Текст книги "Библия ядоносного дерева"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bibliya-yadonosnogo-dereva-195180.jpg)
Автор книги: Барбара Кингсолвер
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Маму, во всяком случае, это ввергло в новое психическое состояние. Зараза! Она гораздо хуже, чем змеи, поскольку подкрадывается незаметно! Мама придумывала тысячу причин, чтобы не выпускать нас из дома, даже когда не было дождя. Установила «тихий час» – время, бесконечно тянувшееся после уроков и обеда, когда нам было велено лежать в кроватях под москитной сеткой. Мама называла это сиестой, а мне сначала послышалось – фиеста, – что меня озадачило: в этом времяпрепровождении вовсе не было ничего праздничного. Руфь-Майя обычно засыпа́ла с открытым от жары ртом и прилипшими к лицу волосами – ни дать ни взять плакат: «Ребенок в жару». Мы же, остальные, потели, как поросята, растянувшись на своих впритык стоявших железных кроватях, отделенные друг от друга призрачными стенками москитных сеток, ссорясь просто от злости и мечтая наконец встать. Читать мне было нечего, кроме «Близнецов Боббси из страны эскимосов», совсем детской книги, совершенно для меня неинтересной. Я завидовала этим тупым близнецам Боббси, ведь их приключения в холодной снежной стране, где не приходилось томиться от навязанной «фиесты», были намного увлекательнее наших.
Мне недоставало свободы. В деревне было столько всего, чего я не хотела пропустить. И в первую очередь это касалось Ибена Аксельрута. Он что-то замышлял. В прошлый раз, следя за ним, мы с Адой услышали, как дико заверещала его рация и он скатился со своей койки, бормоча такие слова, что можно было попасть в ад за одно то, что ты их слышишь. Аксельрут встал на колени возле сундучка, надел на голову проводное устройство и много раз повторил: «Прием, прием, прием…» А потом: «Ну, теперь им конец, сэр!» Господи, я рванула оттуда со всех ног!
И теперь я могу никогда не узнать, кому или чему конец, поскольку создается впечатление, что мы вынуждены будем валяться на своих койках вечно, пока льет дождь. По крайней мере, Рахиль оказалась полезной – в кои-то веки. В отчаянных ситуациях она умеет рассмешить нас. Ее главный талант – пародировать радиорекламы голосом мифической манекенщицы: «Прошедший медицинские испытания дезодорант «Одороно» устраняет запах под мышками и надежно предупреждает появление влаги!» После этого Рахиль отбрасывает голову назад и вскидывает руки вверх, демонстрируя потемневшие от пота подмышки. «Рекламировала» она и всевозможные средства для ухода за волосами, закручивая свою светлую гриву в коровью лепешку на макушке: «Современный образ роскоши!» И еще обожала напоминать нам об обезжиренном быстрорастворимом сухом молоке «Гвоздика» («Новые волшебные кристаллики растворяются мгновенно!»), которое стало основой нашей еды и не растворялось мгновенно, а плавало в стаканах комками, как сгустки свернувшейся белой крови. Нас уже так тошнило от этих комков, что мы даже во сне ими давились.
Рано или поздно, однако, эта игра сестре надоедала, и тогда все затихало, а мы тоскливо возвращались к своим книгам. Имевшееся у нас чтиво было случайным и неподходящим, его нам доставляли в картонных ящиках без надписей из Леопольдвиля. Мы подозревали, что мистер Аксельрут сбывал ящики с лучшими книгами другим, более везучим детям, жившим в каких-то иных местах. Дома, в Вифлееме, мы сами организовывали передачу книг обездоленным, и теперь мне было жаль тех детей, которые корпели над нашими пыльными подержанными романами и устаревшими руководствами по плотницкому делу «Сделай сам», да еще должны были быть за это благодарны. Клянусь, когда мы вернемся домой, отдавать свои самые лучшие книги обездоленным.
