Читать книгу "Игра воображения. Роман"

Часть четвертая

У Александра Сергеевича

Во время большой перемены педагоги обсуждали очередной милицейский сериал; Инга Витальевна вошла в учительскую, и разговор тут же переменился. Все оглядывали ее с ног до головы. Она была в новом светло-розовом костюме с ярко-розовой модной сумочкой в тон. Костюм коллегам понравился, он, вправду, необыкновенно шел Инге и делал ее моложе.

– Инга Витальевна, когда же Вы нас пригласите на Ваш творческий вечер?

– Во вторник. Представляете, сам Куковицын лично будет!

– Кто это? – спросила Ироида Ивановна.

– Дорогуша, вы не знаете, кто такой Куковицын?! В каком веке Вы живете?! «Инга, ради тебя я готов отменить два своих сольных концерта!» – поклялся мне он. Еще собирается быть Рафаэль Рабеловский, сочинивший на мои стихи цикл романсов «В цветистом воздухе пригож и ясен взор мой…». В общем, программа вечера обещает быть насыщенной и увлекательной. И еще шампанское.

Спустя пару дней Инга сообщила:

– Завтра у меня вечер в доме Александра Сергеича, на Мойке. Приглашаю всех желающих. Цена на билеты символическая. К тому же, не забудьте, господа, вас ждет шампанское, много музыки и моих стихов. Не пожалеете. Светлана Яковлевна, дорогуша, вы, конечно, пойдете?

Светлана подумала об одиноком вечере дома, у телевизора, и сказала:

– Я с радостью.

– Уже месяц репетирую. Мои произведения будут исполнять и настоящие артисты, – сказала Инга, предвосхищая свой грядущий триумф и закатывая глаза. – Господа, народу может быть много, советую прийти пораньше.

Инге безумно хотелось произвести впечатление. Собственно, ради этого она хлопотала уже целый месяц, вися на телефоне и обзванивая нужных людей. Все должны были понять, что Инга – звезда первой величины на современном поэтическом небосклоне.

– Анна Ивановна, как Вы думаете? Мне пойдет лиловое?

– По-моему, Вам все идет. Вы так элегантны, Ингочка! – заискивающе улыбнулась Анна Ивановна, сморщив нос. Ее глаза превратились в две узкие щелочки.

– А Вы как думаете, Светлана?

– Светлана Яковлевна сегодня не в настроении, – заметила Анна Ивановна и неодобрительно посмотрела на Светлану.

– Решено. На вечере я буду в лиловом. Или в красном. Это неожиданно и, по-моему, смело, современно! Как моя возвышенная, образная, яркая поэзия! Конечно, на такие торжества принято приходить с цветами, – на всякий случай предупредила Инга с достоинством, опустив глаза.

На следующей перемене Анна Ивановна уже собирала деньги на букет для Инги.

Инга Витальевна, вспомнила Светлана, всегда говорила «Александр Сергеевич», в подражание Бродскому, желая подчеркнуть, что она с Пушкиным «на дружеской ноге».

Уроки шли тяжело. Ни детям, ни Светлане не удавалось полностью отрешиться от реальности, перенестись в иное историческое пространство и осмыслить значительный рост крупной мануфактурной промышленности России в первой четверти 18 века.

– Муравьев, закрой рот, – сказала Светлана.

Дети засмеялись. Светлана не надеялась, что Муравьев замолчит, хотела дать понять остальным, что она хозяйка положения и ей нельзя безнаказанно мешать. Но Муравьев был в настроении говорить, а Светлана не могла «отключить» его микрофон.

– За первую четверть 18 века было построено около двухсот мануфактур…

– Коробов, вытащи изо рта жвачку. Не могу разобрать ни одного слова из твоего ответа!

– Я уже вытащил, еще в начале урока. Это не жвачка – это конфета. Появились мануфактуры по выработке парусного полотна, канатов, сукна… Много текстильных мануфактур возникло в Москве.

– В каких целях правительство Петра I содействовало развитию мануфактур? – спросила Светлана.

Коробов надолго задумался. Ему хотелось показать, что думает он напряженно; мальчик наморщил лоб и сделал, по его мнению, невероятно умное выражение лица.

Светлана терпеть не могла подобных гримас.

– Садись. «Три». О торговле расскажет нам Ворожцов.

– Я не готов.

– А когда ты был готов?! Напомни, мне, пожалуйста! – сказала Светлана и тут же гневно произнесла: «Петрушкина, здесь не парикмахерская! И не салон красоты!»

Недовольная Петрушкина закончила причесываться, свинцовым взглядом ударила учительницу, желая дать понять, что ничего лестного о ней не думает, и убрала расческу в парту, предварительно еще раз внимательно посмотрев на себя в зеркало.

«Петрушкина накрашена и причесана. Не то, что я, – подумала Светлана. – У Петрушкиной не лицо, а произведение искусства. Но почему она это делает на моем уроке?! Безобразие! Впрочем, ее можно понять: способностей к наукам у девочки нет, а брать „задницей“, как другие трудяги, она не хочет, видимо, беспокоясь за цвет лица после умственного переутомления. Ее давно бы оставили на повторное обучение, но есть учащиеся и похуже, поэтому Петрушкину переводят из класса в класс». Светлана начала машинально рисовать на листочке замысловатый многоугольник. Сидящий на первой парте Сидоров с любопытством уставился на рисунок. Урок подходил к концу…

Вечером Светлана стала прикидывать, что надеть завтра на Ингин вечер. Слишком наряжаться ей не хотелось, но идти в том, что она ежедневно носила на работу? Она приготовила легкий костюм в неброских тонах, который два года назад подарил ей муж, и шелковую блузку золотого оттенка, необыкновенно шедшую к ее белокурым волосам. Открыла шкатулку с украшениями. Перед сном Светлана почитала роман Александры Соловьевой – «Лицо любви»: его принесла Светлане Алла, а Алле дала ее сменщица. Книга сначала не понравилась, но потом роман увлек Светлану. В нем сквозила непритворная женская боль, слышались тоска по любви, мечта о счастье, и героиня немного напомнила Светлане Аллу. Светлана дошла до какой-то эротической сцены и захлопнула книгу. Не стоит ей читать этого на ночь!

Инга, в роскошном ярко-красном бархатном пиджаке, в белой блузе из парчи с большим кружевным жабо и в черной юбке до щиколоток стояла на высоких каблуках в группе артистов, и застенчивые учителя, одетые в серо-черной гамме, не решались к ней приблизиться. Наконец всех впустили в зал. Екатерина Матвеевна напомнила: когда-то на месте этого зала была конюшня, здесь держали пушкинских лошадей.

Стихи Инги Сапфировой всегда мало связаны с подлинными чувствами, подумала Светлана, слова о любви, но какой-то придуманной, ненатуральной, как будто взяли и вместо настоящих бриллиантов вмонтировали в фальшивую оправу поддельные камни, но выставили их на витрину по цене драгоценных. Инга была явно довольна собой, своим «следом в истории» и в памяти осчастливленных современников, но читала она несмело, голос ее слегка дрожал, она волновалась. Кроме того, в ее интонации отсутствовал напев, который всегда есть в чтении настоящего поэта. Так по голосу, по необычному подвыванию, чуточку в нос Светлана впервые узнала голос одного любимого поэта. Светлана «выключилась» и стала думать о чем-то своем, а вернулась в реальность, только когда услышала аплодисменты. Громче всех хлопала Анна Ивановна и кричала «Браво!». Потом вышла певица и громко заголосила:

 
На скамейке одной мы, прижавшись, сиди-и-им,
Ты сирень протянул – соблазнительный ды-ым…
 

Светлана поморщилась: голос был тонкий, лишенный тепла. Светлана вообще не любила высоких женских голосов. Певицу сменил тенор. Он сел к роялю, уверенно нащупал клавиши, заиграл и запел что-то грустное, отчего у старушки, сидящей неподалеку от Светланы, на глазах появились слезы. Певцу хотелось, чтобы его голос пленял, но Светлане показалось, что певец слишком старается. В самом деле, в романсе или в песне смысл стихов почти не доходит, заглушается музыкой, и спеть можно все что угодно и растрогать до слез.

Номера сменяли друг друга. Затем Инга сказала:

– Друзья! Я благодарю вас, что вы пришли на мой творческий вечер. На прощание мне хочется прочесть вам еще одно стихотворение. И она начала читать что-то о Вечности, о млечной тропе мироздания. Светлана вспомнила, что этот эпитет, кажется, она встречала где-то у Блока. Были строки еще про Ингино одиночество среди звезд, и Светлана догадалась, что Инга хотела сделать акцент на непреходящем значении своего неувядаемого таланта. Светлана представила Ингу Витальевну в ее ярко-красном пиджаке где-то в высоком небе, около Млечного пути, такую парадную, маленькую, и ей сделалось жаль Сапфирову.

Как только Инга перестала читать, в зале зааплодировали. Анна Ивановна опять дважды крикнула «Браво!» Потом Инге подарили цветы. Потом все пили кисловатое шампанского из одноразовых стаканчиков. Народ не спешил расходиться.

– Здравствуйте! – услышала Светлана. – Помните, Гоша Бергштраух нас знакомил около года назад у Ахматовой? – поздоровался Алексей Арзумов.

– Добрый вечер! – удивилась она. – Не думала, что Вы посещаете подобные вечера.

– Я и не посещаю. Перепутал день своего выступления. А Вы?

– Инга Витальевна работает со мной в одной школе, – объяснила Светлана. Она пригласила, а мне не хотелось сидеть дома, и я пришла.

– Приходите сюда завтра на мою лекцию о Пастернаке.

– Спасибо. Если разделаюсь с делами, – ответила Светлана, еще не решив, пойдет ли, хотя Арзумов был ей очень симпатичен.

– Вы где живете? Вам в какую сторону? – спросил он, ласково глядя прямо в глаза Светлане.

– Мне в метро.

– И мне в метро.

Светлане хотелось пойти с ним, но она почему-то смутилась и ответила:

– Неудобно, надо подойти к Инге.

Арзумов вежливо ретировался. Надо сказать, Инга была окружена целым сонмом весьма разношерстной публики, так что она не заметила бы, если бы Светлана не подошла к ней. Зал состоял из ее знакомых и друзей, и знакомых ее знакомых. Какие-то бородато-усатые мужчины артистической наружности с претензией на изысканность подходили поцеловать ей руку. Пожилые женщины, божьи одуванчики, посещающие от скуки множество подобных чтений, хотели стряхнуть с себя старость и взять у Инги автограф. Светлана вышла из музея и во дворике наткнулась на Арзумова, с кем-то беседовавшего. Завидев Светлану, он энергично пошел ей навстречу и сказал обрадованно:

– Вы все-таки идете! Не возражаете, если составлю Вам компанию?

Светлана смирилась. Сама судьба свела ее с этим человеком!

Казалось, Арзумов все дорогу должен ругать на чем свет Ингу и ее творчество, но он заговорил совсем о другом:

– Я Вас запомнил тогда, в доме Ахматовой. У Вас было такое лицо… Ваш взгляд помог мне поверить в аудиторию.

– Вы, когда выступаете, рассказываете для кого-то одного или для всех?

Арзумов улыбнулся и потер гладко выбритый подбородок.

– Для всех, конечно, но для меня слушатели не масса, а множество единиц, я ловлю внимание каждого и стараюсь не упустить до самого конца. Иногда это удается лучше, иногда хуже. Если Вы завтра не придете, мне будет трудно выступать, – вдруг закончил он. – У Вас есть понимание, а оно есть не у всех. Видите ли, люди считают стихи чем-то необязательным, трудным, непонятным. Для меня стихи – это моя жизнь, – сказал он, и это прозвучало просто, как будто он говорил о чем-то бытовом, как сахар и спички.

Они подошли к метро. Оказалось, Арзумову надо ехать до «Автово», а Светлане – до «Чернышевской».

На лекцию вечером следующего дня Светлана пришла. Арзумов увидел ее и обрадованно кивнул в знак приветствия. Светлана огляделась. Сегодня в том же зале собралась несколько другая публика. Говорил лектор блестяще, Светлана по-настоящему увлеклась. Потом зазвучал голос самого Пастернака в архивной записи, разысканной Л. Шумовым, и Светлану потрясло звучание его молодого захлебывающегося голоса. Это была какая-то домашняя запись. За столом сидели друзья и близкие, Пастернак, возможно, выпив вина, читал стихи, а кто-то из женщин восклицал: «Великолепно! Великолепно!» Светлана вспомнила пастернаковскую дачу в Переделкине: она ездила туда с Александром Николаевичем однажды летом, во время отпуска. Как мало жизнь Пастернака была загромождена вещами! Светлана вдруг представила скудно обставленную дачу, щедро озаренный солнцем пустой пастернаковский кабинет. Этот необитаемый дом теперь лишен очарования: поэт никогда не сядет за свой стол, а фотографии на стене не оживят скромного жилища. Вокруг дачи разбили огород, и Светлане это хозяйствование показалось нелепым и кощунственным. Огород есть, а Пастернака нет. Только солнце, празднично играющее в окнах мансарды…

Арзумова окружили хорошенькие студентки, кто-то задавал вопросы. Публика расходилась не торопясь. Светлана вышла из зала и медленно побрела по аккуратному, ухоженному дворику Пушкинского музея. Ей было немного грустно оттого, что она не дала Арзумову своего телефона, что не умеет кокетничать, как Инга…

Наступали неминуемые экзамены, и Светланино время заполнилось подготовкой. В пятницу, на выходные, она съездила к маме (та простудилась, надо было привезти лекарства). Мама ворчала, что не следует тратить столько денег на лекарства, от которых, возможно, не будет толку. Она всегда старалась сберечь Светланины деньги. Светлана подарила маме электрический чайник. Мать, желая сэкономить электричество, выключала кнопку чайника сама, как только слышала побулькивание. Светлана долго пыталась объяснить, что так вести себя бессмысленно: чайник сам знает, когда выключиться; но мама была неумолима.

– Ради бога, Светлана, не вмешивайся! Лучше расскажи мне про ребенка.

– Наташка растет, как трава. Надо заглянуть к ней в дневник. Уже не помню, когда я это делала в последний раз. Я занята чужими детьми. На Наталью времени остается немного.

– Она у тебя хоть читает?

– Видела у нее роман Бальзака на французском. Еще комедии Шекспира по-английски. Что касается русской классики… Наверное, только по школьной программе.

– Что же ты не следишь за ее чтением?

– Ах, мамочка, всего не успеть! И я для нее не авторитет.

– Как жаль! Я надеялась подарить ей мое собрание сочинений Лескова!

– Лескова она вряд ли осилит. Когда приедет, попробуй поговорить с ней о Лескове. Может, у тебя получится.

Наташа растет

Наташа знала про себя, что красива. На нее заглядывались многие мальчики школы. Мишу она выбрала потому, что он один умел по-человечески целоваться. Наташе нравились его черные усики полосочкой. Подруга Наташи, Оля, правда, говорила, что у Миши неприлично кривые ноги, но Наташа этого не заметила. В конце концов, если немного кривые, он же не женщина! Миша хорошо учится, с ним не стыдно показаться на школьной дискотеке.

– Мамочка, познакомься, у нас гость. Это Миша, мой одноклассник. Мы занимались геометрией. У нас контрольная завтра. Годовая.

– Здравствуйте. У Наташи есть трудности, и она попросила меня ей помочь.

– Значит, ты у нас отстающая? И давно?

– Давно. То есть не очень давно! Ты не беспокойся, Миша замечательно все объясняет и, главное, доходчиво.

Светлана поняла: геометрия не более чем предлог. Испугалась. Может, они уже не только теоремы доказывают. Изучают другие, более интересные вопросы на практике. О боже! И не спросишь прямо. А почему, собственно? Вот накормлю ее и спрошу, что и как.

– Наташа, Миша очень тебе нравится?

Наташка не успела подготовиться.

– Нравится, в общем.

– И чем?

– Ну, мам, ты так в лоб спрашиваешь! Ты всегда можешь сказать, чем тебе симпатичен человек?

Светлана задумалась:

– Допустим, не всегда.

Вот видишь! И я не могу.

Светлана замялась. Но потом решилась и произнесла:

– Вы уже целовались?

Наташка рассмеялась. От ее смеха Светлану бросило в дрожь. Она смеется, значит, поцелуи – пройденный этап.

– Откровенность за откровенность. Мне тоже интересно, у тебя есть любовник?

– Наталья! Что ты себе позволяешь! Я не обязана перед тобой отчитываться!

– Но ты же хочешь знать обо мне все!

– Ты моя дочь! И меня тревожит твоя судьба! Можешь успокоиться! Я ни с кем не встречаюсь.

– А с кем это ты прощалась в метро? Аленка Потапова видела тебя с каким-то типом.

– Это не тип. Знакомый. Я… перекинулась с ним парой слов.

– Понятно. Он тебе свидание назначил?

– Глупости. Простились и все. Теперь твоя очередь. Ну?

– Мам, ты не думай, я уже знаю, откуда дети берутся и все такое, ты не беспокойся обо мне. Что я, дура, что ли? Ну, поцеловались разок-другой? Что же мне, в отстающих ходить? Другие уже не с первым целуются и еще другие вещи…

– Наташа, я хочу, чтобы ты всегда осмысливала свои поступки.

– Я осмысливаю. И вообще, я уже все знаю, не надо мне ничего объяснять. Слава богу, не маленькая. Что же мне в старых девах сидеть?

Светлана расхохоталась.

– Ты чего смеешься? – обиделась Наташка.

– Какая же ты старая дева? Ты юная, красивая девушка, у тебя вся жизнь впереди!

– Да, всех женихов расхватают, и останусь я одна!

– Ты так боишься одиночества?

– Конечно, боюсь. А ты не боишься? Разве тебе хорошо одной? Без папы?

– Видишь ли, все это не однозначно.

Я не могу жить твоим умом. У меня своя жизнь, и я должна узнать в ней все сама! Что ж, наверное, будет и разочарование. Хотя мне верится, все сложится отлично! Мам, по-моему, он от меня без ума-а! И он мне нравится.

– Только, пожалуйста, не торопись быть взрослой! Наташка! Побудь школьницей!

– Наверняка этого я тебе обещать не могу, но я подумаю…

И это ее дочь! Чтобы урвать «жениха», она готова раньше времени перейти в разряд девушек «с опытом». Что делать? Сексуальная революция. Может быть, надо было сказать: «„Наташа, если тебе захочется переспать с мальчиком, не стесняйся, приводи его к нам. И не в подъезде или в школьном туалете, а дома, в нормальных условиях“. Запретный плод сладок. Надо это обдумать. Жизнь меняется, в конце концов, должна и я мыслить современно. И хорошо бы поговорить с этим Мишей», – размышляла Светлана.

Наутро перед школой она сказала Наташке:

– Я подумала о нашем вчерашнем разговоре. Ты, пожалуйста, не стесняйся, приводи Мишу к нам, когда захочешь. Время сейчас холодное, чем стоять по парадным… Целуйся с ним, сколько хочешь. Надо, в конце концов, с кем-то учиться целоваться. Только, пожалуйста, если ты такая взрослая…

– Поняла, поняла! Мы за безопасный секс! – радостно сказала Наташка (у Светланы все внутри похолодело). Дочь подбежала к матери и обняла ее за шею.

Для виолончели с любовью

Василиса начинала подумывать, чем она займется после окончания университета. Конечно, она могла бы не работать, Арзумов советовал идти в магистратуру; Василиса колебалась: она не могла сказать, что жаждет осчастливить человечество научными открытиями. Она могла бы работать в какой-нибудь школе, как Светлана Пономарева, но Василиса не видела в себе педагогических способностей. Василиса знала, что скажет Арзумов. «Какая разница, что он скажет? – мысленно возразила себе она. – Арзумов, как поэт, не знает жизни. Его счастье, что живет один, без жены и детей. Если бы ему пришлось заботиться о них, он бы экстренно забыл про всех поэтов и пошел разгружать машины на рынке. Нет. Я преувеличила. Пошел бы, но в перерыве читал бы грузчикам Гумилева. Они бы слушали, открыв рты. О быте он старается не вспоминать. Василиса намеревалась зайти в школу: конец учебного года: на родительском собрании Борис не был; связь со школой лежала на ее плечах, хотя этому не раз удивлялась классная руководительница. Здесь она сразу увидела Светлану Пономареву. Они не встречались, кажется, с вечера в доме Ахматовой. Обе тотчас вспомнили тот день, но по разному поводу. Для Василисы драгоценно было все, что связывало ее с Арзумовом – Светлану пронзило напоминание о полном крахе ее семейной жизни. Василисе показалась, что Светлана похудела и подурнела, у нее был вид женщины, целый день занятой трудной работой. Глаза Светланы были подведены, но губы, накрашенные с утра, она уже съела, а накрасить заново ей было некогда. Это удивило Василису, постоянно носившую в сумочке целый набор косметики.

Катина классная руководительница, Серафима Сергеевна, Василисе не нравилась. Катька тоже недолюбливала ее: у нее всегда были доносчики, от них она узнавала почти все классные секреты. Страшная зануда, педагог старой закалки, раньше она преподавала в начальной школе, но потом, когда часов стало меньше и началось сокращение, ее «перебросили» на ОБЖ. Классная не следила за собой. Все передние зубы у нее были покрыты желтым налетом, она ходила в мятой юбке, в кофточке с пятнами, а на пиджаке у нее висела сломанная пуговица. К тому же пол-урока классная тратила на то, чтобы отчитать прогульщиков, на предмет ОБЖ оставалось минут двадцать. С учеников же спрашивалось, будто им объясняли весь урок, да еще на самом высоком уровне, с привлечением современных технических средств. Кто шарил по Интернету, разыскивая дополнительный материал, кто рылся в газетах.

– Катя никогда не станет профессионально заниматься математикой, нам хватит по математике обычной тройки. Мы не гонимся за оценками, – попыталась объяснить Василиса.

– Вы не гонитесь, а у нас в классе успеваемость хромает. Надо учиться без троек. Вообще, я рассчитывала поговорить с ее отцом. Почему он никогда не ходит в школу? Насколько я знаю, он мог бы нанять для дочери частных учителей!

– Я думаю, мы сами решим, как нам распорядиться нашими деньгами, – спокойно сказала Василиса.

Классная поняла, что с этой «фифой» каши не сваришь, и поспешила распрощаться.

Дома Василису ждал Костин звонок. Он говорил только о дочери.

– Моя радость! Прийти домой, взять ее на руки, обнять. Ради Ляльки я горы готов сдвинуть!.. А ты чего грустная?

– Дождливо на душе.

– На улице-то распогодилось!

Василиса посмотрела в окно и залюбовалась. Дождь прошел, солнце осветило умытые деревья с голыми ветками, на которых застенчиво пробивалась еле заметная молодая листва. Когда она вышла на улицу, увидела майское солнце и омытые дождем деревья. Афишу:

ЮРИЙ СОСНОВСКИЙ

(виолончель)

Посмотрела на дату: совсем скоро. И хочется пойти!

«Вот не повезло! – расстроилась Василиса, узнав, что в кассе нет билетов. – Я так мечтала послушать Сосновского!» Борис перезвонил жене через пару часов и сообщил: Василиса отправится в филармонию вместе с матерью Пономарева, с Татьяной Павловной и ее мужем.

Народу в Малом зале собралась тьма тьмущая. Татьяна Павловна была с Василисой весьма приветлива (они познакомились перед началом концерта, и Татьяна Павловна показалась ей милейшей петербургской дамой). Мать Пономарева шутила, тепло расспрашивала Василису о Кате, Боре, об учебе и очаровала своей любезностью и тактом. Обе расстались, совершенно довольные друг другом.

Василиса с нетерпением ждала, когда публика займет свои места, и концерт начнется. Неожиданно она посмотрела на место слева от себя и увидела бедно одетого человека, чье лицо знала наизусть. Это был седобородый сгорбленный лысый старик с белой тростью в руках, не пропускающий ни одного концерта, постоянный слушатель, завсегдатай всех вечеров. Если Василиса, бывая в филармонии, не встречала его, она изумлялась. Публика волновалась в нетерпении. Устроителям концерта пришлось добавить дополнительные ряды стульев: концерт Сосновского – всегда событие. Вышел оркестр. Дирижер пролетел на середину сцены. Публика с воодушевлением зааплодировала, и концерт начался. Василиса не сразу настроилась на музыку. Поначалу ее мысль убегала и не слушалась, но потом темпераментная игра музыкантов захватила, и Василиса уже не думала ни о чем, прихотливая мелодия неслась все дальше и уводила за собой. Особенно выразительными были моменты, когда в партии оркестра наступала затишье, и солировала одушевленная певучая виолончель. Затаив дыхание, Василиса следила за развитием музыкальной мысли. В тишине зарождалась мелодия, и развивалась, и росла; казалось странным и непостижимым, что звуки доносят человеческая рука и грудная клетка, вмещающая столько боли и печали. Василисе показалось, что инструмент пел о ее любви, ее тоске. Музыка была так прекрасна, что соединяла весь зал в каком-то умилении. И когда виолончель тонко и едва слышно запела наверху, приближая финал пьесы, зал представлял собой единое целое, как будто благодаря музыке слушатели породнились, сделались другие, добрые, просветленные и прекрасные.

Василиса помнила, как, выступая раньше, несколько лет назад, Сосновский «играл» выходя на поклон: несколько театрально кланялся, театрально раздавал цветы солистам. Но сегодня она заметила в нем перемену. Она не могла бы сразу определить, в чем именно он изменился. «Наверное, Сосновский стал взыскательнее к себе, – рассуждала она уже после концерта. – Он не сделался высокомернее. Новая сдержанность в нем – дань почтительности к публике. А может, к музыке?»

Раздражали только звуки вееров некоторых легкомысленных дам: в зале было очень душно. В антракте Василиса вышла, рассчитывая чего-нибудь выпить, но народу было так много, что можно было двигаться в ту сторону, куда вела уставшая от неподвижности публика. Мелькнуло лицо Татьяны Павловны и пропало. Василисе хотелось, чтобы все уселись на свои места, и концерт продолжился. После концерта публика в упоении аплодировала и не желала покидать своих кресел.

Перед сном Василиса вспоминала Сосновского. Когда встречаешь такую яркую личность, такого музыканта, земные проблемы кажутся смехотворными. Жить надо интенсивно и ради таких минут, как на концерте. Вслед за последним звуком публика переглядывалась от восторга и удивления. Василиса никогда не чувствовала подобного единства в церкви, только в зале, где звучала музыка. «Неужели после концерта те же люди приходят домой и начинают шумно выяснять отношения, греметь посудой, кричать друг на друга? – думала она».

Эмоции переполняли Василису. Она взяла ручку и тетрадку: «Замечательный, выдающийся, талантливый, блистательный, лучший, гениальный, король виолончели… Эти и другие слова постоянно звучат в адрес Сосновского. Любое славословие меньше, чем восхищение. Его лицо живописно, выразительно во время исполнения не меньше музыки, несущейся в зал. Лицо Сосновского являет радость, наслаждение, сложную работу мысли, попытку слухом достать нужный звук из другого, неведомого мира, проявить то, что как бы выносит за пределы земного существования. Его виолончель тянет тонкую, метафизическую звуковую нить, и когда многозначительный голос умолкает, мы утрачиваем открывшуюся таинственную дверь в мир Красоты и Печали, и не можем восстановить состояние воодушевления и восторга, сопутствовавшее удивительному пению.

Вот Сосновский в трио с Тимофеевым и Ивановым: инструменты солируют поочередно, вступают в беседу. Сосновский, улыбаясь, бросает восхищенный взгляд на своего партнера. Вообще, умение восхищаться, любить людей в Сосновском очень велико. Это заметно на сцене, в общении музыканта с оркестром. Уникальность Сосновского-исполнителя заключается совсем не в виртуозности, а в редкости души, в отклике струн сердца на каждый поворот музыкальной мысли».

Еще Василиса подумала о том, что Сосновский из породы открывателей. Часто он исполняет никому не известные, сложные для восприятия вещи. И что происходит со слушателями? Недоумение сменяется аплодисментами. Публика восхищенно проглатывает то, что в другом исполнении не приметила и не оценила бы. Из твоих рук примем и это; раз тебе нравится, должно нравиться и нам. Потом, уже перечитывая свой набросок, Василиса подумала, что в основе журналистики, может быть, и писательства вообще, лежат сильные чувства: восторг, изумление.