Читать книгу "Игра воображения. Роман"

Непраздничный праздник

В первых числах сентября Пономарев поехал в отпуск в Европу. Вернулся в середине сентября, купив новый удобный ошейник для любимицы Дусси, с колокольчиком, приятно позванивавшим на прогулке, и тотчас окунулся в проекты и расчеты.

Светлана в сентябре всегда особенно тщательно готовилась к урокам. Ей каждый год казалось, что за лето она все забыла, урок у нее не получится, дети сядут ей на голову, она бездарный педагог и грош ей цена. Ей даже сон снился: она должна провести урок математики, дети не слушают, кричат, бегают по кабинету, она пытается им объяснить то, чего сама не знает, но они не слышат ее, а тут еще завуч Вера Петровна с инспекцией… Светланин сентябрь промелькнул в школьных хлопотах…

В октябре школа праздновала День Учителя, который проводили в виде Дня самоуправления. Светлане было жаль своих пропадающих уроков.

– Ишачим за копейки! Это же не зарплата! Глумление! Светлана, ты что, не понимаешь, так жить нельзя?! – кричал ей в ухо физрук Иван Матвеевич, вечно жевавший жевательную резинку, которую не вынимал изо рта и во время уроков. Иван Матвеевич вел уроки в большом спортзале, привык говорить на повышенных тонах, как в метро во время движения электропоезда, чтобы всем было слышно. – Всю историю на твоем месте я бы объяснил в два счета! Пару слов я бы сказал детям о крещении Руси, пару слов – о нашествии монголов, еще остановился бы на крепостном праве и его отмене, буквально в двух словах! Дворцовый переворот, парочка революций и несколько войн? Света, ты меня удивляешь! Неужели тебе не надоело столько лет морочить этой ерундистикой головы детям? Счастливо будут жить не те, кто об этом вспомнят, а те, кто забудут!

Иван Матвеевич не курил и пропагандировал здоровый образ жизни. Он все время советовал учителям заниматься своим здоровьем, записываться на шейпинг. У самого Ивана Матвеевича не было лишних жировых отложений, чем он очень гордился. На фоне остальных учителей он выглядел изящным, как молодой тополь. Иван Матвеевич готов был раздеться донага, лишь бы продемонстрировать красоту своего нестареющего тела, всех его бицепсов и трицепсов.

Уроки в день самоуправления неизменно желали вести не лучшие ученики, а отстающие. Во время уроков кое-то из учителей сидел в учительской и пил вино, закусывая конфетами из подаренной школьниками коробки «Ассорти». Другие пошли на занятия, проводимые детьми-«учителями». Из класса, где шел урок математики, доносился хохот: учителя, игравшие в учеников, вели себя хуже самых отпетых второгодников. Не ожидали такого поворота событий растерянные школьники!

Светлана постояла возле стенгазеты. Она с трудом узнала себя: на карикатуре ее изобразили в рыцарском наряде, с копьем в руках. Рядом с таким же копьем – учительница музыки, Ироида Ивановна.

– Виктория Борисовна, Виктория Борисовна, подождите, пожалуйста! – умоляюще попросила первая красавица школы Оля Доброва, останавливая завуча по воспитательной работе в коридоре.

– В чем дело? – смущаясь, спросила Виктория Борисовна, глядя на свежие гвоздики в руках ученицы.

Растроганное выражение лица Виктории Борисовны говорило о том, что пришел ее звездный час, и кропотливый труд организатора заметили ученики. Нет, все-таки не зря она выбрала профессию педагога! Не зря она каждый день сеет и сеет, сеет и сеет разумное, доброе, вечное! Вот они, прекрасные всходы, хрупкие ростки гигантского труда!

– Понимаете, мне вот эти цветы нужно где-нибудь положить до конца занятий, иначе помнут, сломают.

– Ты их собираешься подарить кому-то из учителей? – в замешательстве спросила Виктория Борисовна. Она уже сообразила, что цветы не ей, расстроилась, и ее лицо переменило выражение. Углы губ опустились вниз.

– Никому.

