский. Воспоминания о детстве, неповторимый вкус пирожков и нежная ностальгия по всему, что было связано с теми временами, заставили сквозь пальцы смотреть на откровенно неутешительные перемены, происшедшие с его другом. Кроме того, Ермаков совсем не утратил живости и остроты ума, оставался прекрасным собеседником, а иногда и собутыльником.

Пару раз Ленский подкидывал ему денег, прекрасно сознавая, что только укрепляет того в принятой однажды жизненной позиции, питая нетерпимость к себе и делая невозможной прежнюю, чистую и искреннюю дружбу детских лет.

Но он уже и сам не мог поступать иначе. И кто сказал, что дружба – нематериальный предмет? Даже, если признать, что это так, и тогда трудно будет отрицать, что любые отношения предполагают обмен какими-то энергетическими ресурсами, а что это, если не сделка?

Впрочем, об эмоциях не могло быть и речи. Ленский не мог позволить себе такой роскоши и предпочитал им деньги – универсальный эквивалент любой энергии.

И вот, в апреле случился день рождения Ермакова, на который в качестве почетного гостя был приглашен и Ленский. Он давно уже не виделся с именинником, и первый порыв отклонить приглашение, сославшись на нехватку времени, был побежден любопытством, смешанным с невесть откуда подоспевшей ностальгией. Вот тут-то судьба и приоткрыла свои карты, в очередной раз поражая своей продуманной непредсказуемостью.

Можно много и долго острить по этому поводу, обыгрывая зыбкую преемственность аналогий и совпадений, смакуя щекотливую обусловленность парадоксов и случайностей, но… Все это воздушное великолепие остроумия рассыпается, столкнувшись с айсбергом факта.

Именно в тот вечер судьба свела воедино всех троих, его, Славку и Лену, будто одним точным движением нанизав произвольные кольца их орбит на ось своей шпаги.

Не было ни знака, ни предчувствия, словно со слепыми котятами, она забавлялась с ними, даря последние минуты неведения и беспечности.

У Лены на этом празднике тоже был свой, особенный, статус, которым она явно тяготилась. Повышенные знаки внимания со стороны родителей Славки, непривычная предупредительность самого виновника торжества, шикарный букет, словно монумент, возвышающийся перед ней в хрустальной вазе – все говорило об особенном, скрытом до поры, смысле ее присутствия. То, что дело шло к свадьбе, не вызывало никаких сомнений – слишком воинственны, слишком неуклюжи и хлопотливы были семейные приготовления, и впервые в жизни Ленский чувствовал себя пресловутым генералом, приглашенном с целью удивить гостью..

Впрочем, что-то все-таки нарушало атмосферу веселья, всплесками двусмысленности и напряженности периодически расстраивая торжественную идиллию. Всплески повторялись с завидной регулярностью, и через какое-то время у Ленского сложилось твердое убеждение, что невеста не посвящена в планы семьи Ермаковых, и праздничную кутерьму вокруг себя воспринимает как нечто неловкое и обременительное. Вполне вероятно, что последнего, решающего разговора со Славкой так и не состоялось, что вполне в духе скрытных, мнительных натур, за внешней решительностью прячущих робкую неуверенность. А, может быть, Славка решил все сказать ей этим праздником? Кто знает?

Как бы то ни было, Ленский наслаждался. Давно уже не было у него такого захватывающего развлечения. Правильно сделал, что пришел. Каким-то чудом он ухитрился вытащить билет на самое невероятное, самое увлекательное представление из всех доступных и возможных. Наконец-то, вместо кипы скучных бумаг, вместо общества подвыпивших приятелей, вместо Юрки, не желающего говорить ни о чем, кроме своих бесконечных формул, ему достался хороший ломоть аутентичного, почти нетронутого коррозией времени, родного, драгоценного прошлого.

Ну, где еще встретишь таких персонажей, где еще увидишь, услышишь, почувствуешь дыхание далекого детства, словно ветерок, заблудившегося в отражениях действительности?

Венчал торжество громадный стол, застланный белоснежной скатертью, уставленный множеством салатниц, тарелок, блюд, доверху наполненных аппетитным содержимым, зеркальным отражением кулинарного зодчества «Книги о вкусной и здоровой пищи».

