Читать книгу "Игра воображения. Роман"

В руках Курочкина

Пономарев всегда знал: нельзя заводить романов на работе. И вот чем это закончилось! Он, честный, порядочный, правильный, законопослушный, попал в неприятнейшую историю! Не зря Нина ему угрожала. Может, покончила с собой? Но трупа нет, отпечатки Пономарева всюду в ее квартире, и на ноже его отпечатки. «Кто поверит, что я не убивал? Дело ведет Тамарин муж, как его? Курочкин. Смешная фамилия, – думал Пономарев, машинально помешивая сахар. – Какой-то медлительный, нескладный. Наверняка, в школе плохо учился. Теперь вот в люди выбился, жену хорошую завел. Тамара до сих пор, возможно, любит меня… Что об этом вспоминать! Сейчас главное – не сесть в тюрьму! Дурак! Налоговую теперь все равно пришлют, и это цветочки! Какую змею я пригрел! Стерва! Господи, в голове не укладывается! Эта тронутая покончила с собой, а мне расхлебывать! И я никому ничего не докажу!»

– Саша, ты звонил Петру Кирилловичу? – услышал Пономарев голос матери. – Я просила его вести твое дело! Петр Кириллович – очень опытный адвокат! Сашенька, как я волнуюсь за тебя, – и Татьяна Павловна зарыдала в трубку.

«Светлана с Наташкой ни о чем не знают, а может, Гоша все уже сказал им, – думал Пономарев. – Ну, да что ж, не скроешь. Надо держать себя в руках. Не арестовали пока. А если ее найдут? Вытащат из Невы? Поймут ли, что я ни при чем? Это счастье, что Курочкин ведет дело. Напрасно я его недооцениваю. Тамара скажет мужу, что я не убийца».

У Пономарева срывались две важные встречи с потенциальными заказчиками, работать, как раньше, он был не в состоянии. У него появилась мания преследования. Ему все время казалось, что за ним тайком кто-то наблюдает, а может, так оно и было?

Позвонила Светлана:

– Саша, мы с Наташей не верим в твою причастность. Все должно разъясниться. Все будет хорошо, у тебя все наладится!

«Меня уже нет, я раздавлен, обречен», – думал Пономарев. Он не мог говорить со Светланой. Распрощался после вежливого набора первых фраз. Прошли томительные две недели. Пришли представители налоговой инспекции. Одна комиссия сменяла другую. Не обнаружили ничего существенного, кроме неточностей в документации, за которые пришлось заплатить довольно большой штраф. Курочкин недоумевал: «Если в бумагах почти все в порядке, каков же мотив?»

Пономареву пришлось несколько раз выезжать в морг и осматривать неопознанные тела. От трупного запаха он едва не потерял сознание. Ниночки среди страшных, опухших, смердящих тел не было. Александр Николаевич начал уже жалеть ее. Он представлял, что Ниночку убили. Он спал с ней, ласкал ее, а теперь ездит на опознание! Пономарев много курил, потерял аппетит и исхудал так, что на него было страшно смотреть. Ежедневно ему звонил Гоша, а иногда приезжал, если мог.

«Я все равно не в состоянии исполнять свои обязанности. Только мешаю всем. Руководитель отдела подозревается в убийстве. Возьму отпуск», – рассуждал Александр Николаевич, содрогаясь при мысли остаться одному. Борис воспринял известие об отпуске спокойно, но Пономарева не поддержал.

– Саша, – сказал он, – уехать ты не можешь. Вместо того чтобы поправлять здоровье, напьешься, как свинья, будешь лежать и жалеть себя.

В глазах Пономарева стояли непролившиеся слезы. Он заходил по кабинету. Машинально поправлял какие-то бумаги.

– Тебе надо быть среди нас. Только в этом спасение. Юридически это важно, еще неизвестно, кому на руку исчезновение Нины. Люди, которые подставили тебя, возможно, метят прибрать компанию к рукам. Думал ли ты о том, что они, вероятно, следят за тобой.