– То есть как никому? Зачем же ты принесла их в школу, Доброва?

– Это меня мальчик поздравил. У меня сегодня день рождения.

– Ну, что же, Доброва, поздравляю, – сказала Виктория Борисовна с досадой. – Хорошо, я положу их у себя.

Светлане подарили несколько открыток с трогательными надписями неровными школьными буквами, три шоколадки и букет осенних цветов. Еще был концерт, а потом учителя немного выпили. Домой Светлана пришла веселая. Переоделась и пошла на кухню готовить ужин. Здесь ее застал вернувшийся раньше обычного муж.

– Саша? Так рано? У меня еще ужина нет, – беззаботно сказала Светлана.

– Я не голоден, спасибо, – хмуро ответил Пономарев.

Он думал, как начать тягостный разговор, и молчал: сегодня он сообщит жене о своем уходе. Светлана не могла понять, почему муж до сих пор торчит на кухне, все равно не говорит ни слова.

– Я принял решение жить отдельно, – сказал он и вздохнул. – Дусси я, конечно, возьму с собой.

Светлана ожидала чего угодно, только не этого. Она надеялась на примирение. Но нужно было хоть что-то сказать, Светлана собралась с силами и произнесла:

– Что ж, если ты действительно решил, не стану тебя удерживать.

– На днях я подыщу себе пристанище.

Чтобы справиться с раздражением и закипающими слезами, Светлана в тот же вечер наорала на дочь.

– Наташа, сколько можно слушать музыку? Ты можешь оглохнуть! Сними наушники сию минуту! – изумилась Светлана, увидев Наташку около одиннадцати в неизменных наушниках.

Наташка не слышала, что ей говорят, но по лицу матери поняла: та ругается. – Мне надо, чтобы ты слышала, когда я с тобой разговариваю! Я твою музыку выброшу к чертовой матери! Поняла?!

– На мне вымещаешь свои проблемы?

– Тебе давно спать пора! Ты в школу проспишь с твоей идиотской музыкой!

– Не просплю. А просплю – тоже ничего страшного. Школа не волк…

– Мама совершенно права. Уже давно пора спать. Немедленно в ванную – и в постель, – присоединился отец.

Наташка поняла, что конфликт между родителями не означает полной свободы от них, и нехотя побрела в ванную. Светлана увидела, как Пономарев стал собирать вещи: взял свою любимую пепельницу, несколько книг с полки.

– Не помнишь, где стоит чемодан? – спросил Пономарев. Он (вдруг заметила Светлана) перестал обращаться к ней по имени.

Светлана ответила, машинально следя за действиями мужа. Потом все-таки пошла к себе в комнату, как теперь называлась их спальня. Хотелось лечь, но надо было приготовиться к завтрашним урокам. Раскрыла учебник. Не читалось. «Надо все же прочесть и хоть что-то набросать в тетрадь, – скомандовала себе Светлана. – Как проведу завтра шесть уроков? Все на глотке! А еще этот несносный 9 «д»! Ее уроки в 9 «д» походили на сражение. Светлана Яковлевна побеждала без копья, кольчуги и забрала, но чего это ей стоило! После 9 «д» у нее неизменно была мокрая спина, а в классе повышалась температура воздуха.

«Завтра совещание! – вспомнила Светлана. – Придется задержаться после уроков. И мой класс дежурный. Значит, на всех переменах я буду носиться по школе, выгонять из туалетов курильщиков и заставлять не бегать по коридорам!»

Одна знакомая учительница, Марьяна Андреевна, переквалифицировалась в экскурсоводы. Пошла работать в Русский музей. Марьяну раздражало, что директор всегда делал ей замечания, отчитывал за то, что она заполняла журнал не вовремя. Светлана жалела, что Марьяна уволилась. Педагог Марьяна была замечательный, человек интеллигентный. Позже Марьяна подалась в бизнес, стала зарабатывать неплохие деньги и напрочь забыла о школе. Светлана заставила себя вернуться к урокам. Но нелегко было отвлечься от Сашиных слов. «Значит, развод? Впрочем, о разводе он пока разговора не заводил. Может, поживет вне дома, оценит жену и вернется? Бывает же так у людей? У людей, у людей! – передразнила себя Светлана. – Люди иначе живут. Недаром мама любит говорить: „У тебя все не как у людей!“»