Золоченые края посуды из немецкого сервиза, еще недавно безнадежно томящегося в пыльном полумраке антресолей, игривый блеск ложек и вилок, степенная матовость отполированных кастрюль, авантюрные искорки в недрах разнокалиберных бутылок соединялись великолепием, разливающим по комнате атмосферу довольства, сытости и достатка.

Призрак хлебосольного уюта, отторгнутого когда-то постной гримасой умеренности, витал в воздухе робкой тенью ностальгии, будто чего-то опасаясь, будто еще храня обиду на людей, так грубо и неосмотрительно обошедшихся с ним.

Славкины родители, немного напряженные, растерянные и счастливые, явно наслаждались ролью радушных и гостеприимных хозяев, имеющих все основания уже в самое ближайшее время озаботиться приятными хлопотами свадебных приготовлений.

Ленский немного погрустил, немного порадовался вместе с ними, и уже приготовился окончательно погрузиться в действие, смаковать смятение чувств и вакханалию надежд, естественных и неизбежных в такой ситуации, как неожиданно закончилась первая часть ужина и начались танцы.

Музыку включила Зоя, Славкина младшая сестренка, озорная, жизнерадостная девушка, с упоением и энтузиазмом примеряющаяся к привилегиям подружки невесты.

Воспользовавшись паузой, как можно незаметнее, Ленский устроился в уголке комнаты, уже оттуда собравшись наблюдать за коллизиями брачного переполоха.

Сомнений не было, Славка был именно влюблен в эту девушку. Конечно, сила его чувства вполне соответствовала калибру его личности, однако, надо признаться, что и эта степень самоотверженности была для него чересчур весома.

Почувствовать саму виновницу смятения, Ленскому не удавалось из-за плотной завесы смущения, словно сгущенным молоком, облепившей ее со всех сторон непроницаемой пленкой. За весь вечер им едва удалось перекинуться парой слов. Лицо ее тоже не вызвало никаких эмоций: обыкновенная симпатяшка, только-только избавившаяся от развязной угловатости тинэйджерства и еще не до конца забывшая его неуклюжую повадку. Пусть, конечно, Славка извинит его, но таких – хоть, пруд пруди.

Он так бы и остался всего лишь посторонним зрителем, если бы не Зойка с ее инициативой. Почти насильно она извлекла его из раковины созерцания и втолкнула в развеселую пучину действительности. К тому времени танцевали уже все – несколько семейных пар (видимо, со Славкиной работы), люди старшего поколения (родители и друзья родителей) и остальные, включая невесту и жениха.

Ленский не любил и не умел танцевать, совершенно справедливо полагая, что язык тела – лишь бледная копия музыки, ее грубое, бессмысленное передразнивание. Как всякий воинствующий прагматик, он не видел смысла в пустой трате времени и сил, но сейчас решил не бунтовать, чтобы не привлекать внимания. Потом, когда дискотечная суматоха поубавится, можно будет тихонечко улизнуть домой.

Однако, вскоре и эти его планы были нарушены, на этот раз – самим именинником.

– Вот, доверяю тебе, как другу, – раздался вдруг рядом его голос, и в руку Ленского легла нежная ладонь Лены. – Попользуйся пока, у меня срочные дела, – Славка ухмылялся, загадочно подмигивая ему.

За спиной у него маячили сослуживцы, собравшиеся дернуть на кухне пару стопок втайне от своих половин и ведущие себя при этом как заговорщики, решившиеся, как минимум, на государственный переворот. Ленский ответил что-то дежурное, что-то вроде «не волнуйся, можешь быть во мне уверен» или еще какую-нибудь чушь, мысленно пожалев девушку, с которой закружился в медленном танце. Что же тут поделаешь? Пусть привыкает! К тому же его друг по-своему честен – без обиняков знакомит свою избранницу с обычаями, принятыми в его кругу.

Девушка молчала, и только ее поле жарко пульсировало рядом, обдавая Ленского своей сумятицей. Чего там только не было! Страх, сомнения, угрызения совести…

Вдруг ему стало жаль ее, жаль по-настоящему. Что она здесь забыла? Бедняжка! Нельзя, конечно, назвать ее неопытной и простушкой, в ней чувствовалась неоспоримая нравственная сила, но тем отчетливей было видно, насколько она здесь чужая.