– Я все-таки не могу понять, что произошло. Надо что-то делать, и я не знаю что. Эксперты определили: группа крови на ноже совпадает с группой крови в медицинской карточке Нины. Ты понимаешь, что это значит?

Пономарев решил сам поговорить с Курочкиным. Он объяснит ему, он скажет… Что объяснит? Что скажет? Нет Нины, нет доказательств его невиновности.

– Вы говорили с ее подругой? – спросил Пономарев Курочкина.

– В интересах следствия не имею права разглашать информацию, – ответил Курочкин.

– Мне кажется, подружка Нины, Полина, что-то знает!

– Кто эта Полина?

– Работает фотомоделью. Время от времени снимается для одного модного питерского журнала. Познакомились с Ниной, когда обе проходили фотопробы.

– Что еще Нина рассказывала о себе?

– У нее было трудное детство. Отчим, кажется. Сказала, что с матерью никогда не было взаимопонимания. Мать с отчимом любили выпить. Нина ушла из дома, как только у нее появилась возможность.

– Александр Николаевич, скажите, Нина вам когда-нибудь изменяла? Вы ее видели с кем-то из старых знакомых?

– Если изменяла, я об этом не знал. Мы виделись довольно часто. Но я не знаю. Не могу сказать Вам ничего конкретного.

Пономареву страшно не хотелось говорить «до свидания»: «до свидания» говорят, когда человека действительно хотят повидать. Курочкина он видеть не хотел. Нет, он не желал Курочкину никакого зла, только мечтал, чтобы весь этот ужас остался позади.

«Так вот как должен я расплачиваться за свое легкомыслие! Да, за все приходится платить. Но я не предполагал, какой ценой! – думал Пономарев, втягивая голову в плечи и закрывая глаза. – Ах, если бы можно было проснуться в той, старой жизни, когда ничего еще не произошло!»

Часть шестая

На даче

Несмотря на то что у Саши Пономарева по-прежнему ничего не прояснилось с пропавшей любовницей, на выходные Гоша все-таки поехал на дачу к родителям Леры. Тесть, постоянно зимами живший за городом, отправился в Питер, к супруге.

Гоше хотелось одиночества. Нет, Лера никогда не мешает Гоше, она понимает: его безделье не такое уж безделье, это тоже работа, когда он сидит за инструментом, за письменным столом и думает или записывает музыку. Но ему всегда неловко: Лерочка носит такие тяжелые сумки и вообще у нее столько хозяйственных хлопот!

Гоша начал напевать мелодию, не дававшую ему покоя с самого утра. Подумывал об оркестровке. В оркестре он даст солирующую флейту, чтобы она пела о странностях любви, а отвечать ей станут нервные, чувствительные скрипки.

Гоша ненадолго отвлекся: у него замерзли ноги. Надо было топить печь. Когда огонь горел, а дрова в печи приятно потрескивали, Гоша вновь углубился в работу. Он слышал весь оркестр. Вот вступили валторны, отозвались важные, несколько угрюмые задумчивые фаготы. Пламенно запели трубы, а вдалеке послышалось еле слышное пение арфы, точно голос откуда-то из мира Серебристости, где не говорят, а шелестят, звенят и колдуют. Рука немного устала от письма, но Гоша уже не обращал на это никакого внимания…

Через пару часов он вышел во двор. Было довольно холодно и ветрено, как часто в феврале. Повсюду лежал снег. На дороге он застыл грязными полосами, зато вдали, где не было машин, было красиво, как на картине. Гоша представил себе театральную сцену, а на сцене… (таким он напишет финал?) ‒‒ заснеженный пейзаж. Горящее окно. За окном – одинокий, тоскующий Друг. Он играет на скрипке. И в партии оркестра, у струнных, появляются две темы. Одна – пронзительная, трогательная тема любви Странника и Героини. Другая тема одинокого Скрипача. Они не сходятся, не сливаются – разговаривают друг с другом, спорят, а после борьбы и смятения слагаются в новую протяжную, пленительную тему, которую ведут первые скрипки…

Тесть попросил сходить в магазин за покупками. Гоша шел довольно медленно по скользкому шоссе, так как на тротуаре лежали горы снега. Боялся упасть, не торопился и с удовольствием вдыхал холодный февральский воздух.

