Читать книгу "Игра воображения. Роман"

Гошины нервы

Прошло несколько недель. Гоша понес свое сочинение одному крупному питерскому режиссеру и музыканту. Тот обещал посмотреть. Гоша очень волновался, нервничал, есть перестал. Лера взмолилась:

– Боже мой, Гоша, твоя язва! Каким местом ты думаешь? Горе ты мое музыкальное! Ешь сейчас же!

Теперь Гоша через силу ел сваренную Лерой безвкусную каждодневную овсянку. Кашу он устойчиво ненавидел, но ее любила его язва. После каши она переставала оскаливать на Гошу ядовитую пасть, и Бергштраух не корчился от боли.

Через пару недель Гоша решил, что пришло время позвонить режиссеру. Тот взял трубку и попросил перезвонить еще через неделю. Через неделю Гоша набрался храбрости и позвонил еще раз. На другом конце провода попросили:

Гоша отрекомендовался и пояснил, в чем причина его звонка.

– Позвоните дней через десять. Режиссер уехал в Канаду на съемки.

Гоша сообразил: надо набраться терпения. Он написал талантливую музыку, его удача в мелодиях, запоминающихся на лету. «Людям необходим новый язык, на котором композитор разговаривал бы с многомиллионной аудиторией. Мюзикл – массовое искусство. Не массовая культура, нет. Настоящий мюзикл – высокое искусство, – думал Гоша. – Классику пойдут слушать не все. То, что сочинил я, доступно людям безо всякого образования».

Внутренний голос упрекал Гошу: «Разбрасываешься, мелочишься, вместо того чтобы сочинить что-то значительное». Гоша защищал свою идею: «Моя музыка сделает многих людей лучше, – мечтал он, – Они потянутся к настоящему искусству. Может быть, когда-нибудь их вкус разовьется, и они придут на концерты классической музыки. На „трудную“ музыку пойдут несколько сотен человек. На мюзикл соберутся тысячи людей. Они что-то поймут в себе и в окружающих, станут добрее, человечнее, просветленнее, потому что моя музыка говорит о любви».

Наконец, в начале марта, Гоша позвонил режиссеру вновь.

– А-а-а, это Вы, здравствуйте, – услышал Гоша. – Да, я о Вас помню, конечно, но дела, закрутился, замотался. Позвоните еще через пару недель скажу Вам свое мнение.

Бергштраух решил ждать еще две недели, и если на этот раз его ожидания будут обмануты, тогда он станет думать, что предпринять.

Гоша позвонил режиссеру через обещанное время, и тот, наконец, сказал:

– Посмотрел я Ваше сочинение. Идея, безусловно, интересная, ее можно запустить. Но возникает вопрос: на какие деньги? Я готов поставить этот мюзикл, если Вы под него добудете денег. Нужны очень большие деньги! – проговорил режиссер и назвал сумму.

– Где же их можно добыть? – робко осведомился Гоша.

– У спонсоров, у продюсеров. Ищите человека с кошельком, – снисходительно посоветовал режиссер. – Когда найдете, приходите, будем разговаривать.

Гошино сердце упало. Он уже бог знает сколько всего навоображал за это время. Он видел себя получающим международную премию «Гремми». Вот он стоит в оригинальной золотистой бабочке, украшающей его артистическую шею, с цветами и наградой на хорошо освещенной сцене вместе с торжественной Лерой в прозрачном розовом шифоне и с Венькой в черном смокинге. На них направлены сразу несколько прожекторов, слепящих глаза. Оркестр исполняет музыку из его мюзикла. Лера с любовью смотрит на Гошу.

И вот теперь Гошу вернули из этого замечательного, украшенного иллюминацией и розами зала в скудную бесцветную реальность. Где Гоша возьмет человека с кошельком? Гоша вспомнил количество нулей в требуемой для постановки сумме и вздохнул. Домой вернулся в подавленном настроении.

Лера сообщила: из Тель-Авива звонил брат Гоши, Леня. Он послал им двести долларов.