В школе и дома

Со звонком Светлана узнала, что урока истории в 9 «д» у нее не будет: класс уехал с экскурсией на подводную лодку. «Хоть бы они всем классом поплавали годик-другой!» – сыронизировал кто-то из педагогов. Светлане захотелось просто побродить по пустым и тихим во время урока школьным коридорам. Она обрадовалась, что можно передохнуть.

Светлана услышала почти плачущий голос хорошенькой Людочки:

Я вас учу-учу, я все вам разжевываю, разжевываю…

– А мы выплевываем… – громко ответил кто-то, и все засмеялись.

Школа насыщена любовью, как раствор, в котором выращивают кристаллы. Ученица 10 класса Надя П. второй год влюблена в одноклассника Костю Д. Сам же Костя влюблен в Марину Т., а Марина никакого внимания не обращает на Костю, потому что ей нравится учитель физики Евгений Борисович. Вокруг директора школы, Игоря Васильевича, витают три незамужние феи: учительница и секретарша Людочка, библиотекарь Эльвира Владимировна и медсестра Диана Даниловна. Три феи понимают, что конкуренция колоссальная; каждая изощряется перед другой в уловках, приманках и приворотах.

Светлана поднялась на третий этаж. В кабинете биологии писали контрольную, в кабинете физики было еще тише. Светлана сначала решила, что в классе никого нет, но потом вспомнила: у Евгения Борисовича всегда так, потому что все заняты делом и всем интересно.

Урок литературы. Учительница спрашивает о круге чтения своих подопечных.

– Мы с папой вечерами читаем книги по экономике, книги о развитии инициативы, предприимчивости, о финансовой независимости, – рассказывает девочка, и Светлана узнает голос Вали Петровой. – Папа говорит, что это необходимо для будущего, для карьеры.

– А кем работает твой папа? – поинтересовалась Екатерина Матвеевна.

– Он глава нашей церкви.

«Молодцы церковнослужители, идут в ногу с современным бизнесом», – усмехнулась Светлана.

Через несколько месяцев в том же классе на уроке истории Светлана спросила, почему давно не видно Петровой.

– Петрова в Америке.

– Я же серьезно спрашиваю, – не поняла Светлана. – Болеет, что ли?

– Да нет, она в Америку уехала. Насовсем.

«Ну, – подумала Светлана, – вот и пригодятся им там прочитанные здесь книги о финансовой независимости! Не читать же ребенку русскую классику, сплошь говорящую о душе и не дающую никаких сведений по упрочению финансового положения семьи!»

Прозвенел звонок, но в учительскую пойти нельзя. Светлане предстоит всю перемену следить за порядком в многолюдном, похожем на восточный базар школьном коридоре.

– Светлана Яковлевна, Светлана Яковлевна! Здравствуйте!

– Здравствуй, Щеголев! По-моему, сорок минут назад мы уже встречались.

– Сейчас я обращаюсь к Вам в совершенно ином качестве. Идет сбор подписей. Президента школы выбираем. Должно быть у нас все по-человечески, как в нормальной стране. Школа – это тоже страна, согласны?

– Пожалуй. За кого агитируете?

– О! У нас самый стоящий кандидат. Максим Деньгов из 9 «б». Деньгов! Вы представляете, какой резонанс! Фамилия звучная. Актуальная фамилия. Сейчас все деньги зарабатывают. Или считают чужие. Или мечтают заработать свои.

– Учится Максим так себе. Истории России не знает. Президент все-таки должен прилично учиться. Да нет, я еще подумаю. Будут другие кандидатуры…

– Светлана Яковлевна, он собирается поднажать на алгебру, историю и английский…

– Вот поднажмет – тогда и поговорим. Может, Вы и наберете подходящее число голосов. Но без меня. А почему вы Игоря Васильева не выдвинули?