– Вам чего? – спросила миловидная русоволосая девушка в грязном белом халате с челкой, свисающей довольно низко на лоб.

Гоша назвал необходимые продукты. Девушка кивнула, и выложила на прилавок все необходимое. Она не догадалась положить хлеб в пакет. Гоша ждал. Девушка схватила пакет, быстрее с ним справиться, послюнявила край и засунула в него хлеб.

– Девушка, я просил хлеб в пакете, но не в послюнявленном, – спокойно, но твердо сказал Гоша, отличавшийся брезгливостью, за которую над ним посмеивалась Лера.

– Мужчина, Вы чё?

– Дайте мне хлеб в непослюнявленном пакете.

Девушка презрительно сплюнула, достала следующий пакет, с трудом запихала туда новый хлеб и, с ненавистью глядя на Гошу, кинула на прилавок.

Когда Гоша попытался поставить в рюкзак пакетик с песком, он обнаружил, что из пакетика довольно широкой струйкой течет сахар. Гоше вспомнились строчки Мандельштама:

 
У вечности ворует всякий,
А вечность – как морской песок.
 

Гоша сложил в рюкзак остальные продукты и направился к выходу. Уже вышел из магазина, как вдруг вспомнил, что забыл купить яйца.

Когда продавщица, доедавшая бутерброд, увидела Гошу, она решила: он пришел вернуть свой неполный пакет песка.

– Мужчина, – жуя, сказала девушка, не дав Гоше открыть рот. – Песок я Вам новый не дам. Я сейчас заведующую позову. И вообще, у нас магазин, а не обменный пункт.

– Яйца купить забыл.

– Три рубля пакет, – уточнила девушка. – Сколько будете брать?

– Два десятка, – сказал Гоша.

Он взял пакет и пошел домой. Он бесхозяйственный, зато у него абсолютный слух, и он слышит любую отдельно взятую ноту каждым инструментом оркестра. А еще мелодии родятся в его голове так же легко, как продавщица слюнявит пакетики.

Гоша вновь сел за старенькое фортепиано. Периодически он что-то наигрывал, потом подскакивал к столу, потом вновь возвращался к инструменту. Когда стемнело, Гоша затосковал. В такие минуты ему надо было к людям, куда-нибудь туда, где тепло, все сидят за столом, и в неторопливой беседе проходит семейный вечер; где можно поговорить о музыке, о поэзии, о детях, о жизни. Тоска не проходила, поговорить было не с кем, и Гоша вспомнил про радио. Он услыхал сначала шипение, побродил по ненужным ему шумам, отдаленно напоминавшим музыкальные звуки, а потом нашел Бетховена. Гоша обрадовался, но его радость оказалась короткой. Запись скоро кончилась.

Засыпал он в тревоге. Это была беспричинная тревога человека, который привык ночевать в одном и том же месте и теперь вдруг оказался вырванным из привычной среды. Гоша ворочался с боку на бок, ему мешали звуки, доносившиеся со двора. Наконец, он все-таки уснул и увидел во сне огромный собор. Гоша подумал: так должен выглядеть главный собор Парижа. Потом увидел почему-то девушку-продавщицу, которая подмигивала ему. Гоша не понял, где была девушка, только почувствовал, как несется с огромной скоростью на автомобиле, и кто-то пытается его догнать; Гоша уходит от погони, несется вперед и вперед, и когда, кажется, должен разбиться, легко спасается, оказавшись не в машине, а в лодке, спокойно скользящей между кувшинок, как летом на пруду, рядом с дачей. Наяву машину он не водил, на веслах сидел раз, когда возил Веньку с Лерой в парк. Теперь во сне он не удивился, как ловко работает веслами. Затем Гоша увидел театр.

