Читать книгу "Игра воображения. Роман"

«Боже упаси!»

Саша увлекалась сочиненной ею жизнью, так что напрочь забывала о том, что люди, которыми она занята три-шесть часов в сутки, не существуют в реальности. Иногда Борису казалось, Саша не замечает, находится ли он в комнате, но, когда он пробовал уйти незаметно, Саша оборачивалась и спрашивала:

– Ты уже уходишь?

Она сразу бросала работу и шла в прихожую провожать Бориса. Эти проводы длились иногда полчаса: им трудно было расстаться. Они еще долго целовались в коридоре, потом она отодвигала его лицо от своего, смотрела внимательно, как будто стремилась запомнить, еще и еще целовала, внюхивалась в родной запах его тела и, наконец, почти прогоняла его из дому. Потом Саша долго стояла у двери, потому что квартира без Бориса казалась ей холодной пещерой; шла к рабочему столу и начинала стучать по клавишам, а через какое-то время уже забывала о своей тоске: ее воображением целиком завладевала книга и несуществующие люди, о которых Саша переживала, как будто была знакома с ними лично. И если у кого-то из ее персонажей не ладилось, у Саши портилось настроение, словно это ее отвергли, и она могла бросить работу от одной чужой тоски и собственной, наслоившейся на чужую, соединившуюся с выдуманной, как страницы одной книги.

Незадолго до того, как Саша и Борис расстались, Борис познакомил Сашу с Виктором Курочкиным. Саше не хватало материала для нового романа, нужно было найти нестандартную историю и занимательно ее поведать. Теперь Саша сидела за компьютером и пыталась организовать этот материал во что-нибудь художественное. Саша силилась думать о работе, но никак не могла сосредоточиться. Да, Борис любил ее, но она всегда знала: их отношениям придет конец. Любовь к Борису Саша с самого начала считала необычной для себя, редкостно счастливой. Как она заблуждалась! Это стало очевидным, когда Борис сказал (неужели прошел целый год? как Саша смогла прожить этот год без него?), что не приедет. Конечно, он просто занят на работе, утешала она себя в тот день, но интуиция подсказывала правду…

Саша взяла сигарету и закурила. Борис говорил: она слишком много курит. Нервы! Нервы! Снова не жизнь, а роман, мечта о чужом счастье, выдуманные жизни. Несколько минут борьбы, и компьютер заставил ее сконцентрировать внимание на экране. Она защелкала по клавишам.

– Кое-что произошло в эти дни. Я должен поговорить с тобой, – сказал Борис в день их прощального свидания.

Он никогда не умел притворяться. Она любила это в нем, но в тот момент ей хотелось, чтобы он солгал.

– Мне иногда кажется, ты просто не замечаешь, есть ли я в комнате. Ты задаешь вопрос и сама же на него отвечаешь. С кем же ты говоришь? Со мной или с собой? Мне кажется, все твои диалоги на самом деле монологи. Но жизнь не роман… Мы больше не будем видеться. Я знаю, ты прочно стоишь на ногах, у тебя есть работа, которая дает тебе силы, ты из женщин, которые в состоянии о себе позаботиться… Я приношу страдания жене. Ты должна меня понять… Все, что у нас было, – в моем сердце, это самое лучшее, святое воспоминание. Я никогда тебя не забуду. Ты наполнила мою жизнь прекрасным смыслом. Но… Василиса – хрупкое создание. Я причинил ей боль, и мне очень стыдно. Она едва не покончила с собой. Помогли случайность – чудо – или Провидение. Я не могу играть чужой жизнью, – сказав это, он вышел, оставив в прихожей, на полочке у зеркала, ключ от Сашиной квартиры.