Ленский легонько пожал девушке руку, и она подняла на него глаза. В них не было фальшивого недоумения, свойственного робким, чересчур замкнутым натурам, неожиданно для себя он увидел в них благодарность, признательность за понимание и доброту.

Внезапно острая нежность охватила его, горячей волной передалась Лене. Он просто не смог сдержать себя, а когда спохватился, было уже поздно. В ее глазах мелькнуло замешательство, тут же сменившееся изумлением, и именно в тот момент он почувствовал, как привычная тяжесть мягко соскользнула с руки, словно совершая что-то естественное и будничное, легко обвилась вокруг руки девушки.

Ошеломленный, Ленский даже остановился, но теперь уже Лена ответила ему легким пожатием руки, повела в танце.

Вскоре появился подвыпивший Славка с группой таких же, как и он, шумных коллег, и вечер продолжился. Раззадоренный вином именинник с еще большим усердием стал выказывать знаки внимания своей избраннице, то и дело, поднимая тосты за ее здоровье, называя ее своей «девочкой», пытаясь при этом фамильярно приобнять.

Лена будто бы не замечала этого, ее взгляд все чаще выражал тоску и даже раздражение, и Ленский, к величайшему своему удивлению, почувствовал злорадное удовлетворение.

Это стало полной неожиданностью для него. Слишком много побед успел оставить он позади, слишком много условностей преодолел в погоне за ними. И призы уже успели ему наскучить, и острота чувств притупилась, так что, все происходящее казалось ему чем-то невероятным, почти сном.

Он и не ожидал от себя, что еще способен волноваться от прикосновения коленей под столом, не ожидал, что случайная встреча глаз может заставить сердце биться чаще. Он вел себя, как мальчишка!

Затаив дыхание, Ленский слушал голос девушки, ловил ее слова, ждал ее взгляда. Поймав его в очередной раз, он совершенно явственно увидел в нем растерянность, близкую к отчаянию, и страстное нетерпение, нетерпение близкого торжества, охватило его.

Дом именинника они покидали вместе. Как только гости стали расходиться, заторопилась и Лена. Совсем ослабевший Славка пытался провожать ее, но был остановлен бдительными родителями. Тогда он попытался вызвать такси, но его отговаривали все, убеждая, что такси сейчас – небезопасно.

В пьяном кураже он кричал и грозил кулаком неизвестным бандитам:

– Пусть только попытается кто-нибудь! Мою невесту!

В конце концов, Ленскому удалось объяснить ему, что такси не нужно, потому что его невеста живет совсем рядом, и он, Ленский, с удовольствием проводит ее до дома. Тем более, что и его квартира – в той стороне.

– Как это? – щурился на него ставший вдруг подозрительным Славка. – Ты же в другом районе живешь!

Пришлось напоминать, что он, Ленский, давно не живет уже со своими родителями, и у него своя, отдельная квартира. Славка грозил пальцем, словно резинкой, растягивая словами мутные, тяжелые мысли.

– Ну, вы, блин, бизнесмены хреновы! Скоро будем вас раскулачивать…

Пришлось согласиться и с этим его утверждением, лишь только бы поскорее выбраться из душной, прокуренной квартиры. Наконец, сопровождаемые ласковыми напутствиями родителей и недружелюбными взглядами заподозрившей что-то Зойки, они вырвались на весеннюю улицу.

Вечер был обставлен с трогательным консерватизмом – безлюдный тротуар, тускло освещенный редкими фонарями, загадочные очертания деревьев, звезды, мерцающие на черном бархате неба.

Воздух пьянил, кружил голову сильнее любого вина, и, пройдя каких-нибудь сто шагов, Ленский поцеловал девушку в разгоряченное, заплаканное лицо. Бедняжка! Как неотразимо, как очаровательно она злилась! Злилась на решительность своего кавалера, отнявшую у ее пьедестала все ступеньки, на коварную судьбу, захватившую ее врасплох, на саму себя, оказавшуюся такой слабой, такой беспомощной. А он целовал ее, целовал, словно в небытие, падая в хмельную бездну головокружения, задыхаясь от страсти, от никогда прежде не испытанного чувства горькой и щемящей нежности. Большое, горячее, требовательно пульсирующее тело обвило их, сжало своим упругим кольцом, словно вживляя друг в друга, обрекая на нерасторжимость и неизбежность…

Они стали тайком встречаться, изнывая от необходимости лгать, изворачиваться, скрываться, не в силах перешагнуть черту, за которой остается совесть. Ленский не представлял себе, как сможет взглянуть в глаза другу, близнецу по прошлому, бережно хранящему свою долю общих воспоминаний, единственному человеку, который оставался для него мостиком в земляничные времена детства.