«Мне снилась моя премьера», – решил Гоша утром.

– Может, это у меня наследственное? – спросил Веня отца, когда тот вернулся с дачи.

– Что наследственное? – не понял отец.

– Неразделенная любовь. Как у тебя к тете Свете.

– Глупости. Это не передается по наследству, – сказал отец. – Кроме того, первая любовь – прививка против равнодушия. Переболеешь – и останется в душе отметина, напоминающая о том, что любовь это и есть жизнь, а жизнь – любовь. Может, будешь любить твою Таню всю жизнь, но убиваться по этому поводу не стоит. Лучше жить с любовью, чем без любви. Как Петрарка, как Данте, как Бетховен.

– Ты на маме женился по любви?

– Мы с мамой очень любили друг друга.

– Папа, как ты понял, что полюбил тетю Свету?

– Понял и все. Но маму я тоже любил. Просто это разная любовь. Как если, например, одну и ту же тему провести в мажоре и в миноре, в другой тональности.

«Может, я когда-нибудь полюблю кого-то еще. И обязательно в мажоре. И тогда я приду к Тане и скажу: „Смотри, какая у меня жена!“ Таня посмотрит на меня грустными глазами и скажет: „Веня, я жалею, что не оценила твоей любви“», – думал Веня перед сном, и ему хотелось представить лицо своей воображаемой жены, очень привлекательное, прелестное лицо и восхитительную фигуру, но он сразу видел Танину улыбку и сияние, которым были окружены ее дивные шелковые волосы. Однажды он погладил Таню по голове и удивился: наверное, такие волосы у фей.

Женская предприимчивость

Нина-вторая сидела в кресле перед зеркалом и красила свои длинные ногти. Три месяца отпускала она эту розовую красоту и сама невольно залюбовалась.

– Нинка, что теперь делать будем? – спрашивала ее Полина.

– Предлагаешь меня убить? – засмеялась Нина.

– Мы влипли в неприятную историю. Твоего Пономарева затаскают. Меня тоже. У них нет ничего. Ничего, кроме орудия убийства и твоего отсутствия. Пора тебе появляться, пока нас ни в чем не обвинили. Если узнают, что ты живешь у меня, представляешь, что будет?

– Подруга поссорилась с любовником, попросила у тебя приюта. Подруге было трудно, ты решила помочь. В чем твое преступление?

– Нет, Нин, как хочешь – я боюсь. Так нельзя. Это не игрушки. Натравили на них налоговую – и будет. Ты бы лучше сходила и получила свои денежки. Он тебе обещал.

– Это никуда не денется. Обещал – отдаст. Он человек слова.

– Он человек слова, а ты его в тюрьму…

– Он меня оскорбил! Я с ним спала, думала, женится… Ни с кем ему не изменяла!

– Ты бы лучше поискала новую работу. У меня деньги скоро кончатся. Мне маме надо отправить.

– Ты подруга или кто? – Нина по-настоящему встревожилась.

– Ты должна «ожить» и все. Волновалась очень, но вот, гражданин следователь, у меня все в порядке. Уезжала к крестной на месяц. И вернулась жива-здорова.

– Считаешь, я его достаточно помучила?

– Конечно, Нин. Вдруг решат обыскать мою квартиру? Она и не моя вовсе. Ты угла лишилась. После всей истории хозяйка тебя в своей квартире не оставит. Она ведь звонила, наверное… Все уже знает.

– Должна была приехать на две недели в Питер… Не беда. Пойду к матери. Я у нее прописана. Не выгонит.

– Ты говорила, там жить нельзя – свихнешься.

– Мало ли что! Жила же раньше.

– Мать убивается, верно, куда ты пропала.

– Моя-то? Насмешила, сейчас описаюсь. Плевала она на меня! Ей бутылка нужна, блин. Вот и вся ее любовь.