Саша знала одно проверенное лекарство – такую анестезию: когда тебе больно, главное не подумать об этом, лежа в постели при пробуждении. И как можно дольше не давать себе вспоминать о своей беде. Тогда боль постепенно приглушается, и можно жить дальше. У Саши это не всегда получалось. Особенно если она видела Бориса во сне. Тогда невольно Саша начинала думать о нем, и все летело к черту. «Книгу скоро окончу, а Борис вычеркнул меня из своей жизни. И напрасно я мучаюсь, напрасно стараюсь припомнить каждое его слово. Надо забыть», – думала Саша, глядя в окно и не видя окна. Она вспомнила привлекшую ее где-то в журнале мысль одной писательницы: «Женская проза – сведение счетов с мужчинами». «Сведение счетов? Может, она права? И мой нынешний роман о Борисе, о нашем разрыве? – размышляла Саша. – Нет, мои книги – вариации на тему жизни. Иной раз я ухожу от темы так далеко, что перестаю сама помнить об истоке. Я назвала бы это попыткой преобразить пространство, построить свой „Павильон роз“. Так девочки играют с куклой в кукольном домике». Однажды, когда Саше было пять лет, ее повели в гости, и она впервые увидела кукольный домик, в котором можно было зажечь свет и задернуть шторы. Саше все детство хотелось иметь такой вот светящийся домик.

Дачный сезон еще не начался. Принесли счет за телефон: следовало оплатить его сегодня же. Саша оделась и пошла в сберкассу. Ей попадались редкие прохожие. Саша с удовольствием смотрела, как потихоньку пробуждалась природа. Ей хотелось немножко ускорить это оживание неслышным возгласом: «Давайте же, деревья, ну, скорей, скорей!», – но она знала: придется еще немного подождать, прежде чем весна по-настоящему вернется в Павловск. Весной Саше всегда казалось, что жизнь приветливее, а солнце светит по-праздничному ярко, душе уютно и тепло в предощущении лета.

Саша ускорила шаг. Подошла к нужной двери: «Сберкасса закрыта по техническим причинам». Саша отправилась на прогулку. Здесь, среди темно-зеленых строгих елей, похожих на гигантских стражников, охраняющих вход в колдовское хвойное царство, ей по-другому дышалась. Она свернула на аллею Зеленой Женщины, где было безлюдно, и пошла в сторону «Павильона роз» (вообще-то люди Саше были нужны только на расстоянии, вблизи они ей мешали: хотелось подумать и помечтать). Навстречу Саше бежала болонка. На ошейнике висел накачанный газом воздушный шарик. Хозяева шли сзади, волоча за руку девочку лет пяти с длинными косицами цвета спелой пшеницы, выглядывавшими из-под шапочки. Девочка восхищенно кричала, оглядываясь на небольшую канаву с водой:

– Смотрите, какое море! Смотрите, какое море!

Только ребенок способен увидеть в малом великое. Может быть, это и есть истинные размеры вещей? Саша подходила к Вокзальным прудам с горсткой уток. На позавчерашней прогулке Саша кинула им хлеба, но испугалась, когда стая нахальных птиц принялась настойчиво наступать на нее, требуя добавки. Белка привычно клянчила орехи. У Вокзальных прудов, на скамейке, женщина кормила рыжеволосого мальчугана лет пяти в синем берете и в красной курточке с капюшоном.

– Мама, почему утки не любят пельмени? – спросил мальчик.

Саше захотелось послушать, что ответит женщина.

– Потому что дети сами очень любят пельмени! – сообщила мать, доставая ложкой из баночки дымящуюся пельменину.

Саша хотела пойти не по основной тропинке, а напрямик, между деревьев, к Круглому озеру, хотя здесь было очень сыро. Она любила посмотреть сверху вниз на живописное озеро, спящее в камышах. Но сегодня туда нельзя: слишком мокро. Пришлось идти верхом, березовой аллеей.

Возле тускло-оранжевой Пиль-башни Саша перешла речку, несколько минут постояла на мосту, послушала рокочущую воду и оказалась на другом берегу Славянки, у Руинного каскада. Немного устав, в гору она стала подниматься медленнее. Повернула налево, сшибая на ходу мелкие камешки. По дороге к «Павильону роз» никого не встретила. Перелезла через низенькую ограду и подошла к ступенькам, ведущим в павильон. «Павильон роз» ― в этом названии Саше всегда слышалось что-то магическое. Собственно, она и полюбила именно этот маршрут за два название. Внутрь павильона не заходила. Любовалась издали. Постояла на ступеньках. Ставни были наглухо закрыты, Саша ничего не могла за ними различить. Она огляделась. Странно тихо было вокруг. Внезапно Саше стало не по себе, и она устремилась к выходу, за ограду, залюбовалась прелестным видом на Розовопавильонные пруды и пошла вперед, в сторону Павильона Росси, огибая лужи. Ноги она все-таки промочила.

