Читать книгу "Игра воображения. Роман"

Замечательные дети

В среду учительница литературы, Ольга Ефремовна, обнаружила пропажу кошелька и шестисот рублей, очень огорчилась и второй день не могла забыть о своей беде.

– У меня вчера давление высокое было, – рассказывала Ольга Ефремовна коллегам, когда Светлана вошла в учительскую. – Чувствую себя скверно, перед глазами темно. Как бы не упасть, думаю, дойти до кабинета, а кошелек по рассеянности оставила на столе в столовой.

Педагоги выразили сочувствие. На Ольгу Ефремовну было тяжело смотреть, такое огорченное было у нее лицо.

– Представляете, мне Вова Прохоров подарил несколько декоративных рыбок. Я пустила их в аквариум и теперь страдаю, – проговорила Татьяна Степановна.

– Что, погибли? – участливо спросила ее физрук Ольга Вячеславовна.

– Нет, Вовкины рыбки сожрали всех моих рыбок. Такой кошмар! Неприятно смотреть на мой аквариум. Вот, думаю, кому бы его подарить? – Татьяна Степановна оглянулась и посмотрела вокруг, отыскивая необходимую жертву. – Может Вам, Елена Алексеевна?

– Предложите кому-нибудь другому, Татьяна Степановна.

– Елена Алексеевна месяц назад разошлась с мужем, – зашептала Ирина Григорьевна Татьяне Степановне. – Он у Елены Алексеевны маленького роста и всегда носит обувь на каблуке, чтобы выглядеть повыше. У Елены Алексеевны были проблемы со зрением, она начала принимать какие-то витамины и неожиданно выросла на два сантиметра! Так что мужу до нее, как до Эйфелевой башни. Но дело не в этом… Я отвлеклась. Ее муж постоянно приносил домой какую-то живность, змей, ящериц и пауков. Однажды заходит Елена Алексеевна в ванную, а там четыре ужа плавают, над водой головы задирают, кажется, вот-вот выпрыгнут. Елена Алексеевна к-а-ак закричит! Знала, что дома змеи живут, но при ней муж их ни разу не выпускал из посылочного ящика с дырочками для воздуха. Сердечные капли пошли в ход, хотя она всегда была здорова, как лошадь: каждый день бегала трусцой 15 километров!

– Или я, или эти гады! – поставила условие Елена Алексеевна. – Найди себе юную натуралистку, чтобы она вас всех кормила!

– Откуда вы знаете?

– Так мы ее соседи! Однажды к нам прибежал хомячок от соседей сверху, от Елены Алексеевны. Мы смертельно испугались, что в доме завелись крысы, и позвонили в приемную губернатора Петербурга. Там пообещали разобраться, но не успели: таких домов с крысами в Петербурге полным-полно! Муж говорит Елене Алексеевне (у нас слышимость такая: каждое слово, как в наушники):

«То есть как это „уходи“? Это моя квартира». Она теперь мечтает отыскать нового мужа, чтобы никаких животных в доме. А мы на всякий случай две мышеловки поставили…

В учительскую вошла Вера Петровна и, с гордостью обведя взглядом присутствующих, сказала:

– Какие у нас все-таки замечательные дети! Мы все ругаем их за отметки, за неаккуратное ведение дневника, пропуски уроков, но не знаем по-настоящему, каких милосердных детей мы вырастили! – с пафосом произнесла Вера Петровна и поправила очки на переносице. – Я вчера умилилась, когда услышала трогательный рассказ моей соседки, пенсионерки Антонины Сергеевны. Вышла она на лавочке возле дома посидеть, свежим воздухом подышать. Подходят к ней две девочки лет десяти—одиннадцати и говорят:

– Бабушка, Вы, наверное, очень старенькая?

– Совсем уже старенькая, – отвечает Антонина Сергеевна. Ноги очень болят. Вот села на скамеечке посидеть.

– Бабушка, а Вы войну пережили? Вы блокадница?

– Нет, деточки, не блокадница, я в войну в другом городе жила, в эвакуации, маленькая была.

– Ну, это все равно, – решила та, что повыше. – Вы войну пережили, – с уверенностью в голосе сказала она. И уже торжественно: Бабушка, мы решили поздравить Вас с днем снятия блокады! – и протягивает Антонине Сергеевне торт.