– Нин, ты давай быстрее думай, как тебе воскреснуть. Мне Мой уже два раза звонил, просил, чтобы увиделись. Я его все обещаниями кормлю. Он долго ждать не будет.

– Ладно, уйду я от тебя, сегодня же ночью уйду.

– Зачем, Нина, бегать-то? Можно по-людски расстаться с человеком. Зря ты так! Я бы на твоем месте… Давай не будем ссориться. Завтра объявишься. Пойдешь к ним туда на фирму за деньгами. Они удивятся, скажут: где была? В чем дело? А ты им: «Я свободная девушка, где хотела, там была». И к нему в кабинет. За деньгами. Он тебе их сразу отдаст, на радостях лишних вопросов не станет задавать.

– Где я, по-твоему, жила?

– Где-где? У крестной была, в Твери.

– Поинтересоваться могут.

– Что им, заняться нечем? Им преступников ловить надо. Ты телевизор смотришь? Одни бандиты кругом! Только не приплетай меня, пожалуйста, во всю эту историю.

Ниночка и сама понимала: одно дело морочить голову Пономареву, устроить цирк с похищением, потребовать от Пономарева денег. Другое – следствие. Пономарев может не дать обещанных денег. А нужно еще отдать Полине! Хорошая Полина подруга, нет у Ниночки больше никого. И начинать надо все сначала. Или плюнуть на мечту о богатом муже? Ей так хотелось жить по-другому, чем мать! И секретаршей всю жизнь не проходишь. Не дура, она могла бы учиться, но сейчас всюду конкурс и все платное, а ей с чего платить? Она уже получила в лицее одно бесплатное образование. Если бы не торопилась, Пономарев бы ее выучил в институте. Ну, ничего, он еще о ней услышит! Она встанет на ноги!

Разве она сможет жить у матери? Пономарев даст деньги – можно снять новое жилье. Надо попробовать наладить отношения с бывшей хозяйкой. Врать о похищении не стоит. Да, влипла она со своими идеями отомстить. «Хорошо, не пыльная работа отыщется, а то пропало мое лакированное розовое чудо!» – подумала Нина и с сожалением посмотрела на блестящие ногти.

В дверь позвонили.

– Полина, откройте, я знаю, Вы дома! – сказал кто-то.

– Вот и дождались, прячься! – шепнула Полина.

Нина отправилась в кладовку. Немного помешкав, Полина открыла дверь. Пришел следователь.

– Здравствуйте. Я Вас долго не задержу. Вы не пригласите меня в комнату? Нет? Здесь поговорим. У меня есть основания предполагать, что Ваша подруга и Вы водите следствие за нос. У меня есть основания думать, Вам зачем-то нужно опорочить ни в чем не повинного человека. Невозможно целый день сидеть дома в квартире в течение месяца и никак не проявлять себя. Соседи жаловались: в дневное время из Вашей квартиры раздается музыка. Вас в это время дома нет.

– Это мой парень включает.

– Нет, Нина прячется у Вас, и мне это точно известно. Если она не придет завтра на работу, мы привлечем вас обеих к уголовной ответственности. Я зашел предупредить. То, что происходит, начинает всем нам надоедать. Если Нина выйдет из своего укрытия добровольно, дело можно будет просто закрыть. Подумайте до завтра.

Ниночка ушла от Полины в четыре утра. Поднялась на чердак и ушла через крышу соседнего дома. Бродила по улицам и мерзла. Хотя уже стояла ранняя весна, морозы не отступали. Ниночке было некуда податься, и она просто заглядывала в витрины и шла дальше. Пробродила так до открытия метро. В метро Ниночка согрелась, села в один из вагонов и поехала до конечной, чтобы поспать. Некуда спешить. Надо скоротать время.

После десяти Ниночка появилась в строительной компании. Все смотрели на нее враждебно. Ниночка заявила Тамаре, что ей надо увидеться с Пономаревым. Тамара доложила.