– Зачем? – безо всяких эмоций поинтересовался Гоша.

– Как это зачем? – удивилась Лера. – У Вени был день рождения. Кроме того, они знают, как мы живем. Гоша, солнце мое, как мы живем?! Что ты зарабатываешь в твоей музыкальной школе? И что платят мне, Гоша, на моей почте? И ты спрашиваешь, почему они прислали денег?!

– Как дела на земле Обетованной?

– Лёня говорит, что у них все хорошо, мама и папа здоровы. Жена и дети тоже. Только Инна никак не может сдать свой экзамен.

– Пора уже отказаться от этой затеи. Она его три или четыре раза пробовала сдать. Что из того?

– Они так хотели. Зато живут, как люди. И еще тебе прислали.

– Если они едят, пьют и спят – это еще не значит, что живут, как люди, – горько произнес Гоша.

Он был убежденный неуезженец. Вся семья его уговаривала, но Гоша заартачился – и ни в какую. Его брат Леня работает сторожем, имея степень кандидата технических наук. Не смог никуда больше устроиться. Что делать? Надо как-то жить. Мама с папой на пенсии, Инна уборщицей. На жизнь им хватает, они не жалуются. И дети совсем в Израиле освоились. Лопочут на иврите. По-русски говорят с акцентом, тянут слова, как будто нерусские, как будто не из России, а местные.

Гоша не стал говорить Лере о своих финансовых трудностях. Она не верит, что на Гошиной музыке можно что-то заработать. Нет, она очень хорошая, но слишком думает обо всем материальном… Вот теперь и сам Гоша стал похожим на Леру.

«Денег больше всего у банкиров, – уверил отца Веня. – Надо идти к банкирам». Гоша собрал свои бумаги, где изложил содержание своего сочинения. Взял с собой запись с фрагментами мюзикла в собственном исполнении. Он только не знал, какой банк выбрать. То название ему не нравилось как недостаточно внушительное, то звучало оно солидно, но неблагозвучно. Кроме того, важно было правильно выбрать день. Гоша верил астрологическим прогнозам, как буряты бурятскому шаману. Лера, ни во что не верящая, кроме прогноза погоды, который ее постоянно обманывал, а она все равно упорно его включала, говоря всем в доме: «Тише! Погоду передают!» – постоянно над мужем посмеивалась за его внимание к положению звезд на небе. Гоша был уверен: астропрогнозы сбываются, особенно у него, потому что он родился в середине месяца. Если Гоша читал в прогнозе, что в такой-то день он мог лишиться денег, ни за что не брал с собой больше сотни. Если астролог предостерегал Гошу от ссоры с близкими, так уж случалось, Гоша не мог в этот день не поскандалить с Веней или с Лерой. Когда звезды советовали избавиться от старого хлама, Гоша старался выкинуть хотя бы пачку газет, несмотря на то что был страстно привязан к старым вещам; и Лера доблестно боролась с Гошей во все остальные дни, не обозначенные в гороскопе, когда ей хотелось, чтобы он освободился от стародавних туфель, заношенной до дыр рубашки или свитера.

Гоша внимательно изучил свой гороскоп на предстоящую неделю и прочел: 16-го не стесняйтесь поделиться с окружающими своими достижениями. Конечно, надо было идти в банк 16-го и делиться, раз такой необыкновенный, отмеченный, судьбоносный день.

Гоша пришел в банк и объяснил цель своего визита. Аккуратный розовощекий мальчик лет двадцати пяти в строгом сером костюмчике с иголочки и в белоснежной рубашечке с галстучком любезно предложил Гоше сесть, потом погрузился в принесенный Гошей текст, потом пошел куда-то. Затем он вернулся к Гоше и сказал:

– Мы рассмотрим Вашу идею. Вам сообщат о нашем решении.