– Не подскажете, как пройти к вокзалу? – окликнул Сашу неизвестно откуда появившийся мужчина с маленькими узкими темными глазами.

– Идите прямо по этой дорожке до развилки, а на развилке свернете и пойдете вниз, к реке, перейдете через мост, к башне, потом вдоль реки, нет, сыро, лучше верхом, по березовой аллее, а там наткнетесь на Вокзальные пруды, – объяснила Саша.

– Вы, хорошо знаете эти места?

– Живу неподалеку, – ответила Саша.

– Говорят, это одно из самых красивых мест во всем парке, – сказал мужчина и вопросительно посмотрел на Сашу.

– Пожалуй, – сказала Саша.

Разговор с незнакомцем затягивался. Ей хотелось, чтобы мужчина поскорей шел своей дорогой, которую она ему только что указала, но тот совсем не спешил.

– Собирался погостить у товарища, он со мной разминулся, и вот по дороге на вокзал зашел сюда, – сказал незнакомец. – Здесь довольно мокро.

– Действительно, мокро, – подтвердила Саша. – Вам надо было взять левее, идти мимо стадиона, так ближе к вокзалу. А Вы вон куда забрели! – холодно заключила Саша, и незнакомцу ничего не оставалось, как покинуть ее.

Через минут сорок Саша решила: пора и ей идти домой. В сберкассу она уже сегодня не пойдет. Ноги замерзли. Хотелось напиться горячего чаю. Саша направилась той же дорогой, которую указала незнакомцу. Она еще раз встретила своего спутника.

– Рад, что снова Вас увидел!

– Я думала, Вы давно вышли из парка, – сказала Саша и нахмурилась.

– Я заблудился, хотя Вы все мне превосходно объяснили. Вы домой? Давайте побредем вместе, я еще куда-нибудь не туда поверну, – предложил он.

Шли молча. Говорить было не о чем.

Вышли на главную аллею. Саша обрадовалась, что распростится со случайным попутчиком.

– Мне жаль с Вами расставаться, – произнес незнакомец, когда они с Сашей подошли к воротам. – Может быть, мы бы могли встретиться еще?

На ее лице застыла маска холодной вежливости.

– Простите, я Вам не представился. Давайте познакомимся. Семен Ручкин. Боюсь показаться навязчивым, но был бы счастлив, если бы Вы пригласили меня погреться. У меня ноги совершенно промокли, как у селезня.

«Слишком много для случайного знакомства, – про себя подумала Саша. А вслух почему-то сказала: «Ладно. Пойдемте. Только ненадолго. Мне надо работать».

Ноги Ручкина и в самом деле промокли так, что с носков текли темно-синие струйки. Он снял носки, и Саша увидела волосатые ноги с длинными, как у пианиста на руках, узловатыми пальцами.

– Простите, что я в таком виде, – оправдывался Ручкин, виновато поглядывая на Сашу.

Семен облачился в тапочки, в которых обычно ходил Борис.

– Проходите на кухню, – пригласила Саша, у меня найдутся мужские носки. Можете Ваши просто выбросить, если Вам не жалко.

– Нет, совсем не жалко, – сказал Ручкин и спрятал носки в карман брюк. – Вы писательница?! – изумился он, увидев на столе в комнате одну из ее книг. Я читал Ваш роман. Не узнал Вас. Там в книге фотография такая крохотная. В жизни Вы лучше…

Сели пить чай.

– Берите меду.

– Боже упаси!

– Смотрите, лужа, – удивилась она, заметив лужу рядом с Ручкиным. – Я только что все вытерла.

– Не обращайте, пожалуйста, внимания. У меня из кармана течет.