Он, Ленский, сам теперь разрушал этот мост, разрушал каждый день, методично и целенаправленно, не в силах остановится, не в силах порвать с Леной. И завораживающий мир детских грез, и наивную веру в будущее, и первую грусть осеннего листопада – все забывал он, погружаясь в волшебный мир ее глаз. Он предавал. Но кого? Друга? Детство? Но все это он уже предал раньше. Предал подачками с барского плеча, своей непомерной везучестью, своим чванливым высокомерием…

Ленский не узнавал себя. Словно трус, он боялся встречи со Славкой, словно преступник, молил об ее отсрочке. Как он посмотрит ему в глаза? Как сможет жить с этим дальше? Он даже стал выпивать, но Лена остановила его, одним поздним вечером приехав к нему, приехав, чтобы остаться навсегда.

Теперь грех предательства они делили на двоих, и его безропотная угнетенность очень скоро эволюционировала, поселившись в их доме самой настоящей мукой. Мука эта мелькала тенью в глазах влюбленных, пряталась в уголках поджатых губ, отдавала горечью в поцелуях.

Неизвестно, сколько бы тянулось это мучение, если бы на помощь не пришел сам Славка.

В один прекрасный день он появился в офисе Ленского, заставив того оборвать какой-то важный разговор и без слов уставиться на нежданного гостя.

Сразу бросилась в глаза сумятица на лице друга, его нервозность, подавленность. «Наконец-то! Что ж, так даже лучше – без подготовки…».

Ленский молча смотрел на Славку, ожидая его слов. Ему было прекрасно видно, как мучается тот, не находя их, и горечь запоздалого раскаяния в который раз охватила его. Сколько зла, сколько горя принес он человеку, слепо доверявшему ему! Так будет же ему поделом! Он готов был принять абсолютно все.

– Женя, у меня проблемы, – выговорил вдруг Славка, и Ленский почувствовал нечто, смутно похожее на облегчение, – я проигрался… Крупно…

Они смотрели друг на друга, словно игроки в русскую рулетку, балансируя над пропастью смерти, в судорожной агонии риска пытаясь сохранять равновесие самообладания.

Мгновенная вспышка неприязни к этому человеку, заставившему его пережить столько унизительных минут, растворилась в брызгах солнечного дня, сменив раскаяние и угрызения неожиданным азартом, острым, жадным любопытством. Будто со стороны, Ленский сканировал себя, с недоверием фиксируя строгую четкость мысли, холодный расчет. Сердце билось звонко и упруго, рассудок был ясен и чист.

Усевшись в кресле поудобнее, откинувшись назад, всем своим видом он выразил сметливость и внимательность. Он был готов к победе.

Словно зверь, попавший в западню, Ермаков затравленно оглянулся. Пространство сжалось в острие взгляда Ленского, всевидящего, всезнающего, настигающего везде, куда бы он ни повернулся.

Он вздохнул, уселся в кресло напротив, словно невзначай, бросив на друга изучающий взгляд. Ни малейшего сочувствия, ни намека на желание помочь. Ленский все также ждал, молча, покровительственно, будто угадывая наперед все его тайные, припрятанные до поры козыри.

Дебют был провален, провален безвозвратно, приходилось все начинать с ноля. Нехотя, будто выдавливая слова из себя, Ермаков повел свою нехитрую повесть. Ленский слушал друга вполуха, целиком погрузившись в колоратурные каскады его переживаний.

Стандартная история приключений подвыпивших гуляк смутными картинками шелестела мимо, растворяясь в пространстве, оставляя после себя лишь блеклые, безвольные разводы. Что там? Ага, все – как под копирку. Поход в ресторан, непомерное количество спиртного, какая-то квартира, якобы случайно, попавшаяся им с приятелем…

– Ты его должен помнить, – рассказывал Славка ненужные подробности, позорно потея, оттягивая унизительный момент, – вы встречались у меня на дне рождения… – тут он осекся, и какая-то новая мысль спутала его речь.