– Я буду говорить с ней только в присутствии свидетелей, – сказал Пономарев и попросил Тамару пригласить Бориса. Александру Николаевичу не хотелось привлекать для этой неприятной процедуры новых людей.

– С чего ты взял, будто ты меня так уж интересовал? Лучше никого не оказалось. Ты вообще не в моем вкусе. Мне нравятся мужики азартные, спортивные. Я тебя, Саша, могла бы счастливым сделать, если бы ты захотел!

– Вот такой я глупый, не захотел. После всех неприятностей, которые ты доставила компании, ты еще смеешь просить денег? – сказал он надменно и снова стал самим собой – хладнокровным, сдержанным, уверенным в себе. – Тамара подготовит необходимый приказ о твоем увольнении. Поскольку у тебя нет никакого оправдательного документа и ты в течение столь долгого времени отсутствовала на работе, никаких денег ты не получишь, кроме тех, какие тебе полагаются в качестве официального выходного пособия. Ясно? Тамара, подготовь приказ, я подпишу, – сказал он.

Аудиенция была окончена. Ниночка стояла, как побитая собака. «Конечно, она порядочная мерзавка, – думала Тамара, – но теперь, когда все выяснилось и она должна уйти в никуда, ее жаль. Саша мог бы с ней помягче». А Борис подумал: «Надо знать, кого берешь в любовницы».

На работе и дома

Светлане поставили замену уроков Инги Ивановой. Она удивилась: Инга разговаривала с ней на прошлой перемене.

– Вы не будете завтра в школе? – все же на всякий случай поинтересовалась Светлана.

– Ложусь в «Союз писателей». Еду в санаторий, дорогуша. У меня обследование. Так что мы с Вами не увидимся целых две недели. На Финском заливе отличный санаторий. Не для всех, Вы понимаете. Светлана, я буду общаться с необычными больными – с творческими личностями. У них если болит что-нибудь, так в перерыве между приступами они говорят о высоком. Стихи читают перед сном или прозу. Словом, весьма любопытный контингент. Придется взять с собой мой сборник. Санаторий – такое благодатное место, стану припоминать, записывать. Родятся новые стихи, невиданные строки. Ну и здоровье нужно лелеять, особенно, когда речь идет о столь хрупком существе, как поэт…

– Сколько стоит путевка? – поинтересовалась Татьяна Степановна.

Инга Витальевна не услышала вопроса. Она вообще обладала замечательным умением – не слышать того, чего не хотела.

Светлана вспомнила, что Татьяна Степановна тоже любила говорить о том, какой любовью пользуется среди учеников и родителей, как дети берегут ее здоровье, стараются не шуметь, если она устала. Она упивалась своей популярностью.

– Вот не дай бог мне заболеть! Клянусь, дежурят у подъезда, не надо ли чего?

Учительница она была от бога, обожала свою биологию и умела передать любовь к предмету школьникам, и дети ее любили, только в рассказах Татьяны Степановны это переходило все границы, как в историях Инги про ее популярность.

– Слышали новость? Наш Иванов Женя снимается в телесериале! – сказала Ироида Ивановна, торжествуя, что может сообщить то, что никому еще неизвестно.

– Не может быть! – воскликнула Татьяна Степановна и всплеснула руками.

– Я Вам говорю! Видела его на днях. Включаю, думаю, посмотрю, как там телевизионная жизнь, и на тебе. Женька! – с гордостью добавила Ироида Ивановна. В младших классах Женя пел у нее в хоре.

«Каждому необходим глоток славы», – подумала Светлана.

Прозвенел звонок. На урок, посвященный народным ремеслам, она попросила пятиклассников принести какие-нибудь старинные изделия, домашние реликвии. Белов принес и показал ей две «старинные монеты», одна была 1949 года, другая – 1961 года, потом разжал кулак и сказал:

– Вот еще один предмет старины, – сказал он и протянул комсомольский значок.