После визита к банкиру Гоша отправился в музыкалку. Олечка, преподавательница фортепиано, обещала Гоше подбросить чей-то адрес: девочке купили новый инструмент, надо было настроить. Учащиеся школы всегда обращались к Гоше, но, к сожалению, их родители норовили сэкономить, поэтому звали Гошу только при крайней необходимости, когда западала какая-то клавиша или вместо одного звука при нажатии клавиши слышалось сразу два. Гоша в каждом доме объяснял, что инструмент требует ежедневного внимания и заботы, но это мало действовало: у родителей Гошиных учеников, как и у Гоши, не всегда оставались свободные деньги.

– Георгий Маркович, у Вас урок должен был начаться полчаса назад! Вас дети ждут!

– У меня сегодня такой день! Я… э-э-э-э, не совсем здоров.

Гоша бегом вбежал на третий этаж, шагая через две ступеньки. У него был урок в шестом классе. Горстка ребят сидела на диванчике.

– Георгий Маркович, а Данилов с Воропаевой ушли. И Белова тоже.

– Простите меня, дети, я опоздал, входите в класс.

– А диктант писать будем?

– Будем.

– А петь сольфеджио? – спросил беловолосый веснушчатый Петров, у которого ломался голос, и он этим замечательно пользовался и все время вежливо объяснял, что ему нельзя напрягать связки. Кроме проблем со связками, у мальчика явно отсутствовал слух, во всяком случае, диктанты он писал только на двойки. Петров не играл, а мучил скрипку, впрочем, он делал это крайне редко, сознавая, что гораздо гуманнее по отношению к окружающим не издавать на ней никаких звуков. Его переводили из класса в класс: отец Петрова, известный в городе врач-уролог, оперировал директора музыкальной школы. У того была мочекаменная болезнь. Петров тоже собирался стать врачом, как отец, а на музыку ходил, чтобы порадовать маму-домохозяйку.

Дети расселись по местам. Гоша заиграл тему диктанта. Когда Георгий Маркович был ребенком, его определили сначала на скрипку, так как на фортепианном отделении то ли не было свободных мест, то ли эти места заняли какие-то другие, более музыкальные дети.

– У Вашего мальчика поразительный слух. Ему просто необходимо играть на скрипке, – сказали Гошиной маме, покрасневшей от гордости за сына и от обиды, что его не взяли на фортепиано.

Гошина мама не собиралась сдаваться под натиском обстоятельств. Гошу все-таки определили в музыкальную школу в соседнем районе. Это была утомительная затея, приходилось тащиться через весь город. Одного ребенка отпускать было опасно, и Гошу направляли на занятия в сопровождении деда Исаака. Дед сидел и терпеливо ждал Гошу положенные для занятий часы, а потом через весь город вез внука обратно.

Гошина учительница все время писала ему в дневнике: пьесу играть крепкими пальцами, и Гоша никак не мог понять, что же это значит – «играть крепкими пальцами»? А если у него некрепкие? Как они станут крепкими? Еще он не понимал, что такое музыкальный диктант и как записывать те ноты, которые играет учительница.

По выходным маленького Гошу иногда оставляли у деда с бабкой. Дед покупал внуку шоколадные соевые батончики и выдавал по одному. Гоша с наслаждением сначала долго мял батончик в руке, делая из него узенькую сладкую палочку, а потом медленно съедал. Одного батончика Гоше было мало, но дед больше одного съедать не позволял. Гоша робел, когда дед показывал ему кулак и говорил: «Нюхай». Кулак пах как-то предупреждающе, и на всякий случай Гоша старался слушаться. Вообще-то дед Исаак только притворялся сердитым. В войну дед работал на швейной фабрике начальником закройного цеха. Фабрика, шившая обмундирование для фронта, была с Украины эвакуирована на восток и построена с первого кирпича дедом и другими, такими же, как он, эвакуированными. Бабушка Роза тоже работала на фабрике. Она рассказывала Гоше, как им трудно приходилось в те годы, как они ели жмых и затирку из муки. Жили дед, бабушка, их сын и дедушкина сестра в крошечной девятиметровой комнате старой мусульманской мечети. Когда война закончилась, уехали обратно на Украину, в Днепропетровск. В Ленинград дед с бабкой приехали вслед за Гошиным отцом, который здесь получил образование и женился.