– Что у Вас в кармане? Бутылка с водой?

– Мои носки. Я все-таки не стал их выбрасывать.

– Тогда пойдите в ванную и отожмите Ваши носки, чтобы не капали.

– Я Вам там полку уронил, – сообщил он, вернувшись в кухню. В ванной. Только дотронулся до нее, и она грохнулась. Такая беда со мной.

– С Вами и в самом деле беда. Пожалуйста, ни к чему больше не прикасайтесь!

– Боже упаси! Вы только не подумайте, что я специально все порчу и создаю проблемы, – взмолился Семен. – У меня не совсем в порядке координация.

– Как чай?

– Спасибо. Я согрелся.

– Еще чашечку?

– Боже упаси, достаточно. Спасибо.

– Тогда, я думаю, Вам пора на электричку.

В эту минуту опять погас свет.

– Вот видите, – радостно сказал Ручкин, – куда же мне спешить? Мы можем поговорить, чтобы скоротать время. Я расскажу Вам мою биографию.

– Знаете ли, – с неудовольствием сказала Саша, – я пишу не только сидя за столом, но и тогда, когда обдумываю развитие сюжета. Мне надо поразмыслить.

– Я здесь в уголке сяду незаметно и не стану Вам мешать, боже упаси! Вы просто забудете о моем существовании.

Сашу начало охватывать раздражение:

– У меня не получится. Тем более, мне нужно сходить в сберкассу и заплатить за телефон.

– Отлично! Я могу Вас туда проводить.

– Свет зажегся! Ура!

– Вы хотели в сберкассу.

– Черт с ней со сберкассой. У меня мало времени. Надо работать. Надевайте Вашу куртку, – скомандовала Саша.

– Чтобы не показаться невоспитанным, я сейчас же уеду домой.

– Мне будет спокойнее, если увижу Вас в электричке. Я провожу Вас к вокзалу, – сказала Саша.

– Боже упаси, не стоит тревожиться, – заметил Семен. – А впрочем, буду счастлив, если мы с Вами пообщаемся еще какое-то время.

Они вышли и направились к вокзалу. На улице Саша почувствовала себя гораздо лучше и улыбнулась. Скоро она навсегда позабудет о новом знакомом. Во дворе, на детской площадке, маленький мальчик стоял в большой луже.

– Вова, Вова, сейчас же выйди из лужи! – кричала женщина с балкона.

Вова не пошевелился.

– Вова, я кому сказала?!

– Мама, не мешай мне, я «Титаник», – ответил Вова.

Наверное, Вова представил, как огромный, многопалубный, горящий разноцветными огнями зверь-корабль начинает тонуть, накренившись набок, как кричат испуганные пассажиры, падая в океан, как корабль разбивается на части… и – с силой топнул двумя ногами, изобразив кораблекрушение.

– Давайте немного пройдемся, – попросил Семен. – Как у Вас удобно расположен дом. Вышел и сразу электричка!

– Да, действительно, удобно. Только все слышно. Все шумы. Ну, Семен, желаю Вам добраться без приключений, – сказала Саша, когда они, наконец, подошли к вокзалу.

– Постараюсь. Можно я Вам как-нибудь позвоню или просто нагряну?

– Нет, нет, – испугалась Саша, – не надо. У меня не бывает свободного времени.

– Мы могли бы вдвоем побродить по парку. Я почитал бы Вам свои стихи, – мечтательным тоном произнес Семен. – В свободное время я сочиняю трехстишия, как японцы, но только по-русски.

Саша представила, как Семен читает стихи, хотя и короткие, но долго, без перерыва…

– Так Вы тоже писатель? – с едва уловимой иронией спросила Саша.

– Да, – со скромной гордостью сказал Семен. – Иногда читаю стихи друзьям, знакомым. Кто сейчас не пишет, верно?

Сашу удивила эта мысль. Ей казалось, что пишут совсем немногие, такие, как она, одиночки, для которых писательство – способ выживания, отдушина, нора, в которой они, словно кроты, прячутся от жизни. Предположение о том, что сейчас пишут абсолютно все, приоткрыло для Саши мир, о котором она не подозревала. «Для Ручкина, вращающегося в кругу, где пишут все (в обществе любителей японских трехстиший или где еще?), я то же, что они, и между нами нет никакой разницы», – решила Саша.