– У него самоотвод. Отцу помогает на станции техобслуживания. Бизнесмен. Если передумаете, Светлана Яковлевна, мы к Вам завтра подойдем. Кроме того, мы хотели предложить Вам… Э-э-э… Если надо в классе прибить что-нибудь, завинтить или починить, у нас с этим запросто, – сказал Щеголев и с надеждой посмотрел на нее.

– Пока не нужно. Спасибо.

«Да, демократические выборы полным ходом идут и на школьном уровне. Кто победит? Неформальный лидер. А что там у него в голове? Кого выберет большинство? В школе все так мило, по-детски, забавно, – подумала Светлана, – и гораздо безопаснее, чем в нашем многострадальном государстве».

После трудного школьного дня Светлану ждал нелегкий разговор с собственной дочерью.

– Мама, это правда, что от нас уходит папа? – спросила она, внимательно глядя на мать.

– Папа сказал мне… Наташа, ты не должна думать, что папа тебя не любит. У нас проблемы, только и всего.

– Понимаю. А жить мы на что будем? Мне кажется, надо тебе поговорить с папой, чтобы он остался.

– Тебя не устраивает материальная сторона дела? Я правильно тебя поняла?

– Конечно, не устраивает.

– Может быть, тогда лучше уйти из дома мне? Проблем меньше.

– Что ты, мама! Я считаю, мы должны жить все вместе!

– Ты этого не говорила, но навела меня на замечательную мысль. Правда, твой папа приведет в дом свою любовницу. Ты согласишься с ней жить? Твой отец больше не любит меня, – сказала Светлана, заплакала и вышла из комнаты.

Пономарев не сволочь, чтобы поступить с ней так. «Боже мой, боже мой, как же быть? Посоветоваться с Гошей? Нет, совестно звонить Гоше», – решила Светлана и поехала к Алле.

– Алла! Что мне делать?

– Пусть идет! Скатертью дорога! А дочери заткни рот! Не вправе она вообще в ваши дела совать свой нос. Я бы ей всыпала, как следует! Прости, мне полы надо идти драить. Работа. Нельзя халявить. У них строго. Выгонят – где я еще найду такую?

Алла поехала мыть свои полы, Светлана – на работу к Пономареву. Будет лучше, если они объяснятся. Когда она вошла в приемную, сразу обратила внимание на секретаршу. Ниночка бросила на Светлану презрительный взгляд.

– Как о Вас доложить? – с любопытством спросила Светлану Ниночка.

– Скажите, что пришла Светлана Пономарева, – сдержанно и несколько надменно ответила Светлана.

Секретарша посмотрела на Светлану, словно увидела пару уцененных туфель кустарного производства, и пошла докладывать. У Александра Николаевича сидел Борис. Увидев Светлану, Борис приветливо поздоровался и поспешил выйти.

Пономарев широко раскрытыми глазами и поднявшимися бровями выразил удивление: жена никогда не бывала в его офисе. Но вежливо предложил ей сесть.

– Саша, я пришла сюда, потому что мне не хотелось объяснений при дочери. Наташа уже знает, что ты собираешься жить отдельно. Ее волнуют, кажется, только ее карманные деньги.

– Вы не должны беспокоиться. В материальном плане все останется по-прежнему. Я не собираюсь ущемлять ваши с Натальей права. Ты передай ей.

– Тебе надо самому поговорить с дочерью. Признаюсь, она огорчила меня деловой постановкой вопроса. Как будто ты ей нужен только как источник финансов. Почему она такая? Мы ее не так воспитывали?

– Я не думаю, что Наташка совсем черствый ребенок.

– И еще я хотела просить тебя… Раз ты уходишь, пожалуйста, сделай это быстрее. Не тяни!

– В ближайшие дни уеду, – низким хриплым голосом ответил Пономарев и посмотрел в окно, чтобы не глядеть в глаза жене.

Если бы его спросили, куда он уедет, он бы не нашелся, что сказать. Пономарев закурил. Ниночка зашла спросить, не принести ли кофе. Пономарев сквозь зубы отказался. «Срочно сниму квартиру», – подумал он.