– Дети, сдавайте диктанты, – потребовал Гоша.

Дети не сдвинулись. Как обычно, последние минуты самые важные!

Дедушкина сестра и Гошина няня была похожа на цыганку, потому что у нее были черные волосы кольцами: цыганки нередко принимали ее за свою и даже заговаривали с ней на непонятном языке. На молодой фотографии в профиль она напоминала Гоше юного Пушкина. Няня гениально варила фаршированную рыбу с нежным желе, которую маленький Гоша любил есть с хрустящим соленым огурцом с пупырышками. На дно кастрюли няня клала луковую шелуху, поэтому и рыба, и кусочки картофеля становились необыкновенно аппетитными, оранжевато-коричневатыми или золотистыми. Гошина мама научила и Леру готовить рыбу, но все равно у няни выходило иначе. В старости няня почти ничего не видела, передвигалась на ощупь, зато отлично помнила прошлое и рассказывала Гоше, что в молодости у нее была любовь. Его звали Леонид. Он ушел от няни, потому что им было негде жить. Она очень долго его любила. Потом началась война, и больше они никогда не виделись. Еще няня рассказывала про своего папу и Гошиного прадеда, еврейского портного Иосифа, у которого до революции было на Украине, в Смеле, свое ателье. Няня ходила в самых красивых платьях в городе, которые шил для нее папа. А зимой – в норковой шубе с настоящими звериными лапками на подоле. Во время Второй мировой войны в Смеле его убили фашисты. Все знакомые объясняли ему: «Надо уезжать, Иосиф, тебя убьют!» А он не верил. Он помнил, как шил для немцев в Первую мировую войну. «Я никуда не поеду, – говорил он. – Тогда не убили – сейчас не убьют».

– Дети, сдавайте диктанты, – опять сказал Гоша. – Будем петь номера по сольфеджио, – сказал Гоша. В голове у него в этот момент вертелась тема его мюзикла – любимая тема. Он сел к инструменту и заиграл.

Дети застыли у раскрытой двери.

– Георгий Маркович, сыграйте еще, – попросили они, когда Гоша умолк.

– В другой раз, – пообещал Гоша, – а сейчас по домам.

Дома Гоша посмотрел на Леру благодарным взглядом. Она принимает Гошу со всеми его недостатками. Конечно, Гоша не мог бы рассказать ей о своих музыкальных замыслах… Они любят разную музыку и разные книги. Лера обожает женские любовные романы и современные детективы, читает их один за другим в метро, добираясь на работу, и дома, до двух часов ночи, когда не может оторваться и ей хочется узнать имя убийцы. Гоша с юности любил Мандельштама, его гениальную, зрячую прозу, которая заражала Гошу неистребимым жизнелюбием и умением видеть сквозь бытовую несуразицу обыденщины поэтичные картины. В одной, знакомой с детства фразе Мандельштама: «‒ Туда нельзя – там форточка» – было все Гошино еврейское детство, беспокойная забота любящих взрослых, пресекающих свободный порыв ребенка в страхе за его жизнь. Гошу пленяли мандельштамовские метафоры, особенно относящиеся к музыке, к игре оркестра, в котором Гоша неизменно ощущал некое подобие природного, лесного мира.

Лера окончила музыкальную школу и могла сыграть первую сонату Бетховена, пару мазурок и ноктюрнов Шопена, а настоящего понимания, музыкального вкуса у нее не было. Гоша все равно считал, что Лера слишком хороша для него. «Она замечательная хозяйка, – думал он, – со мной носится, как с ребенком!»

Около десяти вечера неожиданно позвонил банковский служащий и сказал:

– Георгий Маркович, мы профинансируем Ваш проект.

Гоша был потрясен. Его мечта сбудется! Никогда он не был так счастлив, как в этот вечер! Все станет возможным благодаря великолепным людям из волшебного банка, выразительное название которого Гоша полюбил сразу.

«Да, – удовлетворенно решил Гоша, – значит, я правильно выбрал день».