После уроков Светлана Яковлевна вместе со всеми пошла в актовый зал: должны были поздравлять с юбилеем Евгения Борисовича. Ему исполнилось пятьдесят. После приветственного слова директора ученики Евгения Борисовича исполнили частушки и пропели ему что-то вроде хвалебной песни.

– Вся жизнь в школе, – сказала Ольга Ефремовна. Как он это выдержал? Столько лет на одном месте? – прохрипела Ироида Ивановна (от постоянного подпевания на уроках музыки ученикам всех классов у нее в очередной раз сел голос).

– Все-таки мужчине легче. У него тыл надежный. Пришел домой, а там жена, семейный уют. А нам надо этот уют творить руками, которые тетрадки проверяют, и вот выбирай – то ли тетради, то ли семейное счастье, – вмешалась в разговор Татьяна Степановна.

Евгения Борисовича ученики любили за блестящее знание предмета, за постоянное присутствие на уроке шутки, и за толщину (огромный, похожий на трехстворчатый шкаф Евгений Борисович с трудом помещался на неудобном скрипящем стуле, и детям казалось: стул когда-нибудь не выдержит и развалится). Иметь у Евгения Борисовича твердую четверку было так же почетно, как у иного учителя пятерку. Пятерки он ставил крайне редко, и его отличники неизменно брали первые места на городской олимпиаде. Экзамен по физике в вузы сдавали с легкостью. Евгений Борисович не выносил прогульщиков. Впрочем, у него их и не было: хлопот слишком много.

– Друзья! Мы собрались здесь не для того, чтобы сказать, как много мне лет, а чтобы выпить, – начал Евгений Борисович. – Друг друга мы знаем слишком давно, ни к чему объяснять очевидное. Мне хотелось бы поднять этот бокал, чтобы мы все сохраняли оптимизм и продолжали заниматься любимым делом. Посеем разумное, доброе, вечное, может быть, из этих зерен вырастет что-нибудь более интересное, чем бесцветные лица политиков, которые смотрят на нас с экранов телевизоров и со страниц газет. Я верю: через десяток лет школа будет в центре внимания не в День защиты детей или в Праздник последнего звонка, а ежедневно. Не знаю, застану ли эти благословенные времена, но если все же Бог отпустит мне этот десяток лет, я хотел бы увидеть Вас и наших будущих учеников. Признаюсь, не мыслю себя вне школы, без родных троечников и не менее дорогих отличников. Я хочу выпить сегодня, дорогие мои коллеги, за всех вас, за ваше терпение, вашу любовь, за ваши улыбки, за то, что каждый из вас ежеминутно дарит детям!

Дома Светлану ждало известие о том, что дочь Наталья собирается в ночной клуб, дома ночевать не будет, переночует у подруги. Все это сообщил Светлане Алексей. Светлана выразила недовольство. Опять Наташа проводит время неизвестно где! Они мало видятся. Обе очень заняты. Светлана считала дочь уже достаточно самостоятельной, старалась не вмешиваться, не мешать, хотя чувство тревоги ее не покидало.

– Это естественно, – говорил ей Алексей. – В тебе говорит материнский инстинкт. Что ты волнуешься? Учится она отлично.

«Алеша не может относиться к Наталье так, как я, переживать за нее, – думала Светлана. – У Алеши нет детей, и ему не испытать чувств, столь знакомых каждой матери. Мужчина, самый тонкий, понимающий поэзию, глух к элементарным вещам! И Алексей не исключение. Наташа живет своей жизнью, я не имею на нее влияния. Как это случилось? Кто в этом виноват? Теперь трудно сказать. Она очень современна. Ей все всегда требуется самого лучшего качества. Отец ей никогда ни в чем не отказывает. Новый брючный костюм и модные перчатки из натуральной кожи – пожалуйста. Новые бриллиантовые сережки – пожалуйста. Дорогой билет на концерт – к твоим услугам. Все последние достижения техники у нее в домашнем употреблении. Наташе хочется всюду поспеть. Она в курсе всех театральных новинок, завсегдатай популярных салонов и модных вечеринок. Наташа привыкла ощущать себя в центре, на виду, и это вызывает у нее желание еще большего успеха. Она жадно вбирает в себя все жизненные впечатления, все удовольствия. Учится на юридическом, занимается лучше многих, и мне не приходится краснеть за нее. Алеша говорит, Наталью хвалят педагоги: Казалось бы, такой дочерью можно гордиться. И все же я боюсь за нее».