Из того же детсадовского набора, в каком прибыли «Близнецы Боббси», я выбрала одну из книг о Нэнси Дрю, просто от скуки, чувства вины и злости из-за того, что поставлена в столь унизительное положение, будучи в сущности молодой женщиной, которая менструирует и способна читать на уровне колледжа. Хотя должна признать, что истории про Нэнси Дрю меня захватили. В одной из них был странный таинственный сюжет. Когда я лежала в постели, пытаясь уснуть, он увел меня далеко в сторону развернутых фантазий, явно грешных. Правильно, наверное, говорят, что праздный ум – мастерская дьявола. В те времена я часто размышляла о дьяволе. Воображала, как Нэнси спускается по длинной железной лестнице в преисподнюю, а внизу ее ждет мужчина. Порой это была просто тень без лица, в шляпе. Иногда на его изящном лице со шрамами играла улыбка, обнажавшая щербинку между зубами. А нередко это был тот самый красный дьявол с этикетки пряной консервированной ветчины «Андервуд», самодовольный, злобный, в галстуке-бабочке, с усами и острым, как стрела, хвостом. Не могу сказать, бодрствовала я или уже впала в лихорадочный цветной сон, когда этот сюжет впервые пришел мне в голову. Помню только, что я внезапно очнулась, ощущая резкий запах собственного пота и приятное покалывание внизу живота. Я знала, что это ощущение греховное. Но, несмотря на это, похожие сны снились мне все чаще, и я уверена, что, когда они начинались, я еще не совсем спала.
Через несколько недель приступы такой лихорадки стали более ярко выраженными, и мама решила увеличить мне дозу хинина, поскольку я была крупной и активной для своего возраста. Выяснилось, что мои ощущения внизу живота были побочным симптомом малярии.
На Рождество мама подарила нам разные предметы для рукоделия. Мы знали, что многого ожидать не приходится, но, чтобы об этом не забывали, свою утреннюю рождественскую проповедь папа посвятил тому, что в сердце нужно хранить благодать, которая вытесняет жажду земных благ. И все же. Вместо рождественской елки мы поставили пучок пальмовых веток, воткнутых в ведро с камнями. Когда собрались вокруг него и ждали своей очереди развернуть жалкие самодельные подарки, я, глядя на эту убогую «елку», украшенную белыми ангелочками из цветков плюмерии, пожелтевших по краям, решила, что лучше уж было вообще ничего не устраивать. Если тебе только что исполнилось пятнадцать и у тебя даже не было деньрожденного торта, трудно к Рождеству стать достаточно взрослой и примириться с подобным «праздником».
Мама объявила, что теперь мы можем посвящать свободное время тому, чтобы готовить себе «сундучки надежды», то есть – приданое. Об этой традиции я слышала и раньше, однако не придавала ей значения. На задних обложках книг комиксов я видела рекламные картинки, обещавшие нечто невероятное, поэтому думала, будто готовить сундучки надежды иносказательно значит делать упражнения для развития груди, чтобы иметь красивый бюст [44]44
По-английски слово chest означает и «грудь», и «сундук».
[Закрыть]. Оказалось – ничего подобного. Мама имела в виду именно баул, в него девушка должна складывать все, что ей пригодится когда-нибудь, когда она выйдет замуж. Вот мы и тащили (тайно или не тайно) все эти нитки мулине, фестонные ножницы и прочее через Атлантику.
Предполагалось, что, лежа в кроватях и глядя на свою паршивую обувь, мы должны с энтузиазмом строить долгосрочные планы замужества. Рахили и Аде было назначено множество разных заданий, но моей сильной стороной домашняя сфера не была никогда, поэтому я должна была сосредоточиться на единственном большом проекте: вышивании скатерти крестиком – тысячами крохотных разноцветных крестиков. На полотне смывающейся краской был напечатан рисунок, как на раскраске по номерам. Это под силу даже обезьяне, если у нее хватит терпения. Надежда, вероятно, была на то, что после окончания работы найдется кто-нибудь, кто захочет на тебе жениться.