– Вы не любите стихов? – спросил расстроенный Семен, поскольку пауза растянулась.

– Совершенно не переношу, – весело ответила Саша. – У меня на них аллергия.

– А разве бывает аллергия на стихи? Вы и Пушкина не выносите?

– Но Вы же не Пушкин! Кстати, пришла электричка! Вот так удача! Счастливого пути!

И Саша впихнула растерянного Ручкина в вагон.

– Я к Вам все-таки наведаюсь как-нибудь! – напоследок крикнул он.

– Боже упаси! – строго ответила Саша и помахала ему рукой.

Теперь, когда Саша снова осталась одна, неожиданно позвонил Курочкин и сказал, что может познакомить ее с одной историей, и Саша поехала к нему, решив добавить в книгу новый эпизод.

– Мама, смотри, какая смешная тетя! – радостно сказал малыш про Сашу в маршрутке.

– Сынок, чем же она смешная? Совсем не смешная. Обыкновенная, – в голосе молодой мамы Саша услышала замешательство.

– У нее смешная шапка!

Саша была в своей любимой бордовой шляпке с перьями. Это была немного необычная, смелая эксклюзивная модель, и Саша с удовольствием купила ее по случаю. «Вообще-то я действительно смешная, – по-другому поводу пожалела себя Саша. – Где это видано, чтобы мужчина от молодой красивой жены ушел к немолодой некрасивой? Почему мне казалось, что он проверяет свои чувства, когда он просто размышлял о том, как меня бросить? Нет, все-таки Борис чуточку любил меня. Как он смотрел на меня, как бывал внимателен! Даже посуду мыл, смешно повязав передник.

Мужикам подавай красоту, молодость… Налаженный быт. Борщ. А я никогда не варила борща и не знаю, что в него кладут и в какой очередности. У людей – дети, внуки у некоторых. Что ж, меня ждет сиротливая старость, я обречена на одинокий финал. Может, завести кошку, как у Арзумова? Алексей занятный, с ним интересно, но такого я любить не могу. С ним можно говорить… Он рассказывал, что Гумилев полагал одиночество – способом до конца постигнуть самого себя: «Чужая жизнь – на что она? Свою я выпью ли до дна?» Действительно, для чего Саше это множество чужих жизней, когда она не в состоянии разобраться в собственной? «Любить Арзумова нельзя. Мы с ним слишком одинаковые. Для любви нужна разность. Недаром говорят: найти свою половину. Борис был на меня не похож, потому меня так тянуло к нему. Нас всегда тянет недоступное, то, что мы сами не в силах создать», – думала Саша, направляясь к Курочкину.

Говорили они недолго. Курочкин не слишком многословен. «Как жена с ним общается?» – подумалось ей. Впрочем, она чувствовала: Курочкин славный. Что ему оттого, что она напишет свой роман и добавит в него новый эпизод; тратит же он на нее свое время, а мог бы к жене с дочкой поехать поскорее! Пахнет от него дешевым табаком. Но… хорошие глаза. Ни рожи ни кожи, а начнет говорить – и понимаешь: перед тобой человек замечательный.

Гошина премьера

– Лерочка, ты меня задушишь, – говорил Гоша жене, цеплявшей ему на шею то бабочку, то галстук. Но Лера была неумолима.

– Гоша, ты хочешь выглядеть как композитор или как безработный?

– Некоторые безработные ой-ой как смотрятся! Ты видела нашего соседа Шурика?

– Начихать мне на Шурика! Стой, как человек!

Лера продолжала развивать бурную деятельность уже несколько дней. То подшивала Гоше брюки, то крахмалила Вене и Гоше рубашки. Гоше казалось, что у нее кончатся силы. На премьеру из Израиля приехал Гошин родной брат Леня. «Я должен увидеть это своим собственными глазами и услышать собственными ушами», – сказал он маме, провожавшей его в аэропорту. Братья обнялись. Они не виделись три года. Леня походил на Гошу, только внешне был привлекательнее, выше и шире в плечах.