Было уже довольно поздно, около половины первого, когда Наташа вернулась домой в нарядном вечернем платье, которого Светлана ей не покупала и на ней никогда не видела.

– Я ждала тебя вчера, – строго сказала Светлана.

Ей давно хотелось лечь, но она ходила по кухне и ждала возвращения дочери.

– Прости, была отличная компания, – просто ответила Наташа, подойдя к окну, прислонила лоб к прохладному стеклу и тихонько забарабанила по нему пальчиками. – Отмечали день рождения Оли, было так весело! Танцевали до упаду. Отсыпались до двенадцати, потом нас пригласили на один закрытый вечер в клубе. После вечера я буквально на полчаса заскочила к бабушке. Она сказала, что мне очень идет мое платье и грим.

Светлана посмотрела на дочь. И вправду настоящая красавица! Тонкая, изящная. Длинные светло-русые густые волосы естественными волнистыми прядями ложились на округлые плечи. Наташино удлиненное лицо ошеломляло тонкостью и изяществом черт. Ярко накрашенные губы лежали чуть капризной линией, готовой преобразиться в обворожительную улыбку. Голубые, как у отца, глаза смотрели вопросительно. Пожалуй, только глаза создавали ощущение, что красота Наташи немножко декоративная, без живого, трепетного огня. У Пономарева глаза меняли цвет, а у дочери они постоянно были одинаково-прекрасные, несколько прохладные, как стекло, к которому она сейчас прислонила свое милое лицо.

– Мамочка, ‒‒ сказала Наталья, обняв мать за плечи и улыбнувшись, – я очень устала, пойду к себе, прилягу. Почти не спала.

– Конечно, ответила Светлана. – Действительно, прекрасное платье, – сказала она, – погладив чуть шероховатую золотистую поверхность. – Откуда?

– Подарок, – легко сказала Наташа и расстегнула змеящуюся длинную молнию на спине.

– Алексей может появиться, – предупредила ее Светлана.

– Ах, ерунда! – легкомысленно махнула рукой Наташа.

– Наверное, очень дорогое? – Светлана вопросительно посмотрела на дочь.

– Ручная работа. Мне идет?

– Сногшибательно. Хотела бы я знать, от кого ты принимаешь подарки такого рода?

– Мамочка, у меня нет сейчас никаких сил, честное слово. Я безумно устала. Завтра мне к первой паре, и пропускать нельзя!

– Наталья, ты должна понимать, что, принимая подобные подарки, ты…

– У человека, которому я очень нравлюсь, есть свободные деньги, и он хотел доставить мне радость. Что в этом преступного, не укладывающегося в твои представления о добре и зле? Это платье создано для меня, и я в нем ослепительна. Он так и сказал: «Наташа, без тебя это платье померкнет, как жемчуг, который не знает женского тела». Достал из бумажника деньги и купил мне платье. Он крупный бизнесмен. Для него покупка такого платья – шутка. Как если бы ты, мамочка, зашла в булочную и купила пачку печенья к чаю для тети Аллы.

Светлана не находила аргументов для возражений. Они с дочерью изъяснялись на разных языках.

– Ладно, договорим в другой раз, – примиряюще сказала она. – Ты и в самом деле завтра не проснешься вовремя.

Светлана пошла к себе. Алексей уже спал. Светлана погладила его по щеке. Он поморщился, но не проснулся. Она тоже легла, но ей не спалось. «Наташа все дальше отходит от меня, – подумала Светлана, и сердце ее боязливо сжалось».