Лично мне это не кажется вероятным. Прежде всего грудь у меня плоская, я невзрачная и очень худая. Когда мы с Адой учились в первых двух классах, все было еще ничего, а потом стало гораздо хуже. Мы были дочерьми священника и выглядели, как луковые перья на клумбе с петуниями среди всех этих девятиклассниц с кокетливыми глазками, тональным кремом на лицах и грудями, выпирающими вперед под мохеровыми свитерами. Ни один мальчик никогда не посмотрел на меня – разве что ему нужна была помощь с домашним заданием. Кстати, меня это не так уж огорчало. Поцелуи отдают средствами чужой гигиены рта. Если хочешь «увидеть звезды» – как описывает все это Рахиль, – почему бы просто не забраться в темноте на дерево? Размышляя о будущем, я представляю себя миссионеркой, учительницей или фермершей, объясняющей другим, что Господь помогает тем, кто помогает себе сам. Это в любом случае благочестивая жизнь (при условии, что Ада будет находиться где-нибудь за сотню миль от меня); я намерена проводить вне дома больше времени, радуясь Божиим творениям, и носить брюки, если это вообще возможно.
Порой я воображаю себя в окружении детей – иначе зачем бы я вела дневник, записывая в него то, чему научилась в Африке? Однако ты и пикнуть ничего не можешь, даже собственным детям, без разрешения мужа. Это ужасное препятствие.
Мой папа говорит: женщина, которая не вышла замуж, уклоняется от Божьего промысла – потому-то (помимо напрасно потраченных денег) он против того, чтобы мы с Адой поступали в колледж. Я уверена, что отец прав. Но, не учась в колледже, откуда я получу знания, чтобы учить других? И какой нормальный американский парень дважды посмотрит на всезнайку-географичку со ссадинами на коленях, если он может легко заполучить девушку с высоким бюстом? Полагаю, мне просто нужно подождать и посмотреть, что будет. Господь свое дело лучше знает. Он заранее планирует, какого мужа какой жене предназначить, если вообще намеревается дать ей супруга. Если для меня у Бога нет парня на примете, это Его дело.
Вот у Рахили никогда не возникало сомнений по этой части. Как только сестрица преодолела первый шок, поняв, что нового альбома группы «Плеттерс» ей здесь не видать, равно как и мохеровой двойки, а также места, где можно в ней покрасоваться, она горячо увлеклась идеей сундука с приданым – или сделала вид, будто увлеклась. Плюхнувшись животом на кровать, согнув ноги в коленях и задрав их кверху пятками, Рахиль поднесла список заданий к глазам и начала серьезно изучать его. Наверное, она думала, что должна закончить все за неделю: вышить монограммы на гостевых полотенцах, обвязать крючком воротнички… И это было единственное время, когда Рахиль не закатывала глаза и не откидывала волосы, а честно работала.
Мы с Адой вытаскивали свое шитье на террасу, чтобы иметь возможность продолжать наблюдение за всем, что происходит в мире. Что-то случилось между нами после того дня, как лев преследовал ее, как предполагала и о чем до сих пор говорила вся деревня. Завидев нас, они обожали показывать на Аду пальцем и изображать львиный рык, что не позволяло нам забыть о случившемся. Но была во всем этом и положительная сторона: происшествие с Адой вызвало большой приток прихожан в церковь отца. Люди думали: раз Иисус сумел защитить ото льва бедную хромую девочку, значит, наверняка он хорошо присматривает за своими христианами. И это в тот момент, когда все считали, будто их африканские боги разгневались на нас и собирались преподать нам урок. По представлениям деревенских жителей, это было нечто вроде соревнования между богами, в котором Иисус с Адой победили. Папа, разумеется, полагает, что это суеверный и чересчур поверхностный взгляд. Но, по счастливому стечению обстоятельств, он прочитал проповедь о Данииле во рву со львами за несколько дней до того, и теперь они, естественно, бежали по воскресеньям в церковь, отталкивая друг друга. И причиной всему была Ада. Отец, разумеется, рад и доволен Адой, что бы ни говорил. Он обнял ее за плечи на людях! Что не совсем справедливо.