Георгий Бергштраух приблизился к осуществлению заветной цели.

Часть седьмая

Запутанная ситуация

Василиса убедила себя, что ее смерть – единственный выход в запутанной ситуации, в которой оказались она, Борис и Саша. Борис разлюбил ее, она ему мешает, и для всех будет лучше, если ее не станет. Маша, сама того не подозревая, подала Василисе идею самоустранения, рассказав, как в их больницу привезли женщину после суицида. Больную, отравившуюся большой дозой снотворного, не смогли спасти.

– Не понимаю, – говорила сияющая здоровьем Машка. – Как можно не только сделать это, но даже – подумать о самоубийстве?

Василиса подошла к окну и посмотрела вниз. «Не жить, не чувствовать – удел завидный…”. Шестой этаж. Конечно, разобьюсь насмерть», – подумала она и высунулась из окна. На нее повеяло прохладным весенним воздухом. Внизу никого. Когда она упадет, наверное, не сразу заметят. В какие-то доли секунды ей стало страшно: она инстинктивно схватилась руками за оконную раму и отпрянула. Сердце бешено колотилось где-то в животе. А вдруг она не умрет, станет калекой, и Борису всю жизнь придется ухаживать за ней? Василиса приготовила флакон снотворного, стакан воды, прибрала в квартире, включила стиральную машину и вымыла посуду. Не хотелось оставлять беспорядка. Потом бросила взгляд на компьютер. Вспомнила, что не успела закончить начатую статью, которая должна выйти через три дня. Какая чепуха эта сиюминутная статья перед лицом Вечности.

«Надо написать письма: маме, Борису, Кате, Косте, Машке», – решила она. Рука нервически дрожала, буквы выходили уродливые. Она хотела написать каждому в отдельности, но потом поняла: на это уйдет слишком много времени, и написала: «Борис, мама, Костя, Маша, Катя, живите счастливо. Простите меня! Постарайтесь понять. Люблю вас. Василиса». Письмо оставила на столе. Взяла снотворное, высыпала все таблетки в кулак. «Ну вот, кажется, и все», – сказала себе она.

Послышался пронзительный звонок в дверь.

«Кого принесло в такую трагическую минуту? – оскорбленно подумала Василиса. – Открывать не стану», – и все-таки на мгновение отложила ядовито посвечивавшие таблетки, и прислушалась.

В дверь опять позвонили, застучали и закричали:

– Откройте сейчас же! Откройте сию же минуту! Сволочи!

За пределами квартиры раскручивалась бытовая драма: Василиса залила квартиру снизу.

– Бум! Бум! Бум! – рассерженные соседи энергично колотили по двери руками и ногами.

Василиса вбежала в ванную. Вода дошла до дверного порожка и живо побежала дальше, как будто издеваясь над испуганными жильцами. Василиса схватила ведро, кружку и стала собирать воду.

– Что я наделала! Какой ужас!

Почему-то ей вдруг расхотелось умирать, и она стала страшно хохотать, просто не могла остановиться. Целая стиральная машина воды! Плюс двойное споласкивание!

– Какая растяпа! – возгласила Василиса и опять захохотала так, что ослабели руки, выжимавшие тряпку.

– Мы этого так не оставим! – орали раздраженные соседи за дверью. – Мы составим акт, мы подадим на вас в суд! Вы нам заплатите за наш розовый кафель!

Василиса не обижалась. Она была им даже благодарна: эти милые скандалисты ей жизнь спасли.

Когда вся вода с полу была собрана, потная, мокрая и обессиленная, Василиса влезла под душ. Она наслаждалась приятными теплыми струями и долго мокла, выжидая, когда ей надоест этот теплый водопад. Потом легла, накрылась пледом и крепко уснула. Проснулась оттого, что Борис настойчиво теребил ее за плечо. Когда он понял, что она просто спала, с облегчением вздохнул и перестал ее трясти.

– Васька, позвал он ее, как мама. – Что с тобой?

Он держал в руках ее письмо.

– Хотела отравиться. Но перед смертью залила соседей снизу, они прибежали ругаться, и я раздумала.