Ему предложили жилье сравнительно недалеко от офиса, на Загородном. Надо было заплатить за три месяца вперед и оплатить услуги агентства. Деньги у него были. Пономарев поехал посмотреть. Через два дня перевез свои вещи на новое место.

Дусси поскуливала, вопросительно глядя на хозяина своими умными карими глазами, каких не бывает у женщин. «Зачем мы здесь?» – словно спрашивала она, слегка наморщив лоб. Пономарев не хотел признаваться себе, что и ему, как Дусси, неуютно в чужой квартире. Конечно, в любой момент он мог позвонить Ниночке, и она примчалась бы, но Пономареву сейчас нужен был Гоша, его дружба, его задушевное слово.

Гоши дома не оказалось. Александр Николаевич походил из угла в угол, выкурил одну за другой две сигареты подряд и позвонил Ниночке.

– Сашенька, ты? Хочешь меня видеть? Соскучился? Приедешь? Или я к тебе?

Ниночка примчалась через час. Александр Николаевич обнял ее за талию и увлек на диван.

– Мог бы поселиться у меня.

– Я не хотел у тебя, – несколько насмешливо и высокомерно сказал ей Пономарев, не выпуская девушку из своих объятий.

– Почему? – спросила Нина.

– Зачем тебя обременять? – уклончиво ответил Пономарев. – Мой бумажник вполне позволяет подобную причуду. Кроме того, это не помешает мне бывать у тебя, – сказал он Ниночке уже нежнее и ласково провел пальцами по ее голой шелковистой шейке: ссориться ему не хотелось.

– Напрасно ты снял эту квартиру. Сколько денег зря переводишь! – опять сказала она, жадно целуя его в губы. – Меня сегодня один парень хотел закадрить! – похвасталась Ниночка.

– Что же не закадрил? – надменно спросил Пономарев.

– Саш, я же тебя люблю.

Ниночка снова поцеловала его сначала в губы, потом она расстегнула его рубашку и стала целовать грудь. Ее ласки волновали, но раздражение Александра Николаевича не проходило.

– Зачем рассказываешь мне глупости?

– Чтобы ты меня ценил.

– Ты же не картина Веласкеса, чтобы тебя ценить!

– Хочешь поссориться? – с обидой спросила Ниночка и перестала его ласкать.

– Просто мне не нравится этот разговор.

Ниночка пошла в ванную. «Саша не понимает или делает вид, что не понимает? Необходимо, чтобы он осознал мою роль в своей жизни, – думала Ниночка в ванной, глядя на свое хорошенькое лицо в зеркале. – Мало искала. Надо было походить по выставкам, по ночным клубам и найти кого-нибудь перспективнее. Какого-нибудь владельца автозаправочных станций, банкира или лучше – нефтяного магната. Нет, не так это просто. И не вышло у меня с банкиром. И не банкир он был, а так – мелкая сошка. С Сашей я трачу столько времени.… И потихоньку старею…» – подумала Ниночка, но улыбнулась себе в зеркале, потому что она все-таки не старела, разделась и включила душ.

Оставшись один, Пономарев задумался. Ниночка-вторая привлекала его в постели, но ее речи слишком часто вызывали в нем волну негодования. Александр Николаевич побродил по чужой квартире, где чувствовал себя, как в гостинице, потом опять набрал номер Гоши. Пономарев сказал ему о своем переезде. Гоша молчал.

– Чего молчишь?

– Ты, Саша, сам всю свою жизнь сломал. Тебя Светлана любила! Надо было этим дорожить.

– Я, может, вообще не любил никогда. Вышла замуж девчонкой, оба не соображали ничего. Расстались. Немного раньше следовало, но что поделать? Надеюсь, вся эта история не отразится на нашей дружбе?

– Саша, ну что ты говоришь! Я люблю тебя! Ты мой брат.

Пономарев чуть не заплакал, когда услышал эти слова. Он и сам мог бы произнести их, если бы… если бы мог.