Но мы с ней пока по-прежнему составляли друг для друга основную компанию. Прикованные к дому мамиными инструкциями, словно угрюмые медведи в неволе, мы с завистью смотрели, как Нельсон уходит по своим делам, свободно передвигаясь по деревне и подхватывая какакака всякий раз, когда пожелает. Мы видели его круглый розовый шрам, который будто подмигивал нам сквозь деревья, как маленький смеющийся глаз. Еще мы наблюдали за Метуселой. Тот после четырех месяцев свободы все так же околачивался возле дома, что-то бормоча. Было странно слышать голоса членов собственной семьи, доносящиеся с ветвей дерева, словно они превратились в летающих духов, всецело занятых поеданием арахиса и бананов и произнесением приветственных фраз. Порой по ночам попугай пугал нас, если мы забывали, что он спит в уборной. Поверьте, испытываешь шок, когда, присев пописать, вдруг слышишь позади себя голос, с воодушевлением восклицающий: «Сестра, Господь велик!» Но нам было жаль его, и мы прихватывали для него кусочки фруктов и следили за тем, чтобы дверь в уборную всегда была закрыта и заперта на щеколду, иначе мангуст или виверра могли проникнуть внутрь и разделаться с птицей.
Сначала мне хотелось, чтобы Метусела вернулся и опять жил в клетке, но папа заявил, что это неправильно. Мы отпустили Метуселу на волю, поскольку он создавал затруднения для нас и сам переставал быть той благородной птицей, какой создал его Бог. Я болела за то, чтобы Метусела научился жить на свободе. Уж не знаю, за что болела Ада, пока мы занимались на веранде рукоделием, одновременно наблюдая, как попугай ковыляет с ветки на ветку. Вероятно, ей вообще было безразлично – просто любопытно посмотреть, что произойдет дальше. Ада – она такая. Не чувствует себя обязанной заботиться о спасении своей души в загробном мире, а может, даже и в этом. Ада лишь наблюдает за жизнью со стороны, равнодушно.
Разумеется, она не прикладывала усилий ради своей женской судьбы. Ада делала странные, мрачные вещи для будущего приданого: черную кайму на салфетках и прочее, что, естественно, удручало маму. Руфь-Майя была избавлена от изготовления приданого. Ей разрешалось лежать в гамаке вместе с нами и играть в плетенку шнурком из пряжи, если она пообещает не убегать и ничего себе не ломать.
Я сидела, развалясь в гамаке, и лениво работала над своей скатертью, только чтобы поддерживать мамину надежду, что когда-нибудь я выйду замуж, но вскоре работа захватила меня. Само по себе стегание крестиков муторно, однако перспектива прекрасна: мама предусмотрительно выбрала для меня цветочный рисунок, зная, как я люблю всякую растительность. По углам скатерти должны были появиться букеты анютиных глазок и роз, соединенные вдоль краев сплетающимися зелеными лианами. И так же, как давным-давно Дух воплотился в теле Христовом, первая махровая роза начинала проявляться на моей скатерти. Глядя на нее, я представляла весь сад.
Тем не менее исполнение «проекта» оказалось длительным. Рахиль покончила с полным комплектом столовых салфеток раньше, чем я вышила одну красную розу. Влажность была такая, что у нас капало с ресниц, и в этом сыром воздухе первый букет занял у меня столько времени, что вышивальная игла заржавела прямо в процессе работы.
Программа «сундучок надежды» не так уж долго оставалась нашим главным занятием. Рахиль надеялась слишком сильно, поэтому ей не хватило материала, а мы – слабо, и нам не хватило энтузиазма. До сих пор я достаю свою незаконченную скатерть и пытаюсь снова воодушевиться ею. Я даже молилась, чтобы сделаться более подходящей для замужества. Но ржавая игла оставляла оранжевые кружочки на ткани, которые могли разрушить мои ожидания.
Руфь-Майя
Я пыталась увидеть Нельсона голым. Не знаю, почему мне этого хотелось. Когда встает утром, первое, что он делает, – умывается в курятнике из помятого тазика. Нельсон моет затылок с розовой дыркой в нем до тех пор, пока кожа не начнет блестеть и весь он не обольется водой. Затем мрачно смотрит на свою одежду, произносит какое-то заклинание и надевает коричневые штаны и красную футболку. Это вся одежда, какая у него есть. Здесь у всех только одна одежда. Мои друзья – это мальчик в синей пижамной куртке, один в клетчатых закатанных штанах, один в шортах с большими белыми карманами, отвисающими сзади, и еще – в розоватой рубахе до колен и без штанов. Девочки штанов не носят. А на малышах вообще нет ни клочка одежды, они могут присесть и пописать, когда захотят.