Ткань игры треснула, обнажая грязную изнанку, и Ленский понял, что в общую обиду на судьбу, сыгравшую с его собеседником такую злую шутку, сейчас, сию секунду, добавлена та, прежняя, за уведенную невесту.

Он опустил лицо, постаравшись скрыть раздражение. Что ж, ему приходилось видеть, как человек, устав от череды несправедливостей, уже не в силах отделить их друг от друга и сваливает все в одну большую претензию к миру. Успокаивало лишь то, что обида на него, Ленского, всплыла невзначай, почти случайно, при перечислении каких-то незначительных подробностей. Хотя, как сказать… Все это запросто могло служить просто следствием растерянности, отупения, вызванного шоком. Так что же, все-таки, с ним произошло?

Словно заправский медиум, Ленский впился в друга проницательным взглядом.

– Успокойся, – как можно мягче попросил он, поднялся, вытащил из холодильника бутылку коньяка, плеснул в стакан. – Выпей! – как во сне, он наблюдал себя со стороны, удивляясь собственному хладнокровию, граничащему с бесчувственностью.

Славка залпом выпил и Ленский налил ему еще.

– А теперь – по порядку, – приказал он, пряча бутылку.

Спиртное подействовало, и повествование стало приобретать связные черты.

Сначала в той квартире, куда Славка попал, все складывалось неплохо, даже хорошо. Он познакомился с какой-то милой девушкой, они танцевали, пили вино и целовались, но потом вошел тот самый приятель и пригласил его расписать за компанию пульку. Девушка была не против, она, и вообще, приняла идею на ура, и Славка согласился. Поначалу ему везло, он даже выигрывал и очень этим гордился…

– Понимаешь, карта шла – ну, просто, волшебная, – Ермаков едва не плакал, – я деньги выиграл большие. Я уже и остановиться хотел, да жадность меня погубила… Нет, ну, ведь, знал же, знал, что именно так все и происходит! – причитал он, качаясь корпусом взад-вперед, ритмично ударяя кулаком о колено. – Знал, и не смог уйти! Да и телка эта обняла меня, на ухо шепчет: «Славочка, ты такой фартовый!». Фартовый, блин! Как же! Ну, я и пустился во все тяжкие. Где уж там преферанс, давай, во что попроще, побыстрее играть… Все как во сне, под утро очухался только… Веришь, все знал, все понимал, но поделать с собой ничего не мог!

– Много оставил? – словно на чужого, незнакомого человека, Ленский взглянул на друга. Чувство азарта унеслось безвозвратно, оставив после себя пустыню пустоты. Будто закрашивая пунктир его догадок, густым, жирным фломастером, явь замыкала свои контуры. – Что? – Ермаков непонимающе смотрел на него, словно еще не очнувшись, еще плавая в пене воспоминаний.

Ленский устало вздохнул.

– Проиграл, спрашиваю, много?

– Много, Женя, – Ермаков даже всхлипнул, – четырнадцать тысяч…

– Ого! – Ленский внимательно рассматривал друга. «И угораздило тебя! Играл, конечно, на расписки». – А отдавать есть чем?

– Ну, в общем, да, но… – Славка поднял на него глаза, и в них мелькнуло что-то темное, неприятное, то, что с самого начала так настораживало Ленского. – Я вспомнил, что… что ты когда-то имел дело с… ну, в общем, я пришел за помощью, Женя…

Ленский охватил взглядом съежившуюся, кургузую фигурку друга, сейчас только рассмотрел растущую плешь на голове, мелкие, невыразительные черты лица, грязь под ногтями…

Словно из ниоткуда, из мути заблуждений, из неверных, искаженных в коллизиях времени воспоминаний, наблюдений, догадок, очертаниями фотографического снимка проступал из небытия настоящий облик Ермакова, незнакомый, неожиданный, непривычный.

И так же ясно, как только что разгаданное откровение, Ленский понял, что партию эту он безнадежно проиграл. Он, мнивший себя виртуозом, чуть ли не гроссмейстером подобных кульбитов. Проиграл, как первоклашка, как фраер, высокомерно уверовав в свою непобедимость.

Он еще раз постарался поймать взгляд Ермакова, с недоверием рассмотрев за складывающимися лепестками его диафрагмы смутную тень превосходства.

Так вот в чем дело! Дружище! Что ж, тебя можно понять. Ты долго терпел, считая, что судьба обошлась с тобой несправедливо. Ты все ждал и ждал своего часа, и ты устал от ожидания. Ожидание истощило тебя, оставив лишь пустоту, лишь горечь и тревогу.

А потом начались потери. Так бывает всегда, когда оставляешь порог за спиной. Ты ожесточился на весь мир, все в одночасье стали для тебя врагами. А теперь ты попал в беду и даже не понимаешь, что она – лишь следствие твоей зависти.

Ведь, ты наверняка не поверишь мне, если я стану доказывать, что твой проигрыш пропорционален силе твоего озлобления. Ты даже любовь бросил на одну чашу весов со своим мнимым страданием, бросил, даже не заметив, что просто выбросил ее в бездонную яму, в которую превратилось твое ожидание.

И теперь я – невольная жертва твоих бед, а мое поражение – не что иное, как их следствие. Что ж, так бывает. Не часто, правда, но бывает.

Правы, сто раз правы те, кто остерегается неудачников. И моя неудача с самого начала была предопределена, верность и интеллект – гибельная смесь для любого, кто ходит рядом с опасностью. Именно таких, в первую очередь, и разит молния судьбы.

Молчание затянулось. Ленский еще раз внимательно окинул взглядом фигуру друга, еле слышно вздохнул. Что ж, пора расставлять точки.

Сцепив пальцы рук так, что побелели костяшки, он спросил:

– Слава, правильно ли я понял? Ты хочешь, чтобы я решил твои проблемы с проигрышем? Ленский смотрел прямо в глаза Ермакову. Произнося слово «проигрыш», он сделал на нем ударение, еще раз внимательно заглянув в лицо собеседнику.

Ермаков заерзал в кресле.

– Да, я собственно, – забормотал он.

«Что же ты, дружок? Совсем расклеился, а, ведь, главное – только впереди. Еще предстоит игра слов, эстафета догадок, может быть, даже состязание нервов. Ведь, ты не сможешь сказать вслух: «Я пришел продать свою любовь». И я не смогу. А это значит, надо быть максимально, предельно чувствительным, просто гипертрофированно чувствительным, чтобы в фейерверке фальшивых предпосылок различить еле различимый лучик искреннего намека.

А, впрочем, ты прав. Весь этот словесно-чувственный дриблинг – проблема проигравшего, а проигравший сегодня – я. Так что, мне и подбирать эти комбинации, мне и искать пути отхода».

Ленский опустил голову, словно подставляя шею топору невидимого палача, затем еще раз оценивающе оглядел друга. Проигрывать тоже нужно уметь. В конце концов, цена фиаско – Лена, а разве можно переплатить за любовь? Только, как бы не раскис напоследок победитель, а то еще может и заартачится.

– Неважно выглядишь, наверно, совсем не спал… – он постарался вложить в голос как можно больше сочувствия.

Проверенный способ, безотказно действует в минуты кризиса. И в самом деле, Ермаков, будто бы смягчился, в глазах его мелькнула растерянность.

– Да, – промямлил он. – В общем-то, я…

– И, если проблема будет улажена, сон вернется к тебе? – Ленский не смог сдержать мстительного сарказма.

Он уже перешагнул невидимую грань унижения, и защитные рефлексы вышли из-под контроля. Впрочем, похоже, его визави ничего не замечает. Это с непривычки: не каждый день можешь похвастаться победой над заклятым другом! Да, вот он и кивает так, что, кажется, вот-вот голова отвалится, и глаза его так и светятся благодарностью. Еще бы! Ленский принял его условия, не заставив сделать ни одного признания, не вынудив произнести ни одного грязного предложения. Вот что значит настоящий товарищ! Виртуоз дружбы!

Ленский отвернулся к окну, прижался к стеклу разгоряченным лбом. Мысли прыгали солнечными зайчиками, мгновенными, невесомыми, отчаянными.