– Осторожно, Леня, ты помнешь ему рубашку! Я тебе говорю! – возмущалась Лера, но братья ее не слушали.

Сама Лера стояла в вечернем наряде, специально сшитом для столь торжественного случая. Платье цвета ярко-зеленой травы ей удивительно шло, несмотря на кричащий, буквально бьющий в глаза тон. Его заказывали у самой заурядной портнихи, знакомой Лериной знакомой, но Лера им все равно гордилась. Правда, вырез был довольно смел, но когда проявлять бесстрашие, как не в день триумфа мужа? Лера надела блестящие туфли на высоком каблуке, которые не носила лет с девятнадцати. Туфли были, конечно, совсем не те, что в молодости, и Лера принесла их в «Октябрьский» в специальном пакете, чуть не позабыв переобуться в гардеробе. Шагала она несколько тяжеловато, переваливаясь с ноги на ногу, хотя у нее не было лишнего веса, просто Лера не привыкла к тусовочно-светской жизни и ощущала неловкость, оттого что на нее будет смотреть много народу.

После того как над Лериной головой поколдовал парикмахер, довольно взглянув на себя в зеркало, Лера подумала: «Это то, что нужно». Укладка немного состарила Леру, но ее голова выглядела празднично, и Лера, периодически на всякий случай поправляя застывшие по команде, уложенные аккуратными одинаковыми лакированными колбасками и заколотые шпильками с искусственными жемчужинами блестящие волосы, испытывала смешанное чувство ликования, робости и волнения.

Веня был тоже хорош в смокинге и бабочке. «Если бы меня в эту минуту увидела Таня…» – подумал он, представив, как улыбающаяся Таня стоит рядом с ним. Он перестал надеяться, что Таня когда-нибудь вспомнит о нем, но ему было не о чем помечтать… Еще Вене хотелось добиться всех мыслимых вершин в науке. Лера считала, что быть биологом неперспективно, что у Вени никогда не будет денег, потому что вместо того, чтобы их делать, он посвятит себя научным ценностям, но Веня сказал:

– В крайнем случае, – объяснял он матери незадолго до премьеры отца, – я закончу еще один институт, для зарабатывания денег. Без биологии мне неинтересно. Мама, да на ней же все держится!

Гоша с ними не спорил, ему было некогда. Он нервничал. На премьеру своего мюзикла Гоша пригласил Светлану. Ему хотелось поразить ее. «Вот она услышит и поймет, что это все о нас, о ней, – думал он. – Она не останется равнодушной, у нее такая тонкая, музыкальная душа!»

В зале Светлана встретилась с Пономаревым. То ли об этом позаботился Гоша, то ли так их рассадила Судьба, их места оказались рядом. Им было о чем поговорить: Наташа собиралась замуж и слышать не желала об отсрочке свадьбы. Пономареву хотелось обсудить это со Светланой. Возникла какая-то неувязка, спектакль не начинали.

Пономарев стал вспоминать, как он узнал о Наташкином замужестве. В тот день дочь пообещала заехать к нему. Это было целым событием: Наталья нечасто баловала отца своими визитами. «Может, ей нужны деньги?» – подумал Александр Николаевич, заглядывая в бумажник. Денег у него свободных не было: сначала покупка квартиры и ремонт, потом ему пришлось заплатить за сложный ремонт машины, да и постоянные Наташины расходы… Но он был все равно рад, что есть причина, по которой Наталья навестит его.

Пономарев поцеловал обнявшую его дочь. От Наташки пахло какими-то незнакомыми духами. Она была в яркой пестрой кофточке и в полосатых белых брючках в обтяжку.

– Пап, у меня новость. Я замуж выхожу, – сообщила Наташа безо всякой подготовки, весело глядя на отца.

– Как замуж? Ты же еще маленькая! – вырвалось у Пономарева.