Василиса грустно улыбнулась.

От огорчения лоб Бориса собрался в гармошку. Ей казалось, она слышала, как учащенно от страха за нее бьется его сердце.

– Мы начнем жить, как раньше. То есть не совсем, как раньше, по-новому, – пообещал Борис. – И все встанет на свои места. Это я виноват! Но теперь все будет по-другому.

– А как же Саша? – спросила Василиса.

– Она сможет и без меня.

– Я не смогу без тебя, Боря, ты мне нужен, – сказала Василиса и неожиданно для себя робко прижалась к мужу. Борис обнял ее. Она уткнулась носом ему в плечо.

Машка вскоре вышла замуж, как женщина, которая целый день истратила на хождение по магазинам, и, ничего не купив, от отчаяния и усталости схватила первое попавшееся, не потому, чтобы оно было лучше остального или очень нравилось ей, а потому, что она устала искать нужное и было обидно уйти без покупки.

Машкин жених придерживался тех взглядов, что наш человек – это русский человек. К представителем других национальностей относился высокомерно-снисходительно, хотя кто-то из общих знакомых сказал Василисе по секрету, что у жениха по линии матери есть татарская прикровь. Жених оказался меркантилен, любил порассуждать, что почем. Машкино доброе сердце досталось человеку-копилке.

– Он у меня домовитый, – наивно хвастала Машка. – Все время думает, как сэкономить.

А Василиса подумала: «Как хорошо, что Борис расстался с Сашей. Я люблю его».

Борис перестал целыми днями пропадать на работе, приходил раньше Василисы, вникал в ее журналистские проблемы и помог, через своего приятеля, организовать одно любопытное интервью. Василисе доверили в газете отдельную рубрику.

Банкротство

Александр Николаевич Пономарев понял, что ему придется уходить с работы. Их внезапно ставшую банкротом компанию в сентябре 2002 года взял в оборот крупный делец и стал наводить новые порядки. На место начальника отдела архитектуры претендовал кто-то из родственников или приятелей хозяина.

– Ты, главное, не дергайся, все образуется, – утешал его Гоша. – Уверен, ты найдешь что-нибудь подходящее.

– Понимаешь, не хочу опять быть зависимым.

– Думаешь открыть свое дело?

– Нет, это пока нереально. Пойду в фирму Медведева.

С Ромой Медведевым Пономарев когда-то учился на одном курсе. Александр Николаевич учился отлично – Медведев ходил в отстающих, зато теперь сумел сделать карьеру и деньги. Пономареву с его самолюбием нелегко было идти под начало бывшего однокашника.

Свои сбережения Александр Николаевич истратил на покупку квартиры, на ремонт, на новый большой витраж. Квартира в центре города обошлась довольно дорого. Пономарев полагал, что легко заработает новые деньги, но обстоятельства изменились.

«Саша, – говорил Гоша Лере, – любит работать сам, но не умеет создать условия, чтобы работали другие». Если бы Пономарев это услышал, он бы смертельно обиделся. Александр Николаевич не доверял людям, думал, что его окружают олухи и посредственности, и вез воз дел сам.

«Медведев… Неохота идти к нему! Хотя… он будет рад. Неплохой парень, – думал Пономарев. – Что ж, что я талантливей! У Ромы четырехэтажный загородный дом на заливе с теплым полом, с швейцарской системой очистки воздуха и воды. Да нет, это не зависть».

Медведев пообещал Пономареву приличные условия. Знал, с кем говорит. Пономарев слегка посмеивался над ним в студенчестве, а жизнь все расставила по местам.

Когда Пономарев договорился о переходе на новую работу, он серьезно заболел. Болезнь подкралась внезапно. А тут еще нервотрепка, стресс. Александр Николаевич схватил воспаление легких. Валялся дома с высокой температурой, кашлял, глушил таблетки. Рядом скулила верная Дусси. Приезжала мама, наладила необходимое лечение и временно забрала Дусси к себе. Александр Николаевич выздоравливал медленно, у него не было интереса к жизни, к собственной персоне, вообще ни к чему.