Курятник сплетен из прутьев, и в стене много маленьких квадратных дырочек. Я просто хотела посмотреть на Нельсона. Я была плохая. Порой я молюсь младенцу Иисусу, чтобы он сделал меня хорошей, но он не реагирует.
Курицы сидели на яйцах. Мы называли их добрыми куриными мамами, которые дают нам еще курочек. Их курятник был хилой будкой. Они старались прятать свои гнезда в кустах, однако мы с Нельсоном их находили. Нельсон сказал, что они плохие куры, поскольку хотят украсть у нас своих детей. Я пыталась ругать их за это, но Нельсон объяснил, что они не понимают по-английски. Он научил меня, как подзывать кур: куйиба диаки, куиба диаки, мботе ве! Мботе ве! Потом мы забирали все яйца. Мне разрешили помогать Нельсону по утрам, когда Рахиль и остальные занимались уроками, если я пообещаю маме, что не буду подходить к другим детям, потому что они все больные. Им приходится ходить в уборную номер два, в кусты, и мы можем заразиться.
Мы приносили яйца в дом, и мама клала их в ведро с водой. Некоторые яйца опускались на самое дно, а другие плавали на поверхности, как в игре «Поймай яблоко» [45]45
Игра, в которой надо ловить ртом, без помощи рук, плавающие в воде яблоки (одно из детских развлечений на праздновании Хеллоуина).
[Закрыть]. Утопленников можно есть, а те, что плавают, – гнилые. Когда в игре говорят: «Кто последний – тот и вонючка», наверное, имеется в виду, что он останется плавать на поверхности. Эти тухлые яйца Нельсон брал себе. Мама боялась, что он заболеет, если съест их, но он возражал: «Нет, что вы!» и забирал их. Не ел, а где-то прятал. Объяснял, что они нужны знахарю-колдуну папе Кувудунду для мертвецов, чтобы они улеглись. Слово «нганга» означает знахарь, колдун. Папа Кувудунду – такой колдун, потому что у него шесть пальцев на одной ноге. Нельсон сказал, что нганга Кувудунду может делать живых людей мертвыми, а мертвых – обратно живыми. Он думает, папа Кувудунду такой важный, что, наверное, мог бы армией командовать, только он слишком старый. Вероятно, один из его сыновей сможет. Нельсон знает, кто такой Патрис Лумумба, я тоже знаю. Он говорит, кое-кто советует закапывать камни у себя во дворе прямо сейчас, а потом, когда все белые поумирают, эти камни превратятся в золото. Нельсон в это не верит. Считает, что никто не верит, кроме тех, кто хочет верить. Я спросила: «А почему все белые люди поумирают?» Нельсон этого не знает.
Теперь в церковь ходит много людей, которые раньше ее не посещали. Нельсон говорит, это потому, что лев хотел съесть Аду, но Иисус превратил ее в антилопу в самый последний момент. Как в Библии. В то мгновение, когда лев вонзил зубы в Аду, она превратилась в антилопу, а настоящая Ада исчезла с места и живехонькая появилась у нас на веранде.
Нельсон уверен, что тут у каждого есть свой маленький бог-защитник, это особые африканские боги, они живут в таких маленьких штучках, люди носят их на шее. Гри-гри – вот как они называются. Они похожи на маленькие бутылочки, только сделанные из прутиков и ракушек. Иногда я думаю об этих крохотных божках, которые ездят у людей на шеях, и кричу: «Помогите! Выпустите меня отсюда!» Как джинна из лампы Аладдина. Нужно потереть такую штучку и сказать: «Эй, божок, береги меня лучше, а то лев съест тебя вместе со мной!»
Сейчас все эти божки ужасно сердятся на Иисуса и, если бы могли, причинили бы нам зло. Если бы Иисус нас не охранял. Я сказала Нельсону, что Иисус великоват, чтобы разъезжать у кого-нибудь на шее в маленьком гри-гри. Он ростом с человека, с длинными темными волосами и в сандалиях очень большого размера. Нельсон сказал: да, все уже поняли, что Он – действительно большого размера. Много людей начали ходить в церковь, желая послушать, как папа рассказывает про Иисуса, и стали понимать, что к чему. Но Нельсон считает, что у них одна нога в церкви, а другая – за порогом. Если с кем-нибудь из нас случится что-нибудь плохое, они сразу убегут.