Александр Николаевич хотел позвонить маме, но Ниночка уже вернулась из ванной, а при ней Пономарев не вел никаких разговоров с близкими: в таком совмещении ему виделось предательство. Обнаженная, завернутая в большое синее с белым полотенце Ниночка была прекрасна. Пономареву спешно захотелось обнять ее. Он притянул ее к себе, полотенце упало, оголив персиковую нежность Ниночкиного тела. Она застонала от его ласк и закрыла глаза.

Драка

Катя перешла в новую школу, находившуюся неподалеку от дома. Отдать Катю сюда посоветовала Поспеловым Светлана Пономарева.

Классная, Серафима Сергеевна, вела ОБЖ. Катя никогда не держала ОБЖ за предмет, но, как выяснилось, в этой школе к ОБЖ относились наравне с математикой и русским.

– Садись пока сюда, – Серафима показала ей последнюю парту в первом ряду.

Катя оказалась «на камчатке» в одиночестве. Пока она чувствовала себя неуютно. Похвастаться знаниями могла только по английскому: мама несколько лет нанимала ей учительницу. Все остальное было запущено.

– Эй ты, новенькая! – окликнул ее парень с соседней «камчатки». – Иди сюда, я хочу с тобой познакомиться.

«Ничего, привыкнут и отстанут», – подумала Катька. На переменке к ней подошла улыбчивая русоволосая девочка с короткой стрижкой:

– Давай знакомиться, Катя. Меня зовут Юля. Ты не обращай внимания на наших идиотов, – сказала она, смешно картавя. – Они не могут не поиздеваться. Если хочешь, садись за мою парту.

Юля оказалась ужасной болтушкой: Катя получила из-за нее сразу несколько замечаний. «Вряд ли в новой школе следует с этого начинать, но отсаживаться неудобно. Я здесь чужая, а Юля – единственный человек, который отнесся ко мне с симпатией», – подумала Катя.

В новой школе парты лучше, чем в старой. И стены в классах наполовину стеклянные: из коридора, если встать на цыпочки, можно увидеть, что происходит. На математике Катьке было трудно. Учительница объясняла все в ускоренном темпе, в расчете, что ее понимают с полуслова. На химии и физике чувствовала себя не намного лучше.

– Может, тебе позаниматься дополнительно? – спросил отец.

С одноклассниками пока сближения не произошло. На перемене Катя стояла с Юлей, другие девчонки перемещались горстками. Мальчишки так и норовили задеть и обозвать. Катя старалась не смотреть в их сторону, иногда огрызалась в ответ. Развязные девицы все время пытались ее толкнуть на перемене. Катька спросила у Юли, кто они, из какого класса. Юля ответила:

– Это две вороны из девятого «а». Так дерутся! Особенно грудастая.

Эти же девчонки попробовали на нее «наехать» еще, она высыпала на них словарь оскорбительных прозвищ, припасенный заранее. Девицы переглянулись, хмыкнули.

– Ты с ними лучше не связывайся, – порекомендовала Юлька. – Девки сволочные, чуть что – руки распускают.

Девчонки из 9 «а» по-прежнему не давали Кате прохода, обзывались, толкались, ставили подножки. На большой перемене та, что покрепче, однажды сказала:

– Если не трусиха, приходи на стрелку сегодня. Позади школы – возле мусорных баков. После уроков.

Дело было в присутствии сразу нескольких свидетелей. Катьке не хотелось, чтобы думали, будто она струсила, и она сказала:

– Только один на один. Поняла?

Собралась довольно большая толпа. Всем хотелось посмотреть: подерутся или нет? В среде зевак у Кати не было ни одного сочувствующего, кроме Юли, лица. Толпа любопытствующих становилась все больше. Юля пыталась уговорить Катю:

– Может, попробуем отвалить, а?

Но «отваливать» было уже поздно. Грудастая размахнулась, и Катька почувствовала сильный удар по лицу. Она тоже ударила. Старшеклассница дралась жестоко, как пацан. Катька упала, а грудастая стала жестоко, без остановки бить ее ногами: в живот, по ногам и по лицу. Юля, увидев это, попыталась выскочить из круга, чтобы позвать на помощь, но ее не выпустили.