– Папочка! – засмеялась Наташа. – Я выхожу замуж, его зовут Сева. Я собираюсь тебя с ним познакомить, и он сегодня сюда придет. Но мне хотелось сначала подготовить тебя, а потом уж…

– Считай, что ты меня слегка подготовила. Кто же он? – спросил смущенный Пономарев безо всякого энтузиазма.

У него в голове не укладывалась мысль о том, что его Наташка достанется какому-то там Севе. И имя Александру Николаевичу сразу не понравилось. Он сразу представил себе невзрачное и бездарное Нечто. Его красавица дочь и и коварный похититель… Сердцеед… Прелюбодей… Авантюрист…

– Как к твоему замужеству относится мама?

– Какая разница, как воспринимает это мама? Она никогда не знала жизни. Сева подходит мне. Он милый и состоятельный, папочка. Обожает меня. Тебе не придется меня содержать, ты должен быть доволен!

– А твой мальчик, с которым ты встречалась в школьную пору…

– Миша? Какой он муж? Он бедный студент. Нет, папочка, я все продумала, и Сева то, что нужно.

Пономарев совершенно растерялся, не знал, что сказать. Как он состарился! У него дочь невеста! Не спрашивает его согласия. Все решено. Может, и правильно? С какой стати он требует к себе уважения? Ушел из семьи. Синие глаза его заблестели обидой. Александр Николаевич опустил голову и спрятался в свою бороду, потом в задумчивости поднял глаза на дочь и закурил. «Дай бог, чтобы этот Сева не оказался прохвостом!» – подумал он и нахмурился.

И вот Пономарев смотрит на Севу. Коротко подстрижен по моде. Высокий, но плотный, в теле. И какое-то каменное выражение лица. Пономарев не почувствовал ни тепла, ни приязни. Они пожали друг другу руки. Сева говорил с каким-то акцентом. «Не русский он, что ли? – подумал Пономарев и сам осадил себя: – Какая разница? Просто все-таки странно, какой неприятный акцент». Наташа объяснила, что это у Севы привычка такая: он долго жил и учился за границей, в Европе. Собственно, обсуждать было особенно нечего. Сева известил Пономарева, когда и где состоится бракосочетание. Все уже решено.

– Что ты волнуешься? – сказал Медведев, услышав о свадьбе. – Практичная она у тебя. Не за кого попало замуж идет, а за человека, устойчиво стоящего на ногах. Только говорят: «с милым рай в шалаше». На деле люди разбегаются в разные стороны, потому что устают от трудностей. Твой Гоша все время сводит концы с концами. Все крутятся, кто как может. А этот молодой человек отлично материально обеспечен, значит, он умница…

– Или прохиндей. Наташка еще так молода! Просто мне грустно, – ответил Александр Николаевич, вздохнул и сконфуженно опустил голову.

Зазвучали первые такты музыки, и Александр Николаевич отвлекся от неприятных воспоминаний, стал смотреть на сцену и постепенно увлекся. Светлана тоже превратилась в слух. Веселые, шутливые номера чередовались с лирическими; ей казалось, что Гоша сообщает что-то важное и помогает понять, как ей следует жить дальше. Она целиком сосредоточилась на музыке. У Светланы даже защипало в носу, потому что она вспомнила свою юность, Пономарева, худенького, застенчивого, неразговорчивого мальчика, и себя, студентку-отличницу с русым хвостом, перехваченным большим кремовым бантом, сделанным из маминого газового шарфа. Еще она подумала про то, как похож Алеша на Гошиного Путешественника, и слезинки побежали по ее щекам, но она тут же испугалась, что потекут глаза, старательно накрашенные в честь премьеры, и постаралась взять себя в руки. Для этого надо было сосредоточиться на смешном, но ничто смешное, как назло, не лезло в голову, зато вспоминалось самое сентиментальное, слезы катились по лицу, нос потек, и Светлана некрасиво зашмыгала. Пономарев протянул ей платок. Она смущенно отмахнулась и достала свой.

Александр Николаевич пришел в неподдельный восторг не только от Гошиной музыки, которую он уже не раз слышал фрагментами в исполнении своего друга (Александр Николаевич считал Гошу настоящим талантом), но и от всего обилия современных премудростей, огней, теней, декораций, танцев, грима, переодеваний, пестроты костюмов. Особенно понравилась Пономареву актриса, исполнявшая роль зарубежной возлюбленной Путешественника. Она так пела, что у Пономарева глаза стали синими-синими (даже в темноте это заметила Светлана). После премьеры он два дня пытался, хотя и безуспешно, напеть навязчивый красивый мотивчик.

Наташа Пономарева сидела поодаль, в стайке молодежи. Ее жених на премьере не присутствовал, видимо, занятый важными делами. Она и ее любимая подруга Оля, тоже студентка и модница, были в зале, пожалуй, ярче и красивее всех (это особенно бросалось в глаза в антракте, когда публика высыпала в фойе). Наташе невероятно шло открытое бирюзовое платье без рукавов, на которое она, несмотря на духоту, накинула белый шелковый палантин с кистями, снизу доверху вышитый вручную диковинными цветами. Часть волос была заколота, другая – прекрасными волнистыми прядями ложилась на плечи. Наташа смотрела на сцену не восторженно, как мать, а слегка надменно, с легкой иронией, словно ей уже показали все самое изысканное на свете и ничто не могло ее удивить. Она улыбалась иногда, когда музыка была особенно выразительна, но ее эмоции ни разу не вышли за пределы, установленные внутренним дирижером.

На Наташу со своего места восхищенно иногда посматривал Веня, старый ее приятель, к которому Наташа относилась снисходительно: он был сыном дяди Гоши и другом детских игр, но оба отлично понимали, что детство закончилось, совместные игры и шалости тоже: слишком разными были их взгляды, интересы и пристрастия. Веня казался Наташе ребенком, хотя был моложе всего на год. «Веня похож на своего отца, – считала Наташа, – тоже из породы чудаков, которые если что-то втемяшат в свою голову, так уж на всю жизнь». Такие люди были любопытны Наташе. Конечно, без таких юродивых многого бы просто не существовало: поэзии, музыки, развлечений, которые она обожала; но Наташа испытывала ощущение комфорта с людьми другого рода. Не то чтобы Наташа была лишена артистического чувства, но оно у нее подчинялось другим эмоциям, развитым в большей степени. Она могла часами любоваться своими аккуратно подкрашенными глазами, тем, как сегодня удачно наложен грим; она наслаждалась дорогим перстнем с крупным бриллиантом, который подарил ей ее будущий муж и многим еще. Да, мне любопытно и это, словно говорило ее лицо, чуть порозовевшее от духоты многолюдного зала, но завтра я посвящу себя не менее важным вещам: занятиям на теннисном корте, встрече с массажисткой, потом с известным на всю Россию модельером, чтобы на вечеринке в модном клубе блистать, распустив пряди прекрасных, слегка завитых волос, чтобы очаровывать всех подряд.

Лера сидела со значительным лицом и каждую минуту сознавала: все, что происходит на сцене, создано ее талантливым супругом. Она ощущала этот вечер своей вершиной, своим триумфом и была совершенно счастлива. Лера едва вслушивалась в давно знакомые ей звуки музыки и почти не видела происходящего на сцене.

Она знала: сбылась ее мечта, скоро, уже совсем, совсем скоро у них будет возможность купить новую квартиру, где у каждого будет своя комната, и в особенно выразительные моменты, когда оркестр играл «con santimento», Лера воображала себя в новой квартире, на мягком бордовом велюровом диване, с чашкой свежезаваренного черного цейлонского чая, увлеченно глотающей новый любовный роман.

Сам композитор, казалось, готов был умереть от волнения. Никто не подозревал о его переживаниях. Артисты делали свое дело, публика наслаждалась их игрой и пением. Гошины нервы были обнажены. Его курчавые волосы сегодня особенно стояли торчком, и весь воздух вокруг Гоши был наэлектризован, как будто композитор был связан с осветителями и всей иллюминацией зала особыми проводками, идущими прямо через его сердце, бившееся учащенно и «con fuoco»11
  Пламенно (итал.)


[Закрыть].