После того как мы постоянно находили яйца в кустах и забирали их, младенец Иисус сделал кур хорошими, и они стали откладывать яйца в одно большое гнездо, которое мы устроили в углу курятника. Мама взяла карандаш и на тринадцати яйцах поставила буковку Х. Эти яйца мы оставили в гнезде, и когда курочки сносили новые, мы только брали их, чтобы есть. Делали яичницу, варили вкрутую. Те, что с буквой Х, мы не брали, ведь из них должны были вылупиться цыплята. Они вырастут и станут новыми несушками. А остальные вырастут для того, чтобы стать жареными курами! Этим не повезет. Им отрежут головы, и они будут носиться вокруг, разбрызгивая кровь, ха-ха, бедные, бедные. Надо бы и курам иметь свои гри-гри на шейках.
Каждое утро я проверяла, не вылупились ли цыплята, и первая их увидела. Вылупились все благополучно, кроме одного, который оказался расплющенным. Он прилип к глиняной стенке за гнездом, как картинка, висящая на стене. И Нельсон жил там с этой картинкой мертвого цыпленка. Мне было грустно, и больше я не следила за малышами.
Если на улице темно и ты видишь змею или хотя бы хочешь что-то сказать про нее, произносить слово «змея» нельзя. Нужно говорить «шнурок». Например: помнишь, мы видели, как маленький черный шнурок возвращался домой после охоты? Если время вечернее, говорить нужно именно так. Один раз Нельсон разозлился на меня за то, что я сказала «змея», когда было уже темно, потому что, по его словам, когда садится солнце, змея может услышать, что ее зовут, и мгновенно приползти. И другие животные тоже. Они отлично слышат в темноте, и надо быть осторожным.
На Лию Нельсон тоже рассердился за то, что она держала дома сову. Эта сова была птенцом, который еще не умел летать, когда мы его нашли, поэтому Лия сделала клетку и кормила его жуками и кусочками мяса. Перья у совы белые и торчат во все стороны. Лия назвала ее тем словом, каким здесь обозначают сову: Мвуфу. Но друг Лии, Паскаль, ненавидит ее, а Нельсон еще больше. Мама Мванза ненавидит ее тоже, когда прибегает на своих руках менять у нас апельсины на яйца. И мама Боанда. Это та, кто носит черную юбку с огромной красной звездой на попе, и прическа у нее тоже – как будто звезды, которыми обклеена голова. Прически людям делает мама Ло, у нее всего два зуба, один сверху, один снизу, и жует она крест-накрест. Мама Ло ненавидит сову больше всех и кричит на нас за то, что мы ее держим! Потому что ее сестра умерла тут недавно. Все, кто видят нашу сову, начинают ее сразу ненавидеть. Нельсон сказал: унесите ее из дома, а то ноги моей в нем не будет, и он не шутил. Вот мама и вынесла ее, хотя Лия чуть не билась в припадке и кричала, что сова еще птенец. Это правда, птенец. Она уже начинала обрастать перьями, но в основном была покрыта белым младенческим пухом и была ручной.
Нельсон пошел за Анатолем и привел его, он тянул его за руку, будто тот был запиской из дома. Анатоль объяснил, что конголезцы не любят сов, поскольку те летают по ночам и едят души мертвых. А их тут в последнее время развелось слишком много, добавил он. Вокруг больные дети, чтобы терпеть поблизости сову, которая смотрит на них голодными глазами. Даже если она еще птенец. Наверное, он хочет заполучить других малышей для компании.
Папа заявил, что это предрассудки. Вот так! Лия принесла птенца обратно и плавно расхаживала по дому с совой на плече, хвастаясь, что отец встал на ее сторону. Ну да, как же! Он наподдал ей как следует за грех гордыни и заставил переписывать Стих. Она так и переписывала его, держась одной рукой за ушибленную шею. Когда Лия отнимала руку, все видели синяк. Было похоже, как будто папа держал руку перед светом керосиновой лампы, и тень падала на шею Лии. Однако папы здесь не было, он сидел в другой комнате и читал Библию.