Приехала навестить отца Наташка. Пролепетала что-то о своих университетских успехах и улетела на кухню. Сготовила какое-то подобие еды, присела рядом с отцом, чтобы его покормить, нахмурила лобик, с состраданием поглядела на Александра Николаевича, и в ее прекрасных, небесной голубизны, так похожих на него глазах Пономарев с удовольствием прочел, как Наташа любит его и огорчена его болезнью. Вскоре она упорхнула. Конечно, у нее студенческая жизнь, свои интересы. С какой стати станет она сидеть у постели больного отца? Да не так уж он болен. «Если у человека болит сердце, к нему возникает уважение, хотя это такой же орган, как и все остальные. Принято считать, что болезнью сердца страдают только люди глубоко порядочные. Подумаешь, пневмония!» – подумал Пономарев, с трудом повернулся на бок и тяжело вздохнул.

Заехали Бергштраухи. Они с Гошей почти не поговорили: при Лере Пономареву не хотелось, а попросить ее выйти было неудобно. Лера накормила Александра Николаевича бульоном из парной баранины, утверждая, что именно такой бульон помогает при пневмонии. Александр Николаевич питался в основном всухомятку, бульоном из кубика или пакетным супом. Лерин бульон произвел по-настоящему целебное действие. Пономареву и в самом деле стало лучше, у него появились силы и улучшилось настроение.

Пока Александр Николаевич болел, он о многом успел передумать. Вспоминал Нину-первую и Нину-вторую, свой брак со Светланой, его жизнь разладилась по всем пунктам, а как вернуть ее в нужное русло, Александр Николаевич не знал. Особенно обидно болеть, сознавая, что ты никому не нужен, что тебя некому пожалеть и приласкать… Но вот он начал поправляться, и ему захотелось выйти из дому, к людям, несмотря на то что он был еще слаб и сильно потел при ходьбе. Наконец, витамины, свежий воздух и любовь к жизни сделали свое дело: Пономарев выздоровел, позвонил Медведеву и сказал, что готов приступить к работе.

На новом месте Пономарева встретили с любопытством. Особенно женщины, которых в любом коллективе больше, чем мужчин. Пономарев ни с кем в короткие отношения не входил. Постепенно Александр Николаевич стал привыкать к новой работе. Медведев был им доволен. Сотрудникам Пономарев казался «сухарем»; они не знали, что он никого не впустит в свой мир, а своих здесь быть не могло. Конечно, они работали вместе, но Пономарев не желал откровенничать с этими людьми. Ему хотелось увидеться с Гошей, но тот был целиком поглощен постановкой мюзикла, постоянно участвовал в репетициях. Пономарев вспомнил, как потрясла Гошу октябрьская трагедия «Норд-Оста», захват заложников, гибель людей в Москве, на Дубровке. Георгий был подавлен, размышлял: «Не бросить ли задуманное? Публика, напуганная захватом концертного зала террористами, гибелью людей во время штурма здания, не станет ходить на спектакли в Петербурге». И Гоша решил, что его спектакль будет выражением солидарности с погибшими, его памятником людям, которых привлекла в тот московский концертный зал музыка.

Александр Николаевич отправился к маме. Татьяна Павловна по случаю приезда «мальчика» завела пельмени. Пономарев их очень любил и мог есть с любой начинкой: с капустой, с рыбой, с творогом. Оказавшись у мамы, Пономарев почувствовал себя уютно, как в детстве. С несвойственной ему нежностью он обнял мать и по-ребячьи положил голову ей на плечо.

– Сашенька, как ты? Здоров? – спросила она сына и ласково погладила его по голове. Он с умилением вспомнил этот ее милый жест.

– Все отлично. Не волнуйся. То есть все будет отлично. На работе меня ценят. Я потихоньку привыкаю к новому месту.

– Ты не можешь жить один. Все эти женщины на один день…

– Мама, я просил тебя…

– И все-таки! Сашенька, подумай о будущем!