– Ребята, надо их разнять. Смотрите, Катя вся в крови!

Шедшие с работы люди заметили свору подростков. Почуяв скандал, ребята быстренько разошлись. Никто не хотел быть замешанным в историю. Грудастая, увидев отсутствие зрителей, ушла последней в сопровождении двух «верных» подруг.

– Катя, ты можешь сама встать? – спросила Юля.

Катя лежала в пыли и плакала от боли и унижения.

– Я сейчас в школу сбегаю. Ты подожди, не плачь, я мигом! – сказала Юля, оставив Катю на попечение двух проходивших мимо женщин, и побежала в школу, к медсестре. Диана Даниловна вызвала скорую. Катю увезли в больницу.

«Девочка живет без матери, с отцом, который не успевает с ней как следует поговорить, с его женой, занятой собственными делами! Как могла я не заметить, что в школе у Катьки сложности, не помогла ей? В каком она состоянии? Раз домой не отпустили, значит, ей очень плохо», – думала Василиса по дороге в больницу. С дрожью в ногах она вошла в палату. Катя выглядела ужасно. Плакала, хотя ей уже сделали успокаивающий укол. Василиса ласково погладила ее по руке.

– Катя, сейчас папа приедет. Ты, главное, не плачь.

Пришел Борис, Василиса оставила их наедине. Ей было так жаль опухшую от слез и побоев девочку. Когда Василиса училась в школе, девчонки не дрались так жестоко. Бывали конфликты и ссоры, но до драки ни разу не дошло.

Борис вышел в коридор и сказал:

– Иди домой, я еще побуду у нее. И поговорю с врачом.

В больнице Катя провела несколько дней. Не хотелось видеть никого из школы. Приходила грудастая вместе со своим отцом – прощения просить. Для того чтобы Борис не подавал на них в суд. Борис написал заявление в милицию. Его уговаривали забрать заявление, сулили деньги – он был неумолим. Еще неделю после больницы Катька просидела дома. Она уже хорошо себя чувствовала, но ей было противно идти туда, где столько народу видело ее унижение.

Они обсуждали переход в другую школу.

Катю навестила Юля, говорила, что многие из класса спрашивают о ее здоровье, ждут, когда она поправится. Приходила Светлана Пономарева.

– Я сама виновата, тетя Света, – сказала ей Катька, – я не должна была соглашаться на стрелку. Пусть бы считали трусихой. А я согласилась.

– Светлана, я в ужасе от всего случившегося, – сказал Борис. – Куда же мы придем, если девочки забывают о том, что все человеческое, милосердное, доброе должно исходить от них? И как бороться жестокостью? Не кулаками же!

– Ну что ты, Боря, у нас вообще больше хороших детей, просто Кате не повезло. И еще: она зря пыталась бороться своими силами. Достаточно было сказать кому-то из старших… до драки бы не дошло. Если бы я знала, что происходит…

В школе устроили громкий педсовет. На него вызывали не только саму зачинщицу драки, но и всех тех, кто смотрел на происходящее и их родителей. «Неизвестно, кто виноват больше, – рассуждала Светлана. – Те, кто смотрели, или та, что била. В принципе, они соучастники. Странная у нас система образования. Не можем научить детей относиться друг к другу по-человечески. Надо бы ввести предмет, на котором дети поняли бы, что люди не должны относиться друг к другу, как звери, что лежачего не бьют, что девочкам вообще драться не следует».

Грудастую поставили на учет в милиции. История с Катей в школе скоро забылась. Тех, кого собирались исключить, не исключили, но Кате в школе стало полегче. Мальчишки уважали ее за мужество, ее перестали дергать на переменах, а на уроках она сама старалась не отвлекаться. У нее появились новые подруги, и на Катином лице впервые за много дней Василиса и Борис увидели робкую улыбку. В трудные дни Катя подружилась с Василисой, их отношения стали доверительнее и сердечнее. Катька рассказывала жене отца школьные новости. Борис приходил поздно, и Катька с Василисой много времени проводили вместе.