Закончив переписывать, Лия углубилась в джунгли, чтобы выпустить совенка, и мы опасались, что она никогда не вернется. Перепугались до полусмерти и сидели, ничего не делая, ждали ее. Все – кроме отца. Было так тихо, что можно было услышать, как секундная стрелка на часах Рахили тикала: си-деть, си-деть, си-деть. Фитиль в фонаре то вырастал, то опадал, и тени на стенах покачивались каждый раз, когда я моргала. Стало почти темно. Кто бы, по нашим догадкам, ни напал там на Лию, змея или леопард, вслух ничего, кроме «шнурок» или «пятнистая скатерть», говорить было нельзя.
– Надеюсь, шнурок ее не укусил, – произнесла я.
Папа уже давно отправился в спальню и наконец крикнул маме, чтобы она уложила нас в постель и сама ложилась. Уверял, что наша сестра вернется, и мы должны заниматься своими делами, потому что она просто хочет привлечь к себе внимание. Он велел нам внимания на нее не обращать, если мы не хотим получить то же лекарство, что она. И добавил:
– Если сова съедает душу сразу, то она идет на шаг впереди дьявола, поскольку дьявол сначала покупает души, и я вижу, что сейчас он совершил несколько покупок прямо у меня в доме.
Папа был вне себя и хотел вообще прекратить разговоры про Лию, потому что сам выставил ее из дома.
Мы не сказали ему ни слова, но и спать не легли. Мы просто сидели молча. Мама вглядывалась в темноту, стоя на пороге и ожидая возвращения Лии. Москиты и большие белые мотыльки влетали в дверь и вылетали через окна. А некоторые, вероятно, хотели погостить и летели к керосиновой лампе, сгорая. Вот что случается, если ты плохой: попадаешь не на небо, а в другое, плохое место и там сгораешь. В ту ночь наш дом был плохим местом для конголезских жуков. Ха-ха.
Папа пытается научить всех любить Иисуса, но что касается местных, то они его не любят. Одни боятся, другие нет, однако вряд ли кто-нибудь Его любит. Даже те, кто ходит в церковь, поклоняются своим куклам с вставными глазами и постоянно женятся друг на друге. Папа из-за этого возмущался.
Я тоже боюсь Иисуса.
Когда Лия вернулась из лесу, мы вскочили, заорали и выбежали на крыльцо, стали прыгать и тянуть ее в дом за полы рубашки. Но тут – ай-ай-ай – в темном проеме двери своей спальни появился отец. Мы видели только его глаза. Мы не хотели получить то же лекарство, поэтому просто посмотрели на нее: «Я тебе сочувствую» и постарались послать сестре добрые пожелания. Когда мы улеглись в кровати, я протянула руку через москитную сетку и взяла ладонь Лии за руку.
Мама не спала в своей комнате.
Он говорит, что птицы ее угробят. Я бы сказала, что скорее змеи. Но я понимаю: если птица собирается съесть души умерших детей, это тревожно. Вот еще один звук, к какому надо прислушиваться по ночам. Еще одно существо, которое нельзя вслух называть его именем после наступления темноты.
Рахиль
В январе, полным сюрпризом, на нас нагрянули из Леопольдвиля Андердауны. Они прибыли на самолете мистера Аксельрута, хотя самое большее, чего мы ожидали, так это сухое картофельное пюре и мясные консервы «Спэм». Андердауны не любят посещать нашу глухомань, так что, поверьте мне, это было событие. Выглядели они так, будто от нервного напряжения страдали головной болью. Мама смутилась, ведь они были нашими начальниками из Союза миссий и застали ее за домашней работой, с красными руками, в старых черных брюках-капри, протертых на коленях. Надо было видеть, как она скребет пол, с растрепанными волосами и темными кругами под глазами из-за постоянной тревоги, что мы подхватим болезнь камикадзе. Притом что мангусты и ящерицы шастали в дом и из дома, когда им заблагорассудится, мне кажется, у мамы было гораздо больше поводов для смущения, чем быть застигнутой врасплох в старой одежде. Хорошо хоть от этой ужасной совы избавились! Слава богу, пусть папа и слишком сурово набросился из-за нее на Лию. Неприятная сцена. После нее мы ходили на цыпочках тише, чем обычно. Но от совы несло гнилым мясом, так что я вынуждена сказать: скатертью дорога.
А вообще, с какой стати мы должны расфуфыриваться перед Андердаунами? Они даже не баптисты, я слышала, папа говорил, что они просто контролируют финансовые дела для Союза миссий, поскольку много народу дало деру. Они епископианцы, и их настоящая фамилия иностранная, что-то вроде Он-трей-дон. Мы говорим просто Андердаун, потому что нам так легче. Честно признаться, эта чета, с их экономной домашней стрижкой, в брюках хаки – самые скучные люди на свете. Что забавно в этих Фрэнке и Джанне Андердаунах, так это то, что они выглядят совершено одинаково, если не считать аксессуаров: у него усы, а у нее маленькие золотые сережки в виде крестиков и очки на цепочке. Мистер и миссис Картофельная Голова [46]46
Американская игрушка, представляет собой пластиковую картофелину, к которой прилагается множество аксессуаров – глаза, уши, руки, ботинки, кепка, зубы, язык и усы, способные превращаться в брови. Впервые была выпущена в продажу в 1952 году. Через некоторое время Мистер Картофель обзавелся Миссис Картофель и множеством предметов роскоши, таких как автомобиль и яхта.
[Закрыть].
Они сидели, потея, за нашим столом, пока мама, бегом отправившись в кухню, выдавливала оранжад и подавала его. Даже с очков у них капал пот. Снаружи собиралась привычная послеполуденная гроза: ветер колошматил пальмовые листья, от дороги поднимались столбы красной пыли, напоминающие призраков, дети разбегались в укрытия, как маленькие банши [47]47
Персонаж ирландского фольклора, дух, который, согласно поверьям, является у дома обреченного на смерть человека и своими стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.
[Закрыть]. Мама была слишком взволнована, чтобы сидеть за столом, поэтому стояла за папиным стулом, прислонившись к подоконнику и ожидая, когда он прочитает газету, которую они привезли. Ее передавали из рук в руки всем по очереди, кроме мистера Аксельрута. Вероятно, тот не знал, что с ней делать, кроме как подтирать ею сами понимаете что. Да, Аксельрут тоже находился среди нас, стоял, опершись спиной на дверной косяк, и постоянно плевал, пока у меня тошнота не подступила к горлу. Он смотрел прямо на меня, мысленно раздевая. Я уже говорила, что о многих вещах мои родители не имеют ни малейшего понятия. Я корчила ему рожи, и вскоре Аксельрут ушел.
Пока папа читал последние новости, миссис Андердаун пыталась установить контакт с мамой, жалуясь ей на своего мальчика-слугу в Леопольдвиле.
– Честно, Орлеанна, он готов украсть все, кроме детей. Да и их тоже стащил бы, если бы знал, что сумеет продать. Если я запираю шкафы, он прикладывает руку к сердцу с таким оскорбленным видом, словно я обвинила его в убийстве. И это несмотря на то, что накануне ночью я поймала его с четырьмя носовыми платками Фрэнка и килограммом сахара за пазухой. Он всегда клянется, что понятия не имеет, как это туда попало.
– О мой Бог! – воскликнула мама, хотя было видно, что ей это неинтересно.
Миссис Андердаун озадаченно уставилась на нее.
– Ваш бок?! – Она всегда насмехается над нашим акцентом, искажая слова и выражения в виде шутки. Хотя сама она в определенном роде иностранка, чья бы корова мычала!
На сей раз нас с сестрами освободили от скучнейшей игры в школу с мамой, обычно растягивавшейся на все долгое утро. Однако нам было любопытно, зачем приехали Андердауны, мы не хотели уходить. И это простительно: мы ведь были лишены всякого общения. Я слонялась по комнате, раза два поправила прическу перед зеркалом, навела порядок на письменном столе и стала околачиваться с сестрами на веранде, поближе к двери, чтобы быть в курсе того, что происходит. Мы пялились на стаканы с оранжадом, надеясь, что мама приготовила достаточно для всех, и продолжали прислушиваться, пытаясь понять, что́ заставило Андердаунов явиться сюда. Хотя я знала, что мне это наскучит до чертиков раньше, чем все закончится.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?