– Спасибо, у меня все есть, не нужно, – растерялась Антонина Сергеевна.‒ Где же Вы, деточки, деньги-то взяли?

– Мы копили. Долго-долго копили, специально к этому дню, чтобы поздравить кого-нибудь совсем старенького.

Антонина Сергеевна растрогалась, но торт не берет: дети, может быть, сами недоедали школьные завтраки, экономили несколько месяцев, пили несладкий чай без ватрушек и без пирожков, чтобы ее, старуху, порадовать! Антонина Сергеевна прячет в глазах набегающую слезу, говорит им смущенно:

– Какие вы замечательные девочки! Пойдите домой, позовите ваших близких и выпейте чаю с тортом, чтобы никогда больше никто не голодал и чтобы не было войны.

Потом она даже расплакалась, так ей эти девочки понравились.

– Это я классный час провела про блокаду! – с гордостью скромно сообщила Эльвира Владимировна, библиотекарь.

– Значит, вы смогли вызвать в них патриотическое чувство! – включилась в разговор Виктория Борисовна.

– Слушали, затаив дыхание!

– Нам надо гордиться нашими учениками! Это мы воспитали их такими! – заключила Вера Петровна и сердечно посмотрела на всех присутствовавших. Эти симпатичные, милые, воспитанные девочки – ученицы 5 класса Оля Филиппова и Вера Андреева.

Ольга Ефремовна вдруг задумчиво посмотрела на Веру Петровну и сказала:

– Я вспомнила! Вспомнила! Оставила свой кошелек, когда в столовой обедали пятиклассники. Значит, они украли мой кошелек и решили поделиться находкой со старушкой!

– Какой кошелек? Какая столовая? Не понимаю, – в замешательстве сказала Вера Петровна.

– Как Вы догадались?! – удивилась Ироида Ивановна на следующей перемене, когда догадка Ольги Ефремовны подтвердилась.

– Как только Вера Петровна рассказала в пятом классе историю про то, какие у нас замечательные дети, Оля и Вера тут же радостно сообщили, что это они и есть. Остальное выяснилось через пятнадцать минут.

– С патриотизмом дело обстоит неплохо. Нам бы теперь ударить по правовому воспитанию, товарищи! Кстати, не мешало бы принять вышесказанное к сведению и провести беседу с учащимися. Давайте скоординируем наши действия! И организуем линейку. Не забудьте записать беседу в классный журнал. Я обязательно проверю! – бодро заключила Виктория Борисовна, администратор. Виктория Борисовна не могла сказать, например: «Извините, я задержалась, потому что опоздала». Она непременно говорила в таком случае: «Извините, у меня произошла накладка». Виктория Борисовна, вероятно, хотела сказать, что, поскольку события ею не контролируются, следовательно, ее отсутствие нельзя назвать опозданием. Если Виктория Борисовна составляла план совещания или открытого семинара, сочиненное ею непременно надо было переводить на человеческий язык, без канцелярской словоштампии.

– Минуточку внимания! – вмешалась вошедшая в учительскую Аглая Андреевна. – В соседней школе две недели назад произошло возгорание в связи с неисправной электропроводкой. Надо срочно подписать приказ по исполнению правил техники безопасности. Ну и соблюдать, разумеется.

– Когда нам крышу починят? Слышали, в одной из школ крыша обвалилась.

– Да что вы так волнуетесь? Есть обвалится, в первую очередь рухнет на меня, – сказал Иван Матвеевич, который стоял у зеркала. – Я в самой опасной зоне работаю.

– Перестаньте, Иван Матвеевич, – обиделась его словам Татьяна Степановна. – Вы не видели, какой в моем кабинете упал кусок штукатурки. Хорошо, у доски никого не было. Чудом никто не пострадал.

Переключила на другую тему Ироида Ивановна:

– У меня необычный предмет, мы с детьми поем, говорим об искусстве, а это не каждому дано.

Потом замолчала и добавила:

– А Скрипкин «двойку» получил. Совсем ничего не мог спеть, тетради у него не было. А без тетради, сами понимаете…

– Надо же, с такой фамилией и двойка?! – удивилась Вера Петровна и посмотрела поверх очков.

– При чем тут фамилия, когда все дело в отсутствии элементарного слуха! – раздраженно ответила Ироида Ивановна. – Да еще плюется из трубочки каждый урок, портреты композиторов исплеванные висят.

– Бедные композиторы!

– Им уже все равно! Бедная я! – ответила Ироида Ивановна. – А я не Репин и не Рембрандт, я всего лишь учитель музыки!

– Передайте Вашему Копейкину, что я ему за четверть положительной отметки не поставлю ни за что! – угрожала Алёна Викторовна Евгению Борисовичу. – Он в химии совсем не разбирается. Целыми уроками пасьянс раскладывает, мерзавец!

– Я отказываюсь заниматься в грязном кабинете. Ваши дети вчера не убрали после себя класс! И на последней парте написали непристойное слово! – кричала Татьяна Степановна Евгению Борисовичу.

– Кстати, знаете, почему Герасим утопил Муму? – вдруг спросил Иван Матвеевич, желая обратить на себя внимание. – «Герасим утопил Муму, потому что все любил доводить до конца. Сказал, что утопит – и утопил», – закончил Иван Матвеевич и грубо, громко захохотал.

– Вам бы все анекдоты рассказывать, Иван Матвеевич. Мы о нешуточных вещах говорим! – одернула его Татьяна Степановна.

– От серьезности и помереть недолго, Татьяна Степановна! Все болезни имеют нервную природу. Даже насморк. Великий Наполеон мог схватить его на нервной почве. Сдрейфил, вот у него нос и потек… Однажды Петька пришел к Василию Иванычу и говорит…

– Да ну Вас к лешему! – махнула рукой Татьяна Степановна.

– Коллеги, пожалуйста, тише! – попросила Вера Петровна. – Обратите внимание на тщательное выявление прогульщиков. Необходимо ежедневно делать записи в специальном журнале. И в классном журнале, разумеется.

– До каких пор будут пропускать уроки учащиеся 11 класса?! – возмутилась Елена Алексеевна.

– Коллеги, здесь невозможно находиться! У нас шуму больше, чем в заводском цехе! – простонала Вера Петровна; она в состоянии была перекричать педагогов.

– Шуму больше, а зарплата мно-о-ого меньше! – съязвил Иван Матвеевич.

– Я вообще уходить собралась. Как найду хорошее место, так и уйду, раз им английский не предмет! – сообщила англичанка.

Часть пятая

Медальон

В последнюю свою студенческую весну Василиса много занималась: рассказывали, как некоторые хорошие студенты сыпались прямо на госе. Ее подруга, Зоя Колесникова, приезжала к Василисе; они вместе читали лекции в тетрадках, и на столе уродливо громоздились здания из толстых учебных томов.

Перед экзаменом Василиса вдруг встретила Арзумова. Всякий раз при встрече Василиса чувствовала учащенное биение сердца и изо всех сил заклинала себя не подавать вида, что рада. Сегодня она сдержанно поздоровалась и хотела пройти мимо.

– Не трусьте. Вы же прекрасно готовы! Что потом? Желаю успехов! – сказал Арзумов, развернулся и пошел прочь.

Он думал, она пойдет в аспирантуру, похоронит себя в библиотечной пыли, будет, как он, часами рыться в старом рукописном хламе… Но это же не всем подходит. Научные поиски – и никакой своей жизни: чужие строчки, чужая любовь, чужой восторг, чужая боль – во имя единственной радости – открытия… Это увлекательно, наверное, но не для нее. «Хочу ребенка родить, – подумала вдруг Василиса. – Маленькое трепетное создание будет требовать любви, забот. Поговорю об этом с Борисом». Василиса отлично помнила, как она сама огорчилась, что у мамы родится еще один ребенок. Как страдала тогда! И Катя станет страдать. Любимица отца! Да и захочет ли всех этих непривычных забот Борис?

После сданного экзамена Василиса вместе с Зоей и другими выпускниками отправилась отмечать свободу. От радости и шампанского кружилась голова.

– В галерее «Арт-каскад» на днях устроили частный показ изделий известного ювелира, сестру пригласили, она взяла меня с собой. Я видела там твоего мужа, – вдруг сказала Зоя. – С ним женщина была. Странно. Я обратила на нее внимание, потому что у нее был необыкновенной красоты медальон на шее. А твой Борис разговаривал с ней, и я решила, это какая-то твоя знакомая или родственница? По центру – буква «А», буква «А», выложенная камешками, уж я не знаю, какими…

– Это александриты. Они меняют цвет.

Значит, он и Саша… Почему она не поняла этого раньше? Они с Сашей давно не виделись. Несколько дней назад подумала: «Было бы отлично увидеть Сашу, побродить с ней где-нибудь, посоветоваться по поводу работы, поговорить, как раньше». Но времени не было, и она все откладывала свой звонок.

– Боря, почему ты не сказал, что видел Зою?

– Мне кажется, ты сама общаешься с ней каждый день… Я не придал этому никакого значения.

– Ты был один?

Борис ответил не сразу. Он не ожидал, что Зоя вспомнит его, ведь они встретились только раз; конечно, он мог подумать о том, что Зоя узнает его и расскажет об этой случайной встрече Василисе. Но Зоя не знакома с Сашей, она не сможет объяснить, с кем видела его, и можно будет сослаться на то, что рядом была просто знакомая, из тех, кто посещает подобные вечера.

– У тебя давно с Сашей? – вдруг спросила Василиса.

Ему стало понятно: глупо отрицать очевидное. Но как она догадалась? Он замолчал. Потом походил по комнате.

– Мы с Сашей случайно увиделись, я предложил ее подвести, и все началось. Я не хотел тебя обманывать. Ты тогда уехала. Саша… Она… вообще она особенная, странная. Прости, что я тебе это говорю! Я знаю, ты умница и поймешь. Я долго не решался перейти с тобой черту в наших отношениях, помнишь? Видимо, внутренне чего-то ждал. Может быть, я ждал Сашу? Ты тоже любишь ее…

Лицо Василисы выражало гнев и боль.

– Я ее ненавижу, и тебя тоже.

Они замолчали. Потом Василиса спросила:

– А я ребенка хотела тебе родить, – внезапно сказала Василиса, понимая неуместность своих слов.

Борис закрыл лицо руками и опустил голову. Он напоминал опозоренную статую Фемиды.

Маша закончила медицинский, ее взяли в клинику. Она еще со школьной скамьи мечтала стать хирургом. Когда Василиса рассказала об измене Бориса, глаза Машки стали по-собачьи преданными.

– Бедная, – сказала она с неподдельной жалостью. – Что же ты собираешься делать?

Василиса обнаружила: когда она начинает рассказывать Машке о своих сложностях, ее раздражает не только сама проблема, но еще и реакция на нее подруги. Со временем его любовь к Саше пройдет? Вряд ли. Если бы не Катя, Борис сегодня же ушел бы к Саше. Красивая, умная, известная… «Они подходят друг другу. А я, – думала она. – Ничего из себя не представляю. Борис больше не любит меня. А может, никогда не любил», – подумала Василиса, зарыдала, потом достала початую бутылку вина. Почувствовала, как слегка начинает пьянеть. Она вспомнила о разговоре с Машкой, влюбившейся на этот раз в женатого хирурга.

– Может, тебе уйти из больницы? Ты же изводишь себя, – советовала Василиса Машке. Нельзя оперировать без наркоза. Зачем это самоистязание?!

Машка похудела на пять килограммов и вдела резинку в болтавшуюся юбку. Радовалась: не надо следить за фигурой! Машка уже не верила, что хирург вспомнит о ней, но каждую ночь мечтала об этом. «Пока я нахожусь в состоянии иллюзии, у меня хорошее настроение, но стоит мне понять, что выдуманное – фикция…» – делилась она с подругой.

И всякий день медсестры и санитарки судачили об этом белохалатном трио (у хирурга была жена). Только один врач-старик говорил ей:

– Маша, Вы прекрасны, можете мне верить, чтоб я так жил! Вы знаете, что главное в женщине? Бунин писал о легком дыхании. Нет, главное, женщина должна знать, когда нужно помолчать. Вы всегда умеете вовремя помолчать, – говорил он.

Старик рассказывал ей массу любопытных историй из своей жизни, из врачебной практики.

– Маша, тем, что я сейчас сижу рядом с Вами, я обязан лошади. Было это в войну, на Украине, под Львовом. Одна еврейская семья не успела уехать, и семнадцатилетняя девушка-еврейка попала в плен. Немец вел ее к железнодорожной платформе, чтобы отправить в лагерь. Это увидел шедший мимо украинский парень. С первого взгляда Николай (так его звали) влюбился в мою будущую мать. Была она невероятно хороша: огромные черные глаза, длинные черные волосы до пояса, тонкий стан, высокая, пышная грудь. А фриц очень любил лошадей, не смог устоять и выменял лошадь – молодую, здоровую вороную кобылу – на девушку…

Василисе захотелось посмотреть старые фотографии, полистать дневники, и она нашла свои обветшавшие тетрадки в клеточку. Пока искала, наткнулась на запись о выступлении виолончелиста Сосновского. Прочла и решила попробовать писать для других, а не для себя. Начала с заметок и придумала себе псевдоним. Василий Сомов – так ее звали в газетной хронике. Вскоре в одной небольшой газете ей предложили место штатного сотрудника. Газетное дело? Пресса? Борис был несколько ошеломлен ее выбором. Что же он думал, только Саша умеет писать? Василисе хотелось доказать Боре свою личностную состоятельность. Отчасти в ней говорило желание превзойти Сашу. Василиса завертелась в вихре новой жизни, целиком отдавшись журналистской работе. Беготня по городу, в надежде поймать полезную информацию, не оставляла времени для уныния. Василисе это нравилось. От Бориса она скрыла, что пишет. Он думал, что жена в отделе писем сортирует корреспонденцию, и вот однажды Василиса увидела в его руках газету с собственной статьей.

– А кто этот Василий Сомов? Статья любопытная, умная. Явно Сомов знает материал и выдает его ладно.

У каждого из супругов складывалась своя жизнь, хотя они все еще существовали в одной квартире. Оба были так заняты, что у них не хватало времени для обсуждения семейных проблем.

У брата Кости все время появлялись новые подруги. Обыкновенно он сообщал сестре:

– Из Райкиного ада сбежал. Тебе звоню из клуба. Я здесь с девушкой, поэтому коротко. Лялька здорова, ждет тебя в гости.

Встреча Нового года

Саша писала книгу и много курила. Борис время от времени ругал ее, но без сигареты она не могла сосредоточиться. Он сидел на незаправленной кровати и любовался Сашей, глядя на ее каштановый затылок. Саша перестала стричься, заросла и поэтому собирала волосы в пучок. Она не была так красива, как Анна, в ней не было Василисиной непосредственности, но он видел в ней изящество и хрупкость китайской вазы; от нее веяло чем-то несовременным и трогательным, хотя Саша любила модно одеться.

Саша, почувствовав на себе его взгляд, прокрутилась на стуле и остановилась.

– Ты что? – спросила она.

– Прости, я тебя отвлек.

– Я все равно уже устала, – ответила Саша и взялась за сигареты.

– Не кури до еды.

Она отмахнулась.

– Где будешь встречать Новый год? – спросил он.

Саша пожала плечами.

– Сварю картошки, куплю селедку, выпью водки. Буду сидеть дома и работать.

– Нет, не в новогоднюю же ночь!

Она молчала. Он понял, что ничего больше не услышит. И предложил:

– Давай поужинаем. Страшно хочу есть!

Саша не умела готовить, они всегда ели на скорую руку. Василиса была гурманка – Саша удивляла Бориса неприхотливостью, хотя она любила дорогие украшения и модную одежду и не умела беречь деньги. Заработав, тут же тратила, не думая, дотянет ли до нового заработка. Борису «это в ней нравилось. В домашней обстановке Сашина любовь к красоте проявлялась весьма специфически. Она совершенно не следила за тем, в каком состоянии находятся давно потерявшие цвет полинялые полосатые, кое-где отклеенные обои, не обращала внимания на серые мосты паутины на потолке, на текущие трубы и обвалившуюся штукатурку, но любила окружить себя старинными вазочками, статуэтками, серебряными подсвечниками. В сочетании с разрушающейся неухоженной квартирой эти предметы выглядели несколько странно, словно их украдкой вынесли из музея. Борис сначала попытался вселить в этот мир хоть какое-то равновесие, но скоро понял, что Сашу тяготит его вмешательство в интерьер, к которому она привыкла.

В холодильнике обнаружились полуфабрикатные котлеты. Борис быстро сделал пюре из пакетика. Они поужинали. Борису с удовольствием глотал чем-то пахнущее сладковатое пюре. У Бориса было странное свойство: еда, в его восприятии, соотносилась с каким-то человеком и событием в его жизни. Так вареники с картошкой вызывали в памяти сцены детства, мамину настойчивую и иногда переходящую границы опеку; яичница-«болтушка» с ветчиной и зеленью напоминала о вкусах одного почти забытого институтского приятеля, с которым Борис раздружился после неприятного инцидента; Борис бывшего друга презирал, а яичницу по его рецепту продолжал любить. Горячие бутерброды любила делать Анна, и всякий такой бутерброд на столе, даже не съеденный, напоминал Борису о лучших днях их недолговечного брака. Пюре из пакетика пахло Сашиными духами и сигаретами и Сашиными романами.

Борис читал все четыре Сашиных романа, считал ее необычайно талантливой и гордился ею. Саша производила впечатление женщины, которой должно удаваться абсолютно все. Раньше Борис никогда не испытывал мук ревности: ни тогда, когда был недолго, но горячо влюблен в Анну, ни после женитьбы на Василисе, когда он случайно, из разговора жены с подругой, догадался о ее невольной влюбленности в Арзумова. Сашу Борис ревновал, хотя на работу она почти не ходила, а на тусовках бывала редко. Он считал, что она оригинальная, талантливая, необыкновенная, а он всего лишь средний инженер без особых достоинств, питающий слабость к живописи. То, что Саша самозабвенно любила его, не мешало его ревности. Борису мерещилось, что счастье скоро кончится, Саша бросит его, потому что встретит какую-нибудь яркую личность. Однажды он пошел на творческую встречу, организованную в рамках книжной ярмарки; сидел, как на иголках, искал в каждом мужчине возможного соперника. Сашу смешила его ревность.

За несколько дней до Нового года Борис ушел с работы пораньше, чтобы купить новогодние подарки. Он нашел для Саши серьги и перстень с изумрудами ручной работы. Ювелир сделал прекрасную золотую огранку. С автором Бориса познакомил художник Мохов (Борис однажды был с Сашей у этого ювелира. Она загорелась при взгляде на его вещицы, но тогда у Бориса не было денег). Он представил, как Саша станет примерять серьги, как слегка отодвинет руку с перстнем, чтобы полюбоваться гроздями камней, и улыбнулся.

Катерина вышла навстречу, и Борис поцеловал дочь. Как редко они виделись в последнее время! Борис понял, что разговор, которого он так боялся, сейчас состоится. Он не подготовился и не знал, как себя вести, занервничал и постарался его избежать.

– Ты так редко стал бывать дома. Новый год дома будешь встречать?

Услышав звук ключа в замочной скважине, Катя встала и пошла навстречу Василисе.

– Привет. Устала? Ужинать будешь? Я сготовила.

Василиса посмотрела на себя в зеркало. Какая жалкая у нее физиономия! Катя, как настоящая хозяйка, накрыла на стол. Василиса с Борисом жевали и молчали. Говорила одна Катя. Ей хотелось заглушить болтовней внутреннюю тревогу. Наконец, ужин окончился, можно было разойтись по своим углам.

Выходя из кухни, Катя выразительно посмотрела на отца.

«Вроде все, как всегда. Нет, не как всегда. За ужином Борис сообщил, что в Новый год Пономарев позвал их к себе. Будем мы и его девушка, Ниночка. Но Саша тоже приглашена. Конечно, это не совсем стандартно, а говоря по правде, не укладывается ни в какие рамки – встречать новый год с женой и любовницей одновременно, но что ж, пускай. Проверим нервы на прочность. Это интересно – оказаться с Сашей и Борисом снова в одной комнате и посмотреть, как им вдвоем. Понять, чего во мне нет и что Боря нашел в Саше», – подумала Василиса.

В последние дни старого года по маминой просьбе зашла на рынок. С удовольствием бродила вдоль прилавков, не спеша делать покупки. Ей нравился сам процесс приглядывания, торговли, людской предновогодней сутолоки, отвлекавший от тягостных раздумий о несложившейся жизни. Как хочется говорить всем приятные вещи, радоваться, заранее предвкушая диво подарка, надеяться, строить планы! Как хороша суета и толкотня в магазинах и на рынке! Сколько ароматов, неизъяснимо прекрасных вещей манят с нарядного прилавка! Помидоры, невкусные, но такие соблазнительные зимой; крупные кисти винограда, еле держащие на хрупких, подсохших ветках спелые сочные янтарные ягоды, выставленные на витрине пожилым узбеком в тюбетейке с узкими, как у китайца, глазами, с загорелым, как дыня, и плоским, как лепешка, лицом; огромные розовые яблоки; кажется, такое сорвала Ева с древа познания добра и зла. А корейские соленья! Все миниатюрное, тоненькое, яркое, острое, соленое, пахнущее чесноком и укропом, зеленью и специями…

– Покупай, красавица! – обратился к ней торговавший зеленью молодой мужчина-кавказец. Василиса всегда покупала не по товару, а «по морде». Мужчина был приветлив, назвал ее красавицей, и она, конечно, остановилась, чтобы выбрать товар.

Елку, натуральную, пышную, с толстыми лапами, Борис принес и установил 27 декабря. Он повесил на нее несколько шаров. Но Катя запротестовала: она всегда наряжала елку сама и никому не доверяла этого священнодействия. По-своему располагала игрушки, вешала их обязательно на длинные нити, в то время как Василиса привыкла с детства развешивать игрушки на коротенькие проволочки, но сразу признала Катин способ лучшим: совсем не остается голых мест и елка получается гораздо наряднее, можно регулировать длину нити и расположение игрушек. Напоследок Катя зашторила игрушки канителью. Шары оказались почти целиком скрыты серебристым мерцающим дождем.

31-го декабря выпал снег, подморозило. День прошел в обычных предпраздничных хлопотах. Василиса напряженно думала о том, как они встретятся с Сашей, как посмотрят друг на друга: «Саша войдет с лицом победительницы, – размышляла она. – Еще бы! Борис предпочел моей молодости Сашину мудрость. Как она должна торжествовать, упиваться своей победой! Нет, Саша медленно скажет: „Прости меня за все“. Я почувствую себя неловко, Саша виновато взглянет на меня, а потом опустит глаза, не в силах вынести взгляда обманутой жены».

Саша приехала к Пономареву около десяти и просто сказала:

– С наступающим! Народу всюду! Как будто до Нового года еще много времени и никто никуда не торопится! – оживляясь, добавила Саша. – Я тут захватила кое-что, пригодится, надеюсь, сказала она и протянула Пономареву какие-то свертки.

– Спасибо, вообще-то у нас все уже готово, – сказала Ниночка, весь день помогавшая Александру Николаевичу готовить закуски для застолья.

Минут через сорок пришли какие-то друзья Пономарева с шампанским, конфетами, икрой. Саша села в кресло, Нина – на диван подле Пономарева. Наконец, последние приготовления были окончены, и Ниночка пригласила всех к столу.

– Ой, а я между Сашами! – воскликнула Нина. – Надо загадать желание!

Ниночка закрыла свои глаза с накладными ресницами и задумалась.

– А в Павловске сугробы. Знаете, такие невероятные деревья, как будто сошла лавина, – отозвалась Саша.

– Я сегодня целый час не могла вылезти из постели, – проворковала Ниночка. – Снег все шел и шел… Думала, он засыплет мою кровать и всю квартиру. Потом снегопад закончился, и мне показалось, что я не смогу выйти из подъезда. А мне нужно было сходить к косметологу. Сапоги на каблуках, но …. понимаете… Я чуть не упала… Так испугалась… Саша спас меня! Подъехал очень кстати.

Василиса не могла объяснить неприязни к этой хорошенькой девушке с накладными ресницами.

– Давайте выпьем за старый год. За все хорошее, что случилось! – предложил Александр Николаевич, пытаясь сделать свой голос праздничным.

Василиса стала припоминать, что хорошего произошло у нее в этом году. Окончила университет. Нашла себе работу, да, за это можно поблагодарить прошедший год. Василиса вдруг поймала взгляд Саши, устремленный на Бориса.

– Я слышала, что этот год надо обязательно встречать в чем-нибудь ярком, желательно в зеленом. Тогда будет везти! – сказала Нина.

Все тут же подумали, что в зеленом одна Нина. Саша надела черное платье, Василиса была в сером, а Катя – в красном.

– А я слышала, что на столе должно лежать что-то серебряное, – сказала Катя.

Боря, осторожнее, сейчас брызнет! – предупредила Саша.

Василису резануло это «Боря», как ножом. Действительно, чего притворяться?

Нина вернулась с серебряным колечком.

– Возможно, надо положить его на дно бокала с шампанским. Тогда точно подействует, – предложила она.

– Господа, прошу поднять бокалы. Еще несколько секунд. Внимание! С Новым годом!

…Вот и встретили Новый год. Никакого чуда не произошло, если не считать того, что они с Сашей не сказали друг другу ни одного из тех обидных слов, которые могли слететь с языка.

Пономарев произнес тост, Василису удивило, что он умеет говорить. Она подумала: «Какой-то он слишком правильный, даже с любовницей». Она не могла точно определить, в чем же состоит эта правильность Александра Николаевича. Ее покоробила его аккуратность, когда она заметила, как он тщательно раскладывает салфетку, работает вилкой и ножом. И курицу не ест руками.

«Черт знает для чего я пришла сюда! – рассуждала про себя Саша. – Надо было лечь спать, и никому не портить настроения.

Мне представлялось, что, встретив новый год втроем, мы сможем решить, как быть дальше. Глупость какая! Фанаберия!» Она пыталась смотреть телевизор. Было совершенно неинтересно, но надо держать нужное выражение лица, играть роль. Саше страшно хотелось курить, но здесь, в чужом доме, было неудобно. Они с Пономаревым, оба заядлые курильщики, наконец, все же вышли на студеный балкон. Говорить было абсолютно не о чем. Пономарев помог ей прикурить и опустил глаза. «Застенчивый», – подумала Саша. Поеживаясь от холода, вернулись в комнату.

Василиса узнала о женитьбе Арзумова на Светлане.

– Ты разве не слышала в университете? – рассеянно сказал Борис. – Ведь Светлана вышла за твоего педагога, как его? За Арзумова.

«Вот он, еще один удар!» – подумала Василиса. Вслух же равнодушно сказала:

– Я была увлечена его лекциями…

«Как все это обидно: и Борис с Сашей, и Арзумов со Светланой… После лекций Алексей Михайлович был рассеян, все время куда-то спешил, словно опаздывал, – думала она. – Да, Борис любит Сашу. Я вижу, как он на нее смотрит. В его взгляде столько нежности… Саша старается скрыть свои чувства, понимает, что причиняет мне боль. Почему она согласилась прийти? Боялась остаться одна? Или ей тоже хотелось проверить, что она почувствует, когда все мы окажемся под одной крышей. У меня нет ненависти к ней. Как я люблю Бориса теперь, когда его любовь утрачена! Даже когда он так влюбленно, так ласково смотрит на Сашу».

Борис, как двуглавый орел, разрывался между любовью к Саше и семьей. Но Борис осознавал, что смотрит на Сашу не так, как всегда смотрел на нее, точно за ним откуда-то наблюдает глазок потайной видеокамеры, оттого Борис делался неестественным, задумывался даже над простыми своими репликами, как бы не сказать чего лишнего. Ниночка плохо играла роль счастливой хозяйки. Пономарев подошел к телефону. Ниночка прошептала на ухо Василисе:

– Его бывшая о нем забыла. Замуж вышла. У нее теперь горячий восточный мужчина. Саша так взбесился, блин, когда услышал о нем. Прямо чуть не умер от ревности. Этот новый муж, говорят, пользуется большим успехом у женщин. А чё?