Текст книги "Выстрел по солнцу. Часть первая"

Глава 12

После мартовской непогоды теплая, оживленная, утопающая в ярком свете зала для приемов … -го посольства казалась оазисом уюта.

Ленский и Павел, оба во фраках, как требовал протокол, стояли недалеко от входа, непринужденно болтая и рассматривая вновь входящих. Ленский пил шампанское из высокого фужера, на позолоте которого был выгравирован вензель посольства, что вызывало взрывы едкого сарказма Павла, задетого запретом употребления любого алкоголя, будто в насмешку, переданного ему особым приказом при инструктаже. Поток его злых, колких острот был неистощим. Досталось всем. В первую очередь новому шефу, предпринявшему такие иезуитские меры предосторожности, Абдул-Гамиду, по вине которого он, Павел, терпел такие унижения, и, конечно, самому Ленскому, невозмутимо потягивающему охлажденный брют из посольского бокала.

– Ну, почему, почему такая дискриминация? – слова Павла, произнесенные негромко, чтобы не привлекать внимания, казалось, были способны растопить лед в сердце самого отъявленного трезвенника. – И почему вдруг сегодня и именно со мной? Ну, вот скажите честно, босс, хоть один раз я был замечен в чем-то предосудительном? Выказал слабость? Обманул? Подвел? Ну, тогда, почему?

Он бросал на Ленского взгляды, полные возмущения и обиды, но все они разбивались о его холодную и вежливую улыбку.

Слишком хорошо Ленский изучил своего телохранителя, слишком тонко различал все нюансы его интонаций. Он чувствовал – негодование Павла показное и наигранное, ширмой бурных эскапад скрывающее тревогу и напряженность, и весь гнев его вполне укладывался в формулу мандража, банального возбуждения перед боем. Именно такое действие вызывала в нем неизвестность, и то, что другие прятали за завесой угрюмого молчания, у Павла приобретало форму довольно развязной словоохотливости.

Ленского это ничуть не беспокоило, за оболочкой своей безмятежности он был недосягаем для чужих эмоций. Впрочем, за десять лет совместной работы Павел не дал ни единого повода усомниться в своей храбрости. В минуты опасности он вел себя безукоризненно, а его экстравагантное манера ожидания лишь добавляла пикантности пряному аромату риска.

К вящему недовольству телохранителя, приходилось сдерживать свой пыл, кроме того, его красноречие не могло быть подкреплено искусством жеста, однако, вряд ли кто-нибудь остался равнодушным, имей он возможность, хотя бы, краем уха подслушать их разговор.

– Ну, что, что может случиться со мной, если я выпью один-два бокала этого лимонада? – казалось, еще немного, и Павел даст волю эмоциям. – Что я, опьянею, что ли? Шампанское для меня никогда и алкоголем-то не было! Мне его родители в детстве для аппетита пить давали!

– Да ты что? – отзывался бездушный Ленский.

– Вот и то! – Павел горячился, сохраняя при этом на лице безмятежную улыбку. – И, если уж на то пошло, кто из нас больше рискует, вы или я? Кому заслонять любимого шефа от вражеской пули? Вот то-то и оно! – он взмахнул было рукой, по привычке желая подкрепить свои слова убедительным жестом, но, вовремя опомнившись, сделал вид, что поправляет прическу.

Ленский вынужден был отреагировать.

– Перестань, Паша, – негромко попросил он, – и так на душе неспокойно. Ты бы лучше пошарил по лицам, может, кого из знакомых встретишь.

– Да, понятно, босс, – Павел понизил голос до конфиденциального шепота, – я начеку. Обидно, все-таки, что меня за ребенка держат! Когда такое было? Вы же меня знаете!

– Знаю, Паша, знаю, – поддержал его Ленский. – Если тебя это успокоит, после завершения гастроли подарю тебе этого шампанского ящик, обещаю.

Павел оживился, выражение сосредоточенной озабоченности на его лице сменило радостное возбуждение.

– Лучше коньяка, босс! Отец моей Светки очень коньяк уважает, а у него скоро юбилей. Представляете, как здорово будет, если я…

– Представляю, – будто невзначай, Ленский наступил телохранителю на ногу.

Не ожидавший такой выходки от шефа, тот вскрикнул и отшатнулся, едва не сбив с ног какую-то даму, смерившую его негодующим взглядом. Павел немедленно извинился на чистейшем французском, обернулся к Ленскому.

– Я все понял, босс, – в голосе его зазвучали примирительные нотки, – но, вы же знаете, я не могу молчать, когда… Словом, можно я буду рассказывать вам что-нибудь?

– Только не про алкоголь.

– Идет! А про свиней можно?

– Почему именно про свиней? Что за ассоциации?

– Нет-нет, только не подумайте ничего! Просто однажды я охранял директора свиноводческого хозяйства…

– ?

– Это давно было, задолго до того, как мы с вами познакомились. Я работал тогда в «Руфе», было такое частное охранное предприятие. Мои первые шаги в профессии, можно сказать. Так вот, охранял я в то время этого свиновода. Имя и фамилия этого человека навсегда врезались в мою память. Звали его Панасюк Николай Тихонович. Здоровый такой дядька, почти с меня ростом, морда… прошу, прощения, лицо – совершенно как из книжек О. Генри.

– О. Генри про ковбоев писал, – машинально поправил его Ленский, сканируя взглядом какую-то пару, только что вошедшую в зал.

– Не скажите, босс! Впрочем, делайте поправку на местную специфику. Так вот, по виду мой подопечный – сама простота, доброта и искренность. Но, предвосхищая события, сразу хочу развенчать этот образ. Под маской милого и доброго друга хрюшек скрывался гнусный выпивоха и развратник! Однако, обо всем по порядку.

Уже не вспомню сейчас, кто ему угрожал, скорее всего, ему это только приснилось. А, может, просто покрасоваться захотелось старому полупердуну…

– Паша!

– А что? Я тихо говорю, к тому же, вряд ли нас здесь кто-нибудь понимает. И потом, я с детства обожаю Гашека, именно он ввел в оборот это определение. Вы читали, помните? Это когда…

– О Господи, Павел!

– Ладно, понял. Дальше – по существу. Так вот, состоял я при этом дядьке примерно с полгода, дольше не смог.

– Почему?

– Не выдержал. Да все бы ничего, я к тому времени уже к разным фортелям привык. Все прошел: и любовниц, и любовников, и загулы пьяные, и гонор, и даже мордобой, так что, и Панасюк этот Америки для меня не открыл. В числе особенностей – только запах специфический, вся машина им провоняла. Да еще эти бесконечные разговоры о свиньях… Он всю свою жизнь при них провел, сжился с ними, можно сказать. Он и сам на хряка, в конце концов, похож стал. Такой же лысый, толстый, розовый…

Если бы при свиньях оставался, так, глядишь, и человеком бы помер. Но не суждено ему было. Стал он большим начальником, председателем ОАО, и все, понесла его нелегкая… Вечерами все было как всегда – бани, девочки, кабаки. Ну, разумеется, с таким легким сельскохозяйственным уклоном.

– Это как?

– Да, и друзья его, и девушки, которых они выбирали, чем-то на свиней похожи были. Может быть, конечно, мне это просто казалось, но сами посудите: я Панасюка этого дни напролет по фермам возил. Было их в его хозяйстве аж целых шесть штук, и я все наизусть знал. Вот так помотаешься с одной на другую, а там кто? Одни свиньи кругом! Людей почти не было – Панасюковское ОАО там какую-то автоматизацию внедряло. Вот мне и стали вокруг хрюшки мерещиться. Даже снились несколько раз!

– Какой кошмар! – проговорил Ленский, не отрывая взгляда от входа.

Словно в замедленной съемке, он увидел, как в зал в обществе стройной, красивой девушки лет двадцати, одетой в темно-синее вечернее платье, вошел Абдул-Гамид. Вот они остановились, встретив кого-то из знакомых, вот Абдул-Гамид по-хозяйски положил сверкнувшую перстнями руку на плечо своей спутницы, вот он засмеялся, показывая крепкие белые зубы. Человек, желающий его смерти.

Как он планирует сделать это? Отдаст приказ своим нукерам и через минуту забудет? Нет, конечно, нет! Он будет убивать Ленского собственноручно, как убивали его деды и прадеды, будет с дьявольской улыбкой наслаждаться мучениями врага. А Ленский – враг, об этом знают они оба, и никто из них не делает из этого тайны. Человек, хотя бы, единожды унизивший поражением такого славного воина Аллаха, как Абдул-Гамид, уже никогда не сможет вымолить его прощения. Только кровь смоет позор бесчестия.

Что ж, надо отдать ему должное, он умеет ждать и притворяться, этот сын Востока.

Сквозь гулкое биение пульса в висках пробился голос Павла:

– Он?

– Он, Паша.

– Мне можно обернуться?

Ленский улыбнулся как можно обаятельней.

– Ни в коем случае!

Нельзя, нельзя этого делать, Пашенька. Наш друг – персона невероятно чувствительная, изучающий взгляд для него – словно солнечный зайчик, посланный прямо в глаз. Он почувствует его сразу же, и наше присутствие немедленно откроется. А так остается еще шанс выявить его контакты. Шанс призрачный, конечно, но…

Место для встречи выбрано явно не случайно. Абдул-Гамид – человек занятой, на завтра для него уже заказаны билеты до Кабула. Так что, любое его слово, любой взгляд сейчас важен и интересен, как никогда, особенно в свете последних известий.

Внезапно Ленский почувствовал озноб, будто струи пронзительного холода ворвались в комнату, коготками беспокойства царапнули душу. Он обернулся. Павел застыл сумрачным изваянием, лицо его было похоже на безжизненную, каменную маску.

– Что же ты остановился? Давай, продолжай.

От телохранителя повеяло легким, еле различимым теплом.

– Что продолжать? Про свиней?

– Давай про них. Про что хочешь!

– О, Господи! На чем же я остановился?

Павел завел глаза к потолку, сразу сделавшись похожим на католического патера.

– Ну, да… Так вот, кроме ферм этих свиновод мой, конечно, и в банки ездил, в офисы разные, но больше всего повадился он в министерстве своем бывать.

– В Минсельхозпроде, что ли? – машинально уточнил Ленский, стараясь не смотреть в сторону Абдул-Гамида.

– Что? Ну, да, наверно…

Наконец-то, Павел вернулся в привычное состояние, в голосе его вновь послышались нотки возбуждения. Словно фантастическая батарейка, близость развязки переполняла его лихорадочным возбуждением, он говорил путано, торопливо, стараясь произнести как можно больше слов вслед мыслям, но они застревали, комкались, будто цепляясь за колючки едкого, злого смысла.

– … У него там кореш какой-то образовался, так верите, они могли часами о свиньях разговаривать. Болтали и болтали, будто заняться больше нечем было. Ну, не то, чтобы о свиньях, но о фермах, вообще. И о… как бы поприличнее выразиться… короче, о местах общего пользования для животных.

Нельзя сказать, что дядька мой был противником удобств подобного рода вообще – то, что касалось людей и его в частности, поощрялось им с превеликим удовольствием. Блага цивилизации он горячо приветствовал и восхвалял, но вот комфорт для своих подопечных, для своих несчастных хрюшек, он почему-то отрицал наотрез. Всю дорогу только про это и рассуждал. Дескать, не нужны такие на фермах – и все тут! За это, я думаю, свинячий Бог его и наказал…

Горячечная нервозность Павла передалась и ему, Ленский едва сдержал смешок.

– Что, что? Какой такой Бог?

Павел во все глаза смотрел на нового, неузнаваемого босса. Таким Ленского он не видел еще никогда. На всякий случай он занял нейтральную позицию.

– Ну, не знаю я, как правильно он называется! Бог свиней, если хотите…

– А разве есть такой?

– А что? Я считаю, что у каждого существа на планете должен быть Бог, иначе, где же справедливость? У человека вон их сколько! И Христос, и Дева Мария, и даже ангелы персональные! Так неужели у несчастного животного, которому уже вместе с жизнью вручено страшное предначертание, не положен Бог, пусть даже какой-нибудь самый захудалый? Неужели ему отказано даже в этом? Как вы думаете, босс?

Ленский уже вполне освоился в новом качестве и сейчас чувствовал непреодолимую потребность веселья. Жизнь бурлила в нем молодым, здоровым азартом. К черту притворство! И игра, и служба, и Абдул-Гамид подождут. Он насмешливо взглянул на телохранителя.

– Я думаю, что ты бредишь, Паша. Более причудливой смеси из язычества, раннего христианства и оккультизма я в жизни не слышал.

Павел с радостью принял эстафету. Импульс фамильярности, исходящий от Ленского, был очень заразителен.

– Ну, как знаете! Думайте, что хотите. Но, если принять справедливость за основу мироздания…

Ленский иронично поморщился.

– О Господи, Павел!

Несколько мгновений телохранитель колебался, пристально глядя на шефа, словно сканируя его. Он как бы взвешивал последние «за» и «против», желая наверняка удостовериться в искренности Ленского и спрашивая у него разрешения на такую же бесцеремонность.

Наконец, последние сомнения улетучились, он решился.

– Ладно, дальше – ни капли выдумки, все – чистая правда! А правда, как известно – лучший адвокат. Я, конечно, не в курсе, придерживался ли тот, министерский, моих взглядов, а только уперся он и говорит – нельзя без удобств! Тогда, говорит, приплода у свиней не будет. Заставлял Панасюка внедрять эти теплые туалеты, а тот – ни в какую, дескать, слишком дорого выйдет. Экономил, гад, на братьях наших меньших!

Чего я только не наслушался в те дни! Только одними отхожими местами и был озабочен мой свиновод! Он даже с девчонками об этом разглагольствовал! Я имею в виду, когда в машине находился. Хотя, наверно… Да нет, не может быть! Но рассказ-то не об этом!

– Да ну? – Ленский жадно ловил каждое слово телохранителя, словно губка, впитывая его эмоции.

Павел неприлично громко рассмеялся. Он явно наслаждался рассказом, их разговор понемногу становился похож на дуэль темпераментов, в которой победит тот, в ком меньше страха перед условностями.

– Честное слово! Так вот. Вышел он однажды из министерства своего, красный, большой, распаренный, расселся так широко на заднем сиденье, и давай мне терки с оппонентом своим пересказывать. Мол, полемизировали они о чем-то насущном и безотлагательном, но, в конце концов, не удержались, съехали-таки на свою излюбленную тему. Короче, снова все закрутилось вокруг говна, пардон, фекалий…

– Паша!

– Хорошо, попробую высоким стилем. Словом, предметом их дискуссии был все тот же вопрос, нужны ли удобства для свиней? Вроде бы, тот, министерский, как обычно, на этом настаивал и даже грозил хозяйства моего свиновода подзакрыть, а этот – как всегда упирался.

Я уж не знаю, чем этот день от других отличался, а только дядька мой победил в этот раз! Он таки нашел нужные слова! Правда, я думаю, не он нашел, а черт ему их подсуетил, но, еще раз повторюсь, это – мое субъективное мнение. В качестве основного аргумента этот старый полу… извиняюсь, дурак, использовал тезис о том, что во времена его молодости не то, что для свиней – и для людей-то отхожих мест на фермах не водилось, однако, по его словам, это никоим образом не мешало ему крутить романы с работницами этих самых ферм. И романы эти проходили якобы в условиях, максимально приближенных к тем, в которых обретались их питомцы. Непосредственно на свежем воздухе! Он убеждал меня, что такие случаи имели место даже зимой, в лютые морозы!

– Пошел вон, скотина! – Ленский едва сдерживал хохот, рвавшийся наружу.

– Еще два слова, босс, – умоляюще шептал Павел, лицо которого то и дело расплывалось в широчайшей улыбке, тоже грозящей вот-вот перерасти в хохот. – Так вот, – он продолжал, несмотря на умоляющий взгляд Ленского, – и тезис свой он якобы облек в форму вопроса, адресованного этому типу из министерства. «А сам-то ты в молодости что, девку без ватерклозета уговорить не мог?» И тот будто бы не нашелся, что ответить ему, дрогнул, не выдержав честного взгляда моего свиновода. Видимо, вопрос был не в бровь, а в глаз!

С другой стороны, любой имеет полное право растеряться, когда стокилограммовая туша тычет в тебя своим сарделечным пальцем и ревет про ватерклозет.

Как бы то ни было, поле боя осталось за моим подопечным. На этом все бы и закончилось, но черт не зря затеял все это. Дядьке так запал в душу факт его победы над интеллектуалом из правительства, что история эта не могла не получить продолжения. Постепенно она обросла деталями и подробностями. В конце концов, Панасюк сплел из нее что-то вроде эссе, выстроенного по всем правилам писательского искусства. Открывалось оно, как и положено, обзором интимных подробностей его личной жизни, призванных заинтриговать слушателя и, заодно, заручиться его симпатиями. Он ярко и образно описывал факты своих совокуплений, и лицо его при этом приобретало выражение стыдливой доверительности, с какой мальчик признается маме, что наделал в штаны. Но это было только вступление. После этого сюжет круто пикировал на тот, самый драматический момент дискуссии, когда решалось: быть или не быть удобствам для хрюшек а-ля Европа на фермах. Здесь мой свиновод обычно брал паузу, чтобы слушатель мог прочувствовать всю напряженность этого поистине судьбоносного мгновения, а затем бросал в лицо ему вопрос, которым сразил когда-то своего оппонента.

В этом месте слушатель, как правило, на какое-то время лишался дара речи, что позволяло Панасюку без помех развивать излюбленную тему. Следовал душещипательный рассказ о внезапном прозрении и возвращению к вечным истинам, подробно описывалась смена выражений на лице потрясенного чиновника. Несчастный бледнел от зависти к находчивости и красноречию Николая Тихоновича, в глазах его появлялось изумление, смешанное с восхищением. При этом сам Николай Тихонович пребывал в образе этакого гуру, великодушно снизошедшего до проблем свиноводческой отрасли.

Короче, история эта постепенно превратилась в бестселлер и стала визитной карточкой Панасюка. Этот придурок рассказывал ее везде, где только мог: в компаниях, офисах, поездах. Однажды он рассказал ее даже в роддоме.

Но апофеозом стало его выступление перед акционерами, которые оказались настолько бессердечны, что заявили ему отвод или что-то такое, в этом духе.

– Это все? – Ленский задыхался от смеха.

– Да, потому что именно в этот день я был уволен, и все остальное происходило уже без меня.

– За что же тебя уволили?

Павел притворно вздохнул.

– Формулировка приказа ничего вам не объяснит, я один способен пролить свет истины. Я засмеялся. Я засмеялся в тот самый момент, когда этот старый пень, рассказывая свою говенную эпопею, впервые услышал вместо возгласов одобрения высокомерное молчание. Оказалось, акционеры – люди бессердечные, бесконечно далекие от насущных проблем свиноводства, оказалось, им нет никакого дела до сексуальных подвигов молодого Николая Тихоновича. Да, и как им расскажешь об этом? Трибуна – не самое подходящее место для подобных откровений…

Представляете драматизм ситуации? Куда там Шекспиру! Впервые за долгое время Панасюк почувствовал, что мир отторгает его, мир, с которым он так доверчиво делился своими секретами! Он шарил глазами по залу, надеясь отыскать, хотя бы, искорку понимания, хотя бы, крупицу сочувствия, но кругом были чужие, холодные лица. Никому не была интересна повесть о победе здоровых инстинктов над гнилыми европейскими ценностями! Земля уходила у него из-под ног!

В отчаянии он повернулся ко мне, как к единственному человеку, в чьей лояльности он был абсолютно уверен. В моем лице надеялся он найти поддержку и опору, но я не оправдал его надежд. Я смеялся. Я изнемогал от хохота, как полоумный, отыгрываясь за издержки профессионального этикета, за месяцы вынужденного молчания. Мне уже было не до кодексов чести, я и думать забыл о хороших манерах.

Все это мне напомнило историю про голого короля, и при мысли о том, кого мне пришлось так долго охранять, я начинал смеяться еще громче. Я икал, я ржал, я хрюкал, как животное, послужившее яблоком раздора Панасюка с миром. Никогда не забыть мне его большого красного лица, прядей волос, налипших на потной лысине, беспомощности в заплывших от пьянства свинячьих глазках… Я и рад был бы остановиться, но иногда обстоятельства сильнее нас…

И вот, таким образом, я оказался в конторе, а он – на небесах. Бедняга, он не протянул и нескольких дней после моего увольнения.

– На него что, все-таки, покушались?

– Нет, после этого случая он запил и упал в одну из выгребных ям там, на ферме. Спасти его так и не удалось. Я дорого бы заплатил, чтобы узнать, изменил ли он свое мнение в последние минуты жизни.

Ленский поперхнулся смехом.

– Стой здесь и следи за ситуацией, – он бросил Павлу выразительный взгляд, – мне нужно в уборную…

– Вы надолго, босс? – слова Павла лопнули в голове звонкими пузырями, Ленский хрюкнул и ускорил шаги.

Запершись в кабинке, он долго давился хохотом, представляя себе краснорожего свиновода, пропагандирующего прелести деревенской любви. Мысль об Абдул-Гамиде только подстегивала его фантазию, и, в конце концов, его смех стал приобретать все признаки истерии.

Несколько раз усилием воли Ленский брал себя в руки и уже собирался выходить, но волны возбуждения вновь и вновь повергали его в агонию веселья. Образ героя, пострадавшего в борьбе с условностями изнеженной цивилизации, вставал перед ним во весь рост Пашиного красноречия, раз за разом, заставляя корчиться от смеха.

Впрочем, усталость постепенно брала свое, и опустошенность, вялая, сонная, понемногу овладевала им, наливая свинцом мысли и чувства, заполняя душу муками совести. Какой же, к чертовой матери, из тебя разведчик? Разве так ведут себя на задании? Образы героев прежних лет, мрачные, суровые, с подозрительным прищуром, теснились перед глазами, словно укоряя, словно вызывая на суд.

Спустя некоторое время, Ленский все же заставил себя выйти.

На мгновение ему показалось, что он вернулся совсем не туда, что за время его отсутствия помещение подменили, и дрожь паники пробежала по телу.

Пространство завертелось каруселью, в хаотичном движении чередуя незнакомые лица, мужские и женские фигуры, платья и смокинги, бокалы шампанского, и слова, слова, слова… Слова, произнесенные на всех языках мира, раскрашенные в цвета самых разных эмоций, интонаций, оттенков, слова, несущие в себе грусть, веселье, надежду, любовь… Любовь… Далеким, забытым воспоминанием дрогнуло сердце, наполняя душу грустью и нежностью. Любовь…

Ленский встряхнул головой, сбрасывая странное наваждение. Нет, конечно, зала никуда не пропадала и ничуть не изменилась. Просто гостей заметно прибавилось, стало шумно и празднично. Юркие, вездесущие официанты сновали в толпе, разнося напитки, оркестр вовсю наигрывал попурри из Штрауса.

Надо, надо собраться. Что-то ждет его впереди, нежданное и тревожное. Ага, вон и Павел. Стоит себе с видом великосветского льва и молча тянет минералку. А где Абдул-Гамид? Вот и он, красавец. Расположился со своей спутницей напротив входа, улыбается какой-то старушенции. Руку ей целует, гад. Кто это с ним? Какой-то человек вполоборота, лица не рассмотреть. Ладно, пора возвращаться на исходную.

– Босс, это он, я узнал его, – прошептал Павел, как только Ленский приблизился к нему.

– Спокойнее, Паша, – сквозь зубы проговорил Ленский, мило улыбнувшись в ответ какой-то незнакомой даме. – Кого ты узнал? – он повернулся так, чтобы телохранитель, разговаривая с ним, находился спиной к Абдул-Гамиду.

– Это Хирург! Мамой клянусь! – Павел чуть ли не рычал, и Ленского с головы до ног ошпарило горячей волной его ненависти. – Он ребят наших пытал, другана моего, Серегу Бацова замучил. Всю нашу роту чуть не положил, командир нас только и спас.

– Ты уверен? – Ленский почувствовал, как внутри его сжимается невидимая пружина.

Абдул-Гамид, наконец-то, соизволил увидеть его и приветливо помахал рукой. Ленский тоже приветствовал его из-за спины Павла.

– На все сто, босс, – Павел захлебнулся от волнения, пронизывая Ленского флюидами агрессии. – Он изменился, сволочь, бороду сбрил, но я его всегда узнаю. Он нашим головы резал, он…

– Так, молчать! – Ленский увидел, как Абдул-Гамид и девушка пробираются к ним сквозь нарядную толпу гостей. – Они идут сюда, пока без твоего знакомого, но он к нам обязательно присоединиться, я это чувствую. Эмоции свои – под ноготь! Ты кто, разведчик или гопник из подворотни?

Он замолчал, прислушался к Павлу. Тот плавился в тигле жаркой ярости, тонул в волнах отчаяния. «Это ничего, только бы выдержки тебе хватило».

Ленский легонько потрепал его за локоть.

– Вот и хорошо, что понял. А «дружок» твой никуда от нас не денется, это я тебе обещаю.

– Здравствуйте, уважаемый Евгений Александрович! – совсем близко от него масляно блеснули восточные глаза Абдул-Гамида. – Рад снова видеть вас, теперь уже в вашей зимней столице!

Говорил Абдул-Гамид по-русски достаточно правильно, лишь немного растягивая слова на восточный лад. Когда-то он учился в Москве, потом, закончив институт, остался здесь и работал в каком-то НИИ. Проскользнула информация, что он даже был женат, но архивы ЗАГСа, способные пролить свет на этот отрезок его жизни, странным образом сгорели. Затем затерялся и сам Абдул-Гамид, исчезнув в тумане лет и расстояний, спустя годы появившись уже тем Абдул-Гамидом, которого знал весь мир.

Ленский смотрел на его гладкое, холеное лицо, на лоб без морщин, за которым скрывалась преисподняя, и отголоски безудержного полета, еще бередящие сознание вспышками безрассудства, пробились-таки наружу.

– Уже весна на дворе, уважаемый Абдул-Гамид, – он не смог сдержать сарказма, тут же, впрочем, смягченного спасительным парашютом красноречия. – Однако, пусть вас не тревожит непогода. В моем сердце вы всегда найдете тепло гостеприимства и дружеского понимания.

– Слова настоящего мужчины! – лицо гостя расплылось в улыбке. Он решил не обращать внимания на резкость Ленского, как, впрочем, и на Павла, тысячелетним инстинктом власти безошибочно распознав в нем подчиненного. – Позвольте представить вам мою невесту Кэти! —

Абдул-Гамид вывел вперед девушку, замершую чуть позади него. Она улыбнулась и подала Ленскому руку. В ее больших, темно-зеленых глазах мелькнула тень любопытства, тут же сменившаяся прежней скучливо-выжидающей неподвижностью.

– Очень рад, – Ленский учтиво наклонил голову.

Откуда эта Кэти и зачем, вообще, такому человеку, как Абдул-Гамид, невеста? Бесконечные перелеты с континента на континент, необходимость постоянной конспирации, маниакальная подозрительность – при таких условиях, не то, что невеста, любой станет проблемой. Неужели любовь?

Ленский еще раз внимательно окинул взглядом эту пару. Он, властный, суровый, привыкший повелевать. Сколько ему сейчас? Лет шестьдесят, не меньше. Но довольно импозантен. Щегольская бородка и усы, черные, с нитями седины, густые волосы, живые, умные глаза – средоточие энергии и решительности. Волны, бегущие от него, способны легко захлестнуть любого, стоящего на пути, и бедняжка Кэти вполне предсказуемо разделила судьбу многих, по легкомыслию или неосторожности приблизившихся к этому человеку на расстояние мысли.

Абдул-Гамид. Все в его мире подчинено железной логике власти и стремления к превосходству, даже любовь он попытался втиснуть в жесткие рамки дисциплины.

Ленский неожиданно почувствовал жалость к нему. Несчастный человек! Каково это, прожить всю жизнь, принимая чудовищную смесь жестоких предрассудков и убогих заблуждений за прекраснейшее из чувств? Каково быть пленником собственных ошибок?

Мысль вдруг сбилась в сторону, странно вильнув, вспыхнув в сознании новой формулой: «Несчастный ребенок!». Ленский перевел взгляд на Кэти. Девушка независимо стояла рядом с Абдул-Гамидом, высокомерно поглядывая по сторонам, небрежно покачивая крохотной сумочкой. Гордая, неприступная, надменная. Это о ней?

В этот момент Абдул-Гамид движением указательного пальца остановил официанта, взял с подноса бокал.

– Я знаю ваши русские обычаи, – хитро посмеиваясь, проговорил он, – вы, все равно, не успокоитесь, так давайте же покончим с этим раз и навсегда!

Рассмеявшись, они подняли свои бокалы, сделали по глотку. Ленский наблюдал за Кэти, как можно незаметнее. Черт знает, что может взбрести в голову ее жениху – что может быть страшнее и непредсказумее восточного человека в приступе ревности! И, хотя, никаких поводов Ленский не давал, сегодня любая осторожность не была излишней.

Стоило ему лишь на мгновение вспомнить об этом, как миллионы микроскопических датчиков во всем теле тревожно завибрировали, увлекая в трясину тревоги. Ленский разозлился. К черту все эти предчувствия! Он не будет покорно плестись в их хвосте, словно бык, идущий на заклание! Была бы его воля, он прямо сейчас схватил этого паяца Абдул-Гамида за бороду и вытряс из него все его тайны.

К сожалению, не он, Ленский, режиссер этого спектакля, не ему доверены нити действия. Как и остальным, ему невольно приходиться ждать. Ждать, когда соединятся воедино замысловатые траектории далеких звезд, когда их зыбкий свет достигнет земли, и призрачные силуэты судеб воплотятся в слова и дела, замыкая совершенство небесного круга.

Но мука ожидания невыносима, ее можно сравнить с тупым лезвием, вновь и вновь бередящим незаживающую рану. С каким наслаждением он поменялся бы сейчас местами с любым из присутствующих. Как легко себя чувствует Абдул-Гамид! А его невеста! Как естественно и непринужденно она держится! Она словно родилась для роскоши и гламура, для таких приемов, как этот. Темно-русые волосы, нежный овал лица, прекрасные южные глаза.

Ленский невольно залюбовался ею, напрочь забыв о своих опасениях. Кэти стояла совсем близко, задумчиво устремив взгляд куда-то далеко, словно разглядев за пределами этого зала что-то недосягаемое для остальных. Выражение мечтательности и легкой грусти удивительно шло ко всему ее облику, и Ленский уже мысленно двинулся навстречу, как вдруг нервная, сумбурная мелодия тревоги едва не опрокинула его. Сбитый с толку, он весь сжался, приготовившись услышать визг собственных сенсоров, но они молчали. Так это Кэти! Это от нее, от этой юной, беззаботной красавицы, так веет отчаянием!

Ленский с недоверием взглянул на девушку, на тень, вдруг набежавшую под ресницы, на морщинку, тонко пересекшую лоб. Нет, ошибки быть не могло, тревога исходила именно от нее. Значит, ни о какой любви и речи идти не могло! Как можно любить человека и опасаться его одновременно? Вот дела.

Осталась ерунда – только-то и узнать, как угораздило эту девчонку увязнуть в паутине Абдул-Гамида? Может быть, Кэти даже посвящена в его планы? Да, наверно. Тогда ему, Ленскому, стоит принимать ее как еще одного игрока в этой партии. Вот только на чьей стороне она играет? И кто она такая, откуда? Повадки у нее, как у леди, но по-английски говорит с акцентом. Впрочем, разве по одной фразе определишь? И почему Князев промолчал о ней?

В этот момент Кэти неожиданно вскрикнула, прижав руки к лицу, опустила глаза вниз.

Абдул-Гамид подпрыгнул, как ужаленный, весь